Ледяные сердца

      Шатенка была бы рада оказаться где угодно, только не здесь, не в этом полумраке кабинета, напротив человека, которого она презирала всем сердцем. Каждая секунда, проведённая в его обществе, отдавала горечью на языке, но ситуации, увы, вынуждали. Ради команды, ради девочек, ради всего, что она строила, приходилось стискивать зубы и играть по чужим правилам. — Неожиданная встреча, — произнесла она с лёгкой ухмылкой, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без тени того отвращения, что клокотало внутри. — Согласен, — Кирилл развалился в кресле, и вся его поза — откинутая спина, сложенные на груди руки, снисходительный взгляд — кричали о самоуверенности. — Так вы зачем пожаловали?       Он говорил так, будто делал ей одолжение, будто это она пришла просить, а не он должен был отчитываться. Пафос, сквозивший в каждом слове, был почти осязаем. — Что ж, — Лаура скрестила руки на груди, не делая ни шага к его столу. — У нас до сих пор нет спортивного директора. Поговаривают, у нашего спонсора проблемы. У команды не будет проблем с этим всем?       Она смотрела на него в упор, пытаясь прочитать в его глазах хоть что-то — правду, ложь, намёк. Но Кирилл был непроницаем. Он лишь усмехнулся, взял со стола какую-то бумагу, повертел в руках и отложил в сторону. — Ах, точно! — воскликнул он с наигранной бодростью. — Уже завтра будет спортивный директор. Не переживайте, Лаура Альбертовна, всё под контролем. Он начал перебирать бумаги, делая вид, что занят, что разговор для него — пустая формальность. — Насчёт Павла, — добавил он, не поднимая глаз, — не переживайте. Спонсоры у клуба есть. Есть, и ещё какие. Лаура знала, что у Павла проблемы — она чувствовала это кожей, видела по его затянувшимся ответам, по уклончивым фразам. И Кирилл, конечно, знал тоже. Но он прикрывал его. Зачем? Играл в свою игру? Или уже перетянул на свою сторону? — Тогда хорошо, — кинула она ему, словно бросая кость. В этом «хорошо» не было ни капли искренности. — Не смею задерживать, — Кирилл наконец поднял голову и улыбнулся — во все тридцать два зуба, той самой фальшивой улыбкой, от которой у Лауры сводило скулы.       Она смотрела на него и вдруг поняла всё. Поняла, почему он здесь, в этом кабинете, в этой федерации, почему так уверенно сидит в кресле, которое ему никто не давал. — Теперь понятно, почему ты сидишь здесь, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла Лукина. В её голосе не было злости — только холодная, ледяная констатация факта. — Но девочки не виноваты в твоих играх.       Она закатила глаза — демонстративно, с той самой брезгливостью, которую сдерживала весь разговор. Развернулась и вышла из кабинета, даже не взглянув на него на прощание. Дверь закрылась за ней, но в ушах всё ещё звучал этот тихий, самодовольный смех, который она, кажется, расслышала в последнюю секунду. Вот же урод.       Следующий день начался так же быстро, как и вчерашний — серое утро, холодный воздух за окнами, привычная суета перед тренировкой. Но для Лауры и Маши этот день стал очередным испытанием. Они по-прежнему не разговаривали. Обе молчали, обе терзались чувством, что пора бы уже что-то сделать, перешагнуть через гордость, через обиду, через непонимание. Но ни одна не решалась сделать первый шаг.       Маша чувствовала себя особенно паршиво. После всего, что видела — ресторан, Дарью Алексеевну, эту странную встречу у кабинета, — после того короткого, но такого колкого разговора в машине, она не знала, что думать.       Был ли это конец? Она не хотела знать ответ. Боялась его. Но сейчас, на льду, нужно было забыть о личном. Сейчас нужно было выйти и показать, что ты — капитан. А главный тренер — это просто тренер. Не больше. Не меньше. И уж точно не та, от одного взгляда на которую у тебя перехватывает дыхание.       Тренировка началась. Девочки собрались вокруг двух тренеров — Лауры и Жанны, которые что-то объясняли, показывали схемы, разбирали ошибки. Лукина говорила чётко, по делу, не повышая голоса, но в нём слышалась та самая сталь, которую все так хорошо знали. Маша стояла в первом ряду, старательно делала вид, что внимательно слушает, но краем глаза следила за Лаурой. Та ни разу не посмотрела в её сторону.       И вдруг дверь на лёд открылась, и в проёме показались две фигуры. Кирилл Александрович — тот самый, который должен был исчезнуть, — и незнакомый мужчина. Худощавый, с неуверенной походкой и нервным взглядом. — Ну что, всем привет! — Кирилл широко улыбнулся, обводя всех взглядом. Девочки замерли. Кто-то перестал дышать, кто-то удивлённо раскрыл рот. — Это кто не знает, Кирилл Александрович, — Лукина,стоявшая у борта, скрестила руки на груди. — Человек из региональной федерации. — Нифига себе… — выдохнула Лена, и это «нифига» прозвучало как эхо общего шока. — Я тоже так подумал, когда узнал, — Кирилл усмехнулся, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — А я вот чего пришёл. Представляю вам нового спортивного директора — Анатолий Леонидович. Мужчина сделал шаг вперёд, неловко кивнул и пробормотал: — Всем здравствуйте. Голос его был тихим, неуверенным, будто он сам не до конца понимал, что здесь делает. — Значит так, — продолжал Кирилл, жестом собственника обводя лёд, девочек, тренеров. — На днях Анатолий Леонидович выдаст всем контракты. Будете подписывать. Всё по-честному, всё по правилам. Ну а теперь — работайте.       Он ещё раз улыбнулся, кивнул и вышел, уводя за собой нового спортивного директора. Дверь закрылась, но напряжение, повисшее в воздухе, не рассеялось. — Какого хрена? — тихо, но очень выразительно произнесла Жанна, и в её голосе слышалось то же недоумение, что застыло на лицах девочек.       Главный тренер молчала. Она смотрела туда, где только что стоял Кирилл, и в её голове уже складывался новый пазл. Новый спортивный директор — «свой человек»? Или очередная марионетка? — Продолжаем тренировку, — сказала она наконец, возвращая голосу привычную твёрдость. — У нас мало времени. Девочки нехотя разошлись по своим местам, но мысли их были уже не о комбинациях и передачах.       В кабинете, куда Кирилл привёл Анатолия Леонидовича, было светло и просторно. Спортивный директор — новоиспечённый, с ещё не остывшей печатью на документах — стоял у окна, рассматривая вид на льдовую арену. — Ну что, как тебе тут? — спросил Кирилл, развалившись в кресле и закинув ногу на ногу. — Неплохо, — Анатолий Леонидович поправил волосы — жест нервный, выдающий неуверенность. — Неплохо? — Кирилл фыркнул. — Да конечно. — Он подошёл к окну, встал рядом, глядя на знакомую картину . — Ай, любимый вид. Люблю это.       Повисла пауза. Анатолий Леонидович, явно чувствуя себя не в своей тарелке, решился: — Может, махнёмся? — спросил он, имея в виду что-то своё. Кирилл резко повернулся к нему, строго посмотрел и закатил глаза.             Какой же тупой. Но ничего. Главное, что теперь в команде сидит свой человек. Человек, который будет докладывать обо всём. О тренировках, о планах, о разговорах, о настроениях. О Лауре. О Жанне.       Обо всём, что происходит за закрытыми дверями. — Не махнёмся, — сухо ответил Кирилл, возвращаясь в кресло. — У тебя другие задачи. Ты — мои глаза и уши в команде. Понял? — Понял, — кивнул Анатолий Леонидович, хотя в глазах его застыл страх. — Вот и славно, — Кирилл улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей мурашки бегут по коже. — Действуй. И помни: я всегда рядом. И всегда знаю, что ты делаешь.       Анатолий Леонидович сглотнул и кивнул. Игра началась. И ставки в этой игре были куда выше, чем просто хоккей.       В раздевалке после тренировки остались только Мари и Маша. Девочки сидели на скамейках, напротив друг друга, и молчали. Тишина была тяжёлой, давящей — не той, что бывает между близкими подругами, а той, что появляется, когда слов слишком много, а сказать их почему-то невозможно.       Давно они не разговаривали по душам. Всё и так было понятно — что фигово, что трещины появились не только в отношениях с Лаурой, но и в их собственной дружбе, которую, казалось, ничто не могло сломать. А оно вот — ломается. Потихоньку, незаметно, но неумолимо. Мари сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пол. Маша — напротив, теребя шнурок на своей спортивной сумке. Обе знали, что нужно что-то сказать, но обе боялись — а вдруг сказанное станет точкой невозврата? — Мари, — наконец начала Третьякова, и голос её звучал тихо, но твёрдо. Она приняла для себя одно решение. И оно казалось ей правильным. В этот раз — точно. Не на эмоциях, не сгоряча, а взвесив всё, что было между ними. — Я тут подумала… — О чём? — Мари подняла голову, и в её глазах мелькнула надежда. Но Маша не договорила. Покачала головой, поджала губы и встала. — Ни о чём. Всё нормально. Иди, отдыхай.       Она не была готова. Не сейчас. Может, потом. Может, когда всё уляжется. А пока — просто собрала вещи и вышла, оставив Мари одну в тишине опустевшей раздевалки.       Маша пришла домой уставшая — не столько физически, сколько морально. Скинула сумку в прихожей, стянула куртку и прошла на кухню, надеясь увидеть бабушку, услышать её ворчливый, но такой тёплый голос, может, выпить чаю и хоть на минуту забыть обо всём. Но на кухне сидел только отец. — А где ба? — спросила она, оглядываясь. — Ой, да прогуляться пошла, — махнул рукой Владимир, откладывая газету. — Воздухом подышать. А ты что-то рано, — он внимательно посмотрел на дочь. — Обычно ты у Лауры зависаешь допоздна. Чё случилось-то?       Он смотрел на неё внимательно, по-отцовски, и, кажется, понял всё без лишних слов. Маша поджала губы, отвела взгляд — жест, который он знал с её детства. Жест, который означал: «больно, но не спрашивай». — Нормально всё, — сказала она слишком поспешно. — И не надо на меня так смотреть. Владимир лишь покачал головой, но спорить не стал. Он умел ждать. — Я к тебе по делу пришла, — продолжила Маша, садясь напротив отца. — Скорее, просьба. — Что такое? — он напрягся, чувствуя неладное. — Ты должен помочь, пап. Как опытный человек, который прошёл через это.       И она рассказала всё. Про Мари, про её мать, про тот ужасный день, когда женщина выгнала дочь из дома, про слёзы подруги, про её страх и отчаяние. Про то, что Буше осталась без жилья, без поддержки, без самого близкого человека. И про то, что только Владимир, с его спокойствием, мудростью и жизненным опытом, мог бы поговорить с матерью Мари. Объяснить. Достучаться. Вдруг получится?       Владимир слушал молча, не перебивая. А когда младшая закончила, долго смотрел на неё — на свою взрослую, такую сильную и такую ранимую дочь. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я попробую. Она выдохнула — с облегчением, с благодарностью, с надеждой. — Спасибо, пап. Он кивнул, встал, надел куртку, взял ключи. И вышел, оставив её одну на кухне, под тиканье старого настенного часов. Она смотрела в окно, на вечерний город, и думала о том, что, возможно, ещё не всё потеряно. Возможно, ещё есть шанс всё исправить. Для Мари. Для Лауры. Для себя. Но сначала — надо помочь подруге. А потом — разбираться со своим.       Следующий день начался для белокурой с хорошего настроения — что в последнее время случалось крайне редко. Солнце заглядывало в окна её комнаты, заливая всё вокруг тёплым золотистым светом, и даже птицы за окном щебетали как-то особенно радостно. Отец, кажется, сумел достучаться до матери Мари — Буше прислала ей сообщение, полное смайликов и надежды. Это не могло не радовать. Но была и другая новость, более личная и пугающая: Маша наконец набралась смелости поговорить с Лаурой.       Она решила — сегодня. Наедине. Не сейчас, но сегодня. Третьякова сильно переживала, и мысли, как назойливые мухи, кружились в голове: «А надо ли? Примет ли Лаура? Простит ли её?» Вдруг та уже всё решила для себя? Вдруг между ними действительно всё кончено?       Но попытка — не пытка. Маша глубоко вздохнула, одёрнула кофту и шагнула в знакомые двери ледового дворца.       И замерла.             В холле, у стойки информации, стояли две фигуры. Одну она узнала мгновенно — Лаура, в своей строгой тренировочной форме, с распущенными волосами, выглядела уставшей, будто не спала всю ночь. Рядом с ней, мило улыбаясь и что-то оживлённо рассказывая, стояла Дарья Алексеевна. Собственной персоной. Та самая Дарья, которая вечно крутилась рядом с Лаурой, которая поправляла ей пиджак в коридоре, которая смотрела на Машу с такой неприкрытой ненавистью, что у той всё внутри переворачивалось.       И сейчас она стояла и мило болтала с Лукиной. А та, судя по всему, её даже не слушала — взгляд отсутствующий, плечи поникшие. Но Третьяковой хватило и этого. Настроение, только что такое приподнятое, рухнуло в пропасть. Она развернулась и быстрым шагом направилась в раздевалку. Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, стены дрогнули. — Ненавижу! — выкрикнула она, сама не зная, кого имеет в виду — Дарью, Лауру, себя или всю эту нелепую ситуацию.       Она думала, что в раздевалке никого нет — всех ещё нет. Но ошиблась. Из-за шкафчика выглянула Мари. — Маш? — Буше подошла к подруге, и глаза её округлились — Третьякова, всегда такая собранная и сильная, сидела на скамейке, закрыв лицо руками, и её плечи вздрагивали. Она плакала. Горько, отчаянно, так, как не плакала, кажется, никогда. — Мари, — выдохнула она сквозь слёзы, — я так облажалась… так облажалась…       Буше молча села рядом, обняла её, прижала к себе. Не спрашивала, не перебивала, просто ждала. И Маша рассказала всё. Всё, что накипело за эти дни. Как она ревновала, как боялась, как старалась держаться, но не получалось. Как хотела помириться с Лаурой, но та, кажется, не замечает её страданий. Как больше нет сил — ни на что. Ни на хоккей, ни на улыбки, ни на то, чтобы делать вид, что всё нормально.       Они проговорили недолго — минут пятнадцать, не больше. Но этого времени хватило, чтобы капитану стало хоть немного легче. Мари не давала советов, не учила жить — она просто была рядом. И этого оказалось достаточно.       Перед каждой тренировкой Лаура заходила в раздевалку. Это была традиция — проверить, все ли в сборе, сказать пару слов, настроить на работу. В этот раз не было исключением. Дверь открылась, и на пороге появилась шатенка. — Живее, — голос её звучал ровно, без привычной жёсткости. — Лёд через пять минут. Она окинула взглядом раздевалку, пересчитывая девочек, и остановилась на Маше. Та сидела, опустив голову, теребя край футболки. — Капитан, — позвала Лаура, — все в строю?       Маша медленно подняла взгляд. Лаура увидела её лицо — опухшее, с красными глазами, со следами непролитых слёз, которые та тщетно пыталась скрыть. Что-то ёкнуло в груди. Больно, остро, тревожно. «Неужели из-за меня?» — пронеслось в голове, и сразу же — куча вопросов, на которые не было времени искать ответы. — Да, — коротко ответила Третьякова, отвернулась и покачала головой. Тренер хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она молча кивнула и вышла, оставив за собой тишину.       Девочки выходили на лёд одна за другой. Мари, замешкавшаяся в раздевалке, была последней. Она уже взялась за дверь, как вдруг заметила знакомую фигуру в холле. Дарья Алексеевна стояла у входа, делая вид, что изучает картиры. Но Буше не была дурой — она видела, как та сверлит взглядом спины уходящих хоккеисток. — Какие люди, — негромко, но с такой интонацией, от которой у нормального человека мурашки пошли бы по коже, произнесла Мари, останавливаясь. — Собственной персоны. Дарья обернулась, на лице её застыло недоумение. — Не поняла. — Что ты вылупилась так? — Мари смотрела на неё в упор, не отводя взгляда. — Поздравляю, у тебя получилось! — Получилось что? — голос Дарьи дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Ты же так хотела разрушить их отношения, — Буше говорила тихо, но каждое слово было как удар. — Так я поздравляю тебя! У тебя получилось!       Она сделала шаг вперёд и коротко, резко толкнула Дарью плечом — не сильно, но так, чтобы та пошатнулась. И, не оглядываясь, вышла на лёд.       Дарья осталась стоять в холле, белая как мел. Её губы дрожали, кулаки сжимались. Она не ожидала такой прямоты, такой откровенной ненависти от этой девчонки. Но главное — она поняла: её игра раскрыта. И теперь нужно действовать быстрее, чем планировалось. Пока не поздно. Пока Лукина и её капитан не помирились. Пока ещё есть шанс добить их окончательно.       После тренировки блондинка не поехала домой. Не хотелось грузить папу и бабушку своими перепадами настроения, своими вечными «всё нормально», за которыми скрывалась пропасть. Хотелось побыть наедине, выдохнуть, собраться с мыслями. Ноги сами принесли её в небольшое кафе на набережной, которое они с Лаурой иногда посещали. Место было уютным, с мягкими креслами и видом на реку. Маша села в углу, заказала зелёный чай и уставилась в окно.       За соседним столиком, через проход, она заметила знакомую фигуру. Дарья Алексеевна сидела, поправляя волосы, и явно кого-то ждала — поглядывала на часы, нервно крутила салфетку. Маша внутренне сжалась. Только не это. Только не сейчас.       Но вот дверь открылась, и в кафе зашла Лаура. Брюнетка выглядела суровой — плечи расправлены, взгляд тяжёлый, в руке ключи от машины. Она села напротив Дарьи, даже не улыбнувшись. Разговор явно предстоял серьёзный: Дарья сама пригласила брюнетку на эту встречу. Лукина, вспомнив сегодняшний взгляд Маши — тот самый, полный невысказанной боли и надежды, — поняла: надо ставить все точки над «i». Маша замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.       Ей хотелось встать и уйти, но ноги не слушались. Она осталась — и, сама того не желая, услышала всё. Шатенка села напротив, сложив руки на столе. Её лицо было непроницаемо, но блондинка из своего угла видела, как напряжены её плечи. — Чёрт, я не знаю, как сказать, — начала Дарья, и голос её дрожал. — Лаур, в общем, у меня такое ощущение, что я…       Она не договорила. Брюнетка вся превратилась во внимание, нахмурилась и впилась в неё ледяным, предупреждающим взглядом. Дарья набрала в грудь воздуха и выпалила: — Мне кажется, я в тебя влюбилась.       Тишина в кафе стала вязкой. Блондинка за угольным столиком замерла, боясь дышать. А Лаура... Лаура медленно выдохнула, и в этом выдохе читалось всё: от усталости до ледяного спокойствия. — Даш… — У меня это серьёзно, — затараторила Дарья, подаваясь вперёд. — Я себя знаю. Я не ошибаюсь. — Даш, у меня есть любимый человек , — голос Лукиной звучал твёрдо, без тени сомнения. — Я люблю только его. Мне не нужна ни ты, ни кто-то другой. Лукина подала корпус вперёд. Она говорила весомо, чеканя каждое слово. Маша замерла. Слова упали в тишину кафе, как камни. — Прекрати этот цирк, пожалуйста, — продолжила тренер , и в её голосе зазвучала усталость. — Я знаю, что больше нет рядом Маши, которая будет восхищаться тобой и заглядывать тебе в рот, как раньше. Ты не влюблена в меня, очнись. Ты просто хочешь отомстить.       Шатенка покачала головой, и в этом жесте было столько усталой решимости, сколько бывает у человека, который устал доказывать очевидное.       Дарья побледнела, открыла рот, но не нашла слов. — Я люблю только своего любимого человеком , — закончила Лаура, и в её голосе зазвенела сталь. — И только попробуй хоть пальцем тронуть её или подойти к ней — я сверну шею. За неё.       Она встала, кинула на столик купюру за свой, недопитый кофе, и вышла. Дверь кафе хлопнула, оставив за собой звенящую тишину. Дарья сидела, белая как мел, и смотрела в одну точку. А Маша… Маша сидела, прижав ладонь к груди, и чувствовала, как внутри разливается тепло. То самое тепло, которое она думала, потеряла навсегда.       Она просидела ещё минут пять, глядя на остывший чай, переваривая услышанное. А потом встала, накинула куртку и вышла из кафе.       Воздух на улице был свежим, и в голове, наконец, прояснилось. Она была в шоке. В шоке от слов Лауры. От того, как та защищала её, даже не зная, что она рядом. От того, как твёрдо и бесповоротно она отрезала Дарью.       Она всё поняла. Поняла, как была глупа. Как долго строила из себя обиженную принцессу, не замечая, что человек, который готов «свернуть шею» за неё, ждёт и любит по-настоящему.       Маша глубоко вздохнула и поняла — пора. Пора ехать мириться. Хотя бы попробовать. Попытаться вернуть всё, что они строили с нуля. Ту любовь, которая пережила ссоры, ревность, недопонимание и чужие интриги. Ту любовь, ради которой стоило бороться. Кажется, у неё был один-единственный шанс. И она готова была за него бороться.       Хотя бы попробовать. Хотя бы начать.