Ледяные сердца

      Каждый человек в хоккейной команде отправился в долгожданный отпуск. Сказать честно, он проходил великолепно. После финала, после той безумной игры в «Лужниках», после слёз, объятий и золотых медалей — отпуск стал настоящей наградой. Не просто отдыхом, а перезагрузкой. Возможностью выдохнуть, прийти в себя, вспомнить, кто ты есть без хоккея, без тренировок, без криков с бортика и хлопков клюшкой о лёд.       Некоторые девочки уехали за границу. Мари и Татьяна колесили по Европе выкладывали в соцсетях фотографии с Эйфелевой башни, римских фонтанов и испанских пляжей. Света нашла какой-то маленький отель на Кипре и загорала там до тех пор, пока не стала цвета корицы. Полина отправилась в горы — дышать свежим воздухом, забывать о синяках и травмах. Михаил — да, даже Михаил уехал в небольшую деревню к дальней родне, ловил рыбу, пил чай с мятой и не думал о чужих коленях, ключицах и сотрясениях. Лукина тоже уехала из города.       Собрала чемодан за час, села в машину и поехала туда, где нет ни души, ни интернета, ни связи. Маленький домик у озера, до которого от ближайшего города три часа на разбитой дороге. Она выключила телефон — не насовсем, конечно, проверяла раз в день, но без фанатизма — и просто жила. Плавала на лодке. Читала книги. Ходила босиком по траве. И пыталась забыть.       Хотя бы немного. Хотя бы попытаться. Забыть о расставании с Машей. О том, как она кричала на неё в раздевалке, не зная, что у той умерла бабушка. О том, как они сидели в парке на скамейке две женщины, которые никак не могли сказать друг другу главное. О том, как обнимались, как пахли Машины волосы, как стучало её сердце. Лаура не забыла. Не получалось. Но она старалась — и это было единственное, что она могла сделать. Стараться.             А в этом простом городе — не в Москве, не за границей, а в том самом, где всё начиналось, осталась одна девушка.Третьякова не поехала ни к морю, ни к горам. Она не уехала. Не захотела. Или не смогла разница была тонкой, почти незаметной. Бабушка лежала на местном кладбище, и Маша не могла бросить её одну так надолго. Не после того, как не успела попрощаться. Не после того, как та ушла за час до её приезда.       Всё лето она занималась чем только можно. Утро начиналось с пробежки. Потом — зарядка. Потом — тренажёры. Потом — лёд, потому что она договорилась с местным клубом, и ей разрешали кататься по вечерам, когда основная команда уже уходила. Она гоняла шайбу в пустые ворота, отрабатывала броски, дриблинг, пасы — всё, до чего могли дотянуться руки.       А в перерывах — работала. Периодически. На каких-то работах.       Разносила заказы. Помогала в кафе. Провела несколько детских мастер-классов по хоккею ей платили копейки, но было приятно. Продавала билеты в кинотеатре. Даже месяц поработала в цветочном магазине — научилась составлять букеты, и это было странно успокаивающим. Отец, когда узнал, звонил и недоумевал: — Зачем тебе это? Девушка ничего не отвечала. Только пожимала плечами. Но сама знала, зачем.       Ей нужно было чем-то занять руки. Нужно было не оставаться наедине с мыслями. Нужно было уставать так, чтобы вечером, падая с ног, не было сил думать о нём — о Лауре. О её глазах. О её голосе. О том, как она сказала: «Мне плохо с тобой».       Работа помогала. Физическая, простая, без права на ошибку. Когда моешь посуду не думаешь. Когда складываешь цветы в букет не плачешь. Когда строишь пирамиду из коробок с заказами не вспоминаешь.       И она не вспоминала. Почти. Она съездила на кладбище к бабушке — несколько раз за лето. Сказать честно, бывала она там чаще, чем общалась с отцом. Приносила цветы, садилась на скамейку рядом, разговаривала. Рассказывала, как живёт, как тренируется, как скучает. Просила прощения за то, что не успела. — Я стала великой хоккеисткой, Ба, — шептала она, проводя пальцами по холодному мрамору. — Не знаю, насчёт «великой», но мы выиграли финал. Я забила решающий пас. Ты видела? Ты смотрела?       Ветер шумел в деревьях. И Маше казалось — слышит. Слышит и улыбается.       Но она не забывала о Лауре. Ни на день. Ни на час. Как бы ни старалась, как бы ни загружала себя работой и тренировками, внутри продолжало болеть. Это была та самая глухая, ноющая боль, которая не проходит со временем, а только затихает на время, чтобы потом вернуться с новой силой.       Внутри продолжало всё болеть — глухо, но настойчиво, как зуб, который ноет на погоду. Иногда боль затихала — когда Маша была занята, когда бежала на тренировку, когда от усталости сознание плыло. А потом возвращалась вечером, в тишине, когда город засыпал, а она оставалась одна с бабушкиным шарфом на коленях. Она думала о Лауре. О том, как они стояли на льду «Лужников», как команда подкидывала её вверх, как она улыбалась по-настоящему, первый раз за много недель. О том, как Лаура сказала ей в парке: «Я верю в тебя». О том, как её сердце билось рядом — так близко, так родно, так больно.       «Я скучаю, — шептала Маша в темноту. — Я так скучаю, что не могу дышать». Ответа не было. Только ветер за окном да далёкий лай собак.       Третьякова решила подтянуть фигуру. Усердно, по-спортивному, без поблажек.       Каждое утро — пробежка. Каждый вечер — тренировка на площадке. Брусья, турники, отжимания, пресс. Она превратила свою жизнь в одно сплошное физическое усилие, потому что думать было некогда мышцы болели, дыхание сбивалось, в голове оставалась только пустота.       Но пустота была лучше, чем боль.       Она не знала — заглушает ли она так боль. Никто не знал, лишь она одна. И себе в этом вопросе она предпочитала не отвечать. Может быть, физическая усталость помогала ей засыпать без снов о Лауре. Может, она просто не знала другого способа справиться с тем, что разрывало её изнутри.       Когда до конца отпуска оставалось чуть меньше двух недель, Маша будто стала усерднее. Словно какая-то внутренняя пружина распрямилась, словно она боялась, что если остановится, то провалится в тоску, в отчаяние, в воспоминания, от которых не убежать.       Она добавила ещё один круг в пробежку. Потом ещё. Спала на час меньше. Ела на упаковку творога больше. Ей казалось, что тело должно стать настолько сильным, чтобы боль перестала в нём помещаться. Чтобы просто вытолкнула её наружу, как инородное тело.       Конечно, это не работало. Но Маша продолжала.       Как всегда рано утром — когда город ещё спал, когда солнце только начинало золотить крыши, когда воздух был прозрачным и холодным, как вода в роднике, она вышла на пробежку.       Надела любимые чёрные шорты — те, что заканчивались выше колена, подчёркивали длинные сильные ноги. Топ — ярко-розовый, хлопковый, открывающий загорелые плечи и живот, на котором за лето появились кубики пресса. Волосы собрала в высокий хвост, в уши воткнула наушники, на запястье — фитнес-браслет. Она бежала привычным маршрутом — через парк, мимо фонтана, к набережной. Ноги сами несли, дыхание было ровным, музыка в ушах отбивала ритм. Ей казалось, что она может бежать так вечно не останавливаясь, не думая, не чувствуя.       На углу, у поворота к старому скверу, она не заметила человека. Вылетела из-за угла быстро, слишком быстро и столкнулась с кем-то. В последний момент успела среагировать, схватила незнакомку за плечи, удержала, сама чуть не упала, но устояла. Сердце ухнуло куда-то вниз, наушник выпал из уха, повис на проводе. — Ради бога, простите, — начала Маша, ещё не глядя, кто перед ней. — Я не заметила, я… — Смотрите, куда бежите, — ответил знакомый голос. Холодный, но не ледяной. Усталый, но с ноткой тепла, которую Маша узнала бы из тысячи.       Она подняла глаза.       Перед ней стояла Лаура.             В спортивных штанах, в лёгкой ветровке, с влажными после душа волосами, собранными в небрежный пучок. Без косметики, без пиджаков, без этой железной брони, в которую она обычно упаковывалась. Обычная. Живая. Настоящая.       И такая красивая, что у Маши перехватило дыхание. — Ты? — выдохнула брюнетка,и в её глазах мелькнуло что-то удивление, смешанное с чем-то ещё. С тем, чего Маша не умела называть. — Вы? — Младшая похлопала глазами, всё ещё не веря. — Вы… Лаура Альбертовна? — Привет, — сказала тихо шатенка,и это «привет» упало между ними, как камень в воду. Маленькое слово, а сколько в нём было и неба, и земли, и всего того лета, которое они провели врозь.       Её взгляд скользнул по Маше — медленно, почти ощутимо физически. Снизу вверх — от кроссовок, через оголённые загорелые ноги, через тонкую талию, через рельефные плечи, через шею, к лицу.       Блондинка за лето изменилась. Сильно. Острые скулы, подтянутые руки, плоский живот она выглядела как спортсменка с обложки журнала. Шатенка заметила это сразу. И то, как она была одета — топ и короткие шорты, — очень выгодно всё подчёркивало.       На мгновение взгляд Лауры задержался дольше, чем следовало. Брови поползли вверх — сами, против воли. Маша поймала этот взгляд. И внутри у неё что-то ёкнуло — горячо, сладко, до мурашек по спине. — Алло, я вызываю Лауру Альбертовну, — сказала она, пытаясь разрядить обстановку, но голос предательски дрожал. — А? Что? — Та тряхнула головой, как будто очнулась. — Ты… где ты так подтянулась? — Отпуск сделал своё дело, — пожала плечами Маша, стараясь казаться равнодушной. Но внутри всё пело — оттого, что Лаура заметила. Оттого, что Лаура смотрела. — Да ну? — Старшая прищурилась. — Хотя ты… Что, правда бегаешь? — Есть грешок, — Блондинка улыбнулась краешком губ, той самой улыбкой, от которой у Лауры подкашивались колени. — Я так понимаю, вы снова в городе. — Угу, — кивнула брюнетка, засунув руки в карманы ветровки. — Вернулась вчера. Домой. Отдохнула. Хватит уже.       На секунду повисла тишина. Неловкая, но не враждебная. Скорее — наполненная сотнями невысказанных слов, которые обе боялись произнести. — Ладно, — сказала Маша, делая шаг назад. — Я побежала. До встречи.       Она надела наушник обратно, развернулась и побежала. Быстро, почти вприпрыжку, как будто за ней гнались. А сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.       Лаура стояла и смотрела ей вслед. На стройные ноги, на высокий хвост, на розовый топ, который в утреннем свете казался почти оранжевым. На то, как Маша бежит — легко, свободно, красиво.       «Господи, — подумала Лаура. — Зачем я сюда вернулась?»       Но она знала зачем. Вернулась потому, что этот город был единственным местом, где жила Маша. Где можно было случайно столкнуться с ней на пробежке. Где можно было увидеть её загорелые плечи и дурацкие шорты и понять, что никуда она не делась. Никуда не делась эта боль. Никуда не делась эта любовь.       Сердце пропустило удар. У Лауры. У Маши — тоже, хотя та уже скрылась за поворотом.       Они скучали. Причём обе. Так сильно, что это было физически ощутимо — как пустота в груди, как ноющая боль в костях, как желание остановить время и повернуть его вспять. Но время не остановишь. А бежать можно. И Маша бежала по набережной, мимо фонтанов, мимо скамеек, мимо людей, которые только начинали свой день.       Она бежала и улыбалась. Потому что видела Лауру. Потому что та выглядела здоровой отдохнувшей, спокойной, почти счастливой. Потому что та смотрела на неё так, как никто на свете больше не смотрел.       А в наушниках играла песня, которую Маша слушала всё лето. Остановившись на повороте, где её никто не видел, девушка прислонилась к стволу старого дуба, закрыла глаза и перевела дыхание. В ушах до сих пор стоял голос Лауры: «Привет» — такое простое слово, сказанное так, будто она не отпускала, а приветствовала после долгой разлуки. — Ты чего такая? — спросила бы Мари, если бы была рядом. И Маша не знала бы, что ответить. «Дурная, — подумала она о себе. — Дурная и влюблённая. И ничего с этим не сделать».       Она оттолкнулась от дуба и побежала дальше — по маршруту, по времени, по жизни. Которая, кажется, только начиналась. Или продолжалась. Или шла по второму кругу — как эта пробежка, как это утро, как эта встреча, которую ни одна из них не планировала, но обе так ждали.       Лаура, оставшись одна на тротуаре, так и стояла, глядя в опустевший переулок. Потом достала из кармана свой телефон тот самый, который выключала на всё лето, и написала Поляковой одно-единственное сообщение: «Я её увидела. У неё всё хорошо». Ответ пришёл через минуту: «А у тебя?» Она не ответила. Спрятала телефон в карман, повернулась и пошла домой — медленным шагом, засунув руки в карманы.       У неё было так, как всегда. Сердце билось быстрее, в груди ныло, в голове — хаос. И один образ, въевшийся в сетчатку: розовый топ, загорелые плечи, высокая спортивная фигурка, бегущая по утреннему городу.       «Скучала, — призналась она себе впервые за всё лето. — Очень. До чёртиков». И в этом признании не было ничего постыдного. Только правда. Та самая, от которой не убежать. Ни за тридевять земель, ни в маленький домик у озера, ни в тренажёрный зал, ни на дно бутылки с минералкой. Правда оставалась с ней — здесь, в этом городе, в этой груди, в этой женщине, которая только что скрылась за поворотом.       Первый день после долгожданного отдыха начинался очень активно. Ледовый дворец встретил девочек привычным запахом холода, хлорки и свежего льда. Кто-то приехал за час до тренировки, кто-то впритык, но все без исключения были в приподнятом настроении. Отпуск сделал своё дело — лица загорелые, глаза блестят, улыбки до ушей. Даже те, кто обычно хмурился по утрам, сегодня улыбались. В раздевалке стоял гул — девочки переговаривались, перекрикивались, делились впечатлениями. — А у нас там было такое море! — рассказывала Полина, размахивая руками. — Тёплое, прозрачное, я там каждый день купалась, даже когда дождь начинался. — А мы с Таней в Риме были, — подхватила Мари. — Колизей, фонтан Треви, спагетти. Ох, спагетти там такие, что я до сих пор вспоминаю и слюнки текут. — А я на Кипре обгорела так, что неделю не могла спать на спине, — призналась Света. — Зато теперь как шоколадка!       Третьякова сидела в углу, на скамейке, и слушала их с лёгкой ухмылкой. Не насмешливой — доброй, тёплой, как у человека, который рад, что его друзья счастливы. Она не перебивала, не вставляла свои истории — просто слушала и улыбалась. — Третьякова, ты чё лыбу давишь? — спросила Света, заметив эту улыбку. — Сидишь там, как кот, который сметану съел. Рассказывай, как ты лето провела? — Это я с таким лицом слушаю, как вы провели время, — ответила Маша, поднимаясь. — Вы так увлечённо рассказываете, что я даже завидую. — А ты я смотрю неплохо подтянулась, — вдруг заметила Света, окинув Машу критическим взглядом. — Прямо профессионально выглядишь. — Подойди сюда, — усмехнулась Маша, поманив Свету пальцем. Та подошла, настороженно косясь на капитана. Капитан , не говоря ни слова, подняла футболку — всего на секунду, но этого хватило. Света завизжала — так громко, что все головы повернулись в их сторону. — Ахренеть! — закричала она, тыча пальцем в Машин живот. — У неё кубики! — У кого? — раздался голос от двери.       Все обернулись. В проёме стояла Лукина в строгой чёрной тренировочной форме, с планшетом в руке, с неизменной серьёзной миной. Но в глазах её мелькнуло что-то живое, почти любопытное. — У Маши! — Света показывала на капитана, как на чудо природы. — Там кубики, я видела!       Капитан быстро поправила футболку, краснея до корней волос. Но было уже поздно Лаура всё видела. И усмехнулась. Уголок её губ дрогнул — едва заметно, но Маша заметила. Она всегда замечала. — Лёд через десять минут, — сказала тренер, переведя взгляд на всех. — Давайте быстрее. Первая тренировка после отпуска не время для выставки достижений.       Девочки засмеялись, зашумели, заспешили. Маша отвела взгляд, но чувствовала на себе взгляд Лауры — короткий, но такой весомый, что внутри всё перевернулось.             Через десять минут все стояли на льду — вокруг тренеров. Свежий лёд искрился под софитами, дыхание вырывалось белым паром, кто-то переминался с ноги на ногу, разминаясь. Лукина и Полякова стояли в центре, держа планшеты. — Итак, — начала Лаура, обводя взглядом всех. — Я что-то забыла вам представить. Сегодня с нами будут заниматься три девушки. Пока на просмотре. Если покажут себя — останутся. Если нет — до свидания. Все понятно?       Девочки закивали, зашушукались. В раздевалку вошли три девушки — они стояли у бортика, смущаясь, но стараясь держаться уверенно. Маша мельком глянула на них, оценила, но придавать значения не стала. Их могут и не взять в команду — такое бывает.       Тренировка проходила в штатном режиме. После отпуска, конечно, было тяжело. Кто-то сбивался с дыхания, кто-то пропускал передачи, кто-то не успевал за ритмом. Лукина не давала поблажек — гоняла всех по кругу, заставляла отрабатывать связки, требовала точности и скорости.       Но только не Машу. Она летала по льду легко, свободно, как будто и не было этих двух месяцев без команды. Все летние тренировки, все пробежки, все упражнения всё это дало результат. Она была в отличной форме: быстрее, сильнее, выносливее.       Отрабатывала элементы с такой лёгкостью, что новенькие смотрели на неё с открытыми ртами. Лукина свистнула в свисток — пронзительно, требовательно. Все подъехали к бортику, тяжело дыша и вытирая пот. — Третьякова, — сказала Лиза , и голос её звучал ровно, но в нём чувствовался интерес. — Почему ты не такая уставшая, как все? Капитан обвела взглядом девочек — кто-то держался за бока, кто-то опирался на клюшку, кто-то просто сидел на льду, переводя дыхание. Она улыбнулась — широко, открыто, по-детски. — Потому что всё лето я тренировалась, — ответила она и подмигнула Лизе. — Когда бегаешь каждый день по десять километров, эта тренировка как разминка.       Лукина приподняла бровь — удивлённо, но с одобрением. — Значит так, — сказала она, переводя взгляд на всех. — У нас сразу же земля. На поле через десять минут. Переодевайтесь, я жду всех на улице.       Девочки потянулись в раздевалку — уставшие, но довольные. Маша и Мари шли вместе, что-то бурно обсуждая, смеясь и толкая друг друга локтями. — Подружки воссоединились, — заметила Полякова, глядя им вслед. — А то Маша тут загибалась прямо без Мари. — Ты про что? — нахмурилась Лукина, остановившись. — Всмысле загибалась? Полякова поняла, что сказала лишнего. Замялась, отвела взгляд. — Да там… ничего такого… — пробормотала она. — Скажи мне, — требовательно произнесла старшая , и в голосе её появились стальные нотки. — Я хочу знать. — Я Мари слово дала, — покачала головой Полякова и, не дожидаясь ответа, быстро пошла к выходу. — Не могу.       Лукина нахмурилась, провожая её взглядом. Внутри зашевелилось что-то тревожное — предчувствие, которое она не умела объяснить.       На улице тренировка прошла бодро — девочки бегали кросс, отрабатывали упражнения на координацию, прыгали, приседали. Свежий воздух бодрил, солнце уже не пекло, а ласково грело, напоминая, что осень уже близко.       Но в раздевалке, когда все зашли переодеться, что-то пошло не так. Гул голосов, смех, возня — и вдруг резкий вскрик. Кто-то кого-то толкнул, потом ещё, потом началась перепалка, которая быстро переросла в шум. В раздевалку вошли тренеры — Лукина и Полякова, обе с каменными лицами. — Что происходит? — спросила Полякова, окидывая взглядом разгорячённых девчонок. Те замерли, переглянулись. — Парой фраз перекинулись просто, — буркнула Света, отворачиваясь. — Я заметила, — сказала Лаура, и голос её зазвенел, как ледяная струна. — Я спрашиваю — что случилось? — Девочки просто случайно пихнули друг друга, — вмешалась Лиза, стараясь сгладить ситуацию. — Ничего серьёзного. — Я вообще-то извинилась перед ней, — огрызнулась другая, на что получила недовольный взгляд от соседки. — Умение извиниться, кстати, это очень важный навык, — сказала Полякова, и в голосе её прозвучал лёгкий намёк.       Она повернула голову в сторону Лауры и Маши. Третьякова сразу же отвела взгляд резко, будто обожглась. Поджала губы, сжала пальцы в кулаки. Лукина стояла, как и до этого — неподвижно, с непроницаемым лицом. Но внутри у неё всё сжалось.       «Умение извиниться, — эхом отозвалось в голове. — Она права. Я тоже должна была извиниться. Перед Машей,за многое.       Но она молчала.             После тренировки, когда все девочки разошлись, Маша и Мари поднялись на трибуны. В зале никого не было, только заливальщик вдалеке возился с машиной, подготавливая лёд к вечерней тренировке. Эхо отражалось от стен, создавая ощущение, что они одни на целом стадионе.       Они сели на тёплые пластиковые сиденья — Маша положила ноги на спинку впереди стоящего кресла, Мари устроилась рядом, повернувшись к подруге. — Ну как ты? — спросила Буше, глядя на Машу с той особенной теплотой, которая бывает только у старых друзей. — Да я неплохо, — ответила девушка , но голос её дрогнул. — Ты же знаешь. — Я много чего знаю, — мягко сказала Мари. — И я переживаю за тебя. Правда.       В это время Лукина проходила мимо по своим делам — нужно было проверить расписание, поговорить с администрацией, забрать какие-то бумаги. Она шла быстро, не глядя по сторонам, но вдруг услышала голоса. Тихие. Свои.       Она остановилась и зашла, на трибунах, в нескольких рядах от входа, сидели Маша и Мари. Шатенка замерла, не дыша. Она знала, что подслушивать нехорошо. Знала, что должна уйти. Но ноги не двигались. — Не переживай, — сказала Маша, и голос её был грустным таким, что у Лауры сердце сжалось. — Правда. Я просто… так по Лауре скучаю.       Лукина прижала руку к груди, затаила дыхание. Ей показалось, что она ослышалась. — Она рядом, — продолжила капитан , и голос её стал тише. — Не спорю. Но… так много «но». Столько всего между нами. — Она для тебя должна быть просто тренером, — сказала Мари, и это прозвучало как совет, но мягкий, почти просящий. — Тебе нужно попытаться переключиться. Найти что-то другое. — Я не могу, — ответила блондинка, и в её голосе послышались слёзы. — Я пыталась. Всё лето пыталась. Я работала, я тренировалась, я пыталась не думать. Но она…       Маша засмеялась — горько, надрывно, почти истерично. — Это просто тренер, — начала она, и каждое её слово вонзалось в сердце Лауры, как игла. — Пока не начинаешь ловить каждый её взгляд. Это просто тренер, пока она не начинает сниться тебе по ночам. Это просто тренер, пока твоя голова не занята ею полностью — с утра до вечера, даже во сне. Лаура застыла, прижав ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. — Это просто тренер, пока не начинаешь жить её тренировками, — продолжала Маша, и голос её дрожал, срывался, но она не могла остановиться. — Пока не начинаешь делать для неё подарки и придумывать предлоги, чтобы задержаться после тренировки. Это просто тренер, пока не начинаешь мечтать о ней — просто видеть её, просто слышать её голос. Она перевела дыхание, смахнула слезу. — Она просто тренер, пока ты не осознаёшь, что её голос — лучшая мелодия на свете. Пока ты не пересматриваешь её фотографии перед сном, прокручивая в памяти каждую минуту, проведённую рядом. Она просто тренер, пока не ловишь себя на мысли, что самый лучший подарок — это её объятия. Что ты готова отдать всё, просто чтобы она тебя обняла и сказала, что всё будет хорошо.       Мари молчала. Она слушала, и в глазах её тоже стояли слёзы. — Она просто тренер, пока ты не хранишь любую мелочь, связанную с ней, — закончила Маша, и голос её сорвался в шёпот. — Записку, случайно оставленную на столе. Билет, который она держала в руках. Фото, где она улыбается. Это просто тренер, пока ты не кричишь от радости после каждого её слова, каждого взгляда, каждого случайного прикосновения.       Она замолчала. Тишина повисла в воздухе — тяжёлая, прозрачная, как лёд перед началом матча. — Она просто тренер, — сказала Маша уже почти шёпотом. — Но я не могу её забыть. Потому что она не просто тренер.       Мари обняла её — крепко, по-дружески, по-сестрински. Маша уткнулась ей в плечо и заплакала — тихо, беззвучно, как умела только она. — Я так устала, Мари, — прошептала она. — Без неё — плохо. Без Ба — тоже плохо. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, что делать.       Лукина стояла ,рука так и застыла у губ она не могла пошевелиться, не могла дышать. Слёзы текли по её щекам горячие, солёные, неожиданные. Она не помнила, когда плакала в последний раз. Но сейчас не могла остановиться. «Она любит меня, — билось в голове. — Она любит меня. А я… я сделала ей больно. Я позволила ей уйти. Я кричала на неё, когда ей нужна была поддержка. Я уехала на всё лето, оставив её одну с её болью».       Шатенка хотела подойти к ней, обнять, сказать всё, что давно должно было быть сказано. Но ноги не слушались. Она стояла, как приклеенная, и слушала, как плачет Маша, и чувствовала, как внутри неё самой разрывается что-то важное — последняя стена, последняя преграда, последнее «нельзя».       Когда Маша и Мари наконец поднялись и ушли — тихо, не оглядываясь, Лаура вышла из-за колонны. Прошла на то место, где они сидели. Села на ещё тёплое сиденье, которое хранило тепло Машиного тела. Провела рукой по пластику.       «Она сказала, что я лучшая мелодия, — подумала Лаура, и улыбнулась сквозь слёзы. — А ведь я думала, что у меня нет голоса».       Она сидела на пустых трибунах, и где-то внизу заливальщик закончил свою работу лёд снова стал зеркальным, чистым, готовым к новым свершениям. А она думала о Маше — о её слёзах, о её словах, о том, как много она потеряла за одно лето. И о том, что это можно исправить. Надо только решиться.       Следующий день проходил странно. Странно — как неправильно настроенный приёмник, который ловит обрывки мелодий вместо целой песни. Странно как сон, в котором всё слишком ярко и одновременно размыто. Странно — как чувство, когда ты находишься в центре событий, но при этом словно наблюдаешь за собой со стороны.       Третьякова чувствовала себя хуже. Не физически тело было в идеальном состоянии, мышцы отзывались на каждое движение, дыхание было ровным и глубоким. Хуже было внутри — там, где начиналась душа. Там, где поселилась какая-то тягучая, липкая тревога, которая не давала сосредоточиться, дышать, думать.       На тренировке она была сама не своя. Передачи проходили мимо, клюшка будто стала тяжелее, ноги — ватными. Она периодически поглядывала на Лауру и каждый раз этот взгляд приносил боль.       Потому что Лаура общалась с новенькими. Те трое, которых взяли в команду после просмотра, оказались не просто талантливыми они были молодыми, дерзкими, и главное — свободными.       Они не знали истории Лауры и Маши, не чувствовали той невидимой стены, которая выросла между ними за это лето. Они просто улыбались, слушали указания, шутили и Лаура улыбалась им в ответ.       Маша смотрела на это — и внутри у неё всё переворачивалось.       Она знала, что это глупо. Глупо ревновать тренера к новеньким игрокам. Глупо злиться на то, что тренер просто выполняет свою работу. Глупо ненавидеть себя за то, что она не может переключиться, не может забыть, не может просто взять и стать нормальной. «Нельзя, — билось в голове. — Так нельзя. Она — тренер. Ты — игрок. Всё. Точка».       Но сердце не слушалось. Она начала психовать — внутри, тихо, почти незаметно для окружающих. Но Лаура видела. Лаура всё видела.       Брюнетка стояла у бортика, делала вид, что что-то записывает в планшет, но на самом деле наблюдала за Машей — за тем, как та сжимает клюшку, как поджимает губы, как отворачивается, когда новенькая подходит к шатенки с вопросом. Это было больно. Это было так знакомо, так родно, так по-машиному. Лаура хотела подойти. Хотела сказать: «Всё хорошо, я только твоя». Но не могла. Рядом были девочки, Не место. Не время. Не сейчас.       Но надо было как-то успокоить Машу. Лаура не знала, как.       А Машу тем временем резко переклинело. Словно кто-то нажал кнопку перемотки в её голове, и перед глазами поплыли картинки яркие, жаркие, запретные. Она вспомнила, как они были вдвоём. Как брюнетка смотрела на неё тем самым взглядом, от которого у белокурой подкашивались колени. Как её руки скользили по коже, как губы шептали имя. Как они занимались любовью с этой жадной ревностью, с этой безумной страстью, с этим чувством, что мир существует только для них двоих.       Маша встала на льду, перестала дышать, перестала видеть, перестала слышать. Она смотрела на Лауру но видела не тренера, а женщину. Ту самую, которую она потеряла. Ту, которую до сих пор любила. Ту, которую не могла забыть.       Блондинка очнулась только когда кто-то коснулся её плеча — лёгкое, почти робкое прикосновение, от которого она вздрогнула и открыла глаза. — Третьякова, — перед ней стояла Лаура. Серьёзная, немного обеспокоенная, с планшетом, прижатым к груди, как щит. — У нас тренировка. Ты где летаешь?       Третьякова заморгала, пытаясь вернуться в реальность. Но перед глазами всё ещё плыли образы — Лаура, раздетая, тянущаяся к ней, шепчущая что-то горячее и невозможное. «Я совсем не помню, как ты выглядишь одетой», — промелькнуло у неё в голове. — «И в то же время я вижу тебя голой каждый раз, когда закрываю глаза». — А? Что? — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё в порядке. Я в порядке. — Для тебя тренировка закончена, — сказала тренер, и в голосе её звучала мягкая, но твёрдая настойчивость. — Иди отдохни, пожалуйста. Ты не в форме. — Но… — попыталась возразить Маша. —Никаких «но», — перебила Лаура, и в этом «никаких» было столько тепла, сколько не могло быть у просто тренера. — Иди.       Третьякова покачала головой, развернулась и поехала к выходу. Она чувствовала на себе взгляд Лауры — тяжёлый, обеспокоенный, родной. И хотела обернуться, но не обернулась.       Вечером, когда город затих, а фонари зажглись жёлтым мягким светом, Маша сидела на площадке.       Не на той, где тренировалась всё лето. На другой старой, заброшенной, с потрескавшимся асфальтом и ржавыми кольцами для баскетбола. Здесь её никто не искал. Здесь можно было быть одной.       Она сидела на скамейке, обхватив колени руками, и смотрела на небо. Мысли вертелись в голове, как шайба в круге вбрасывания — быстро, хаотично, без цели.       Она думала о бабушке. О том, как они сидели на кухне и пили чай. Как бабушка гладила её по голове и говорила: «Всё будет хорошо, внучка. Ты у меня сильная». О том, что этой сильной сейчас так нужна была поддержка. А поддержки не было.       Она думала о Лауре. О том, как та стояла сегодня на льду такая родная, такая недосягаемая. О том, как она улыбалась новеньким. О том, как Маша ревновала. И ненавидела себя за эту ревность.       «Дура, — сказала она себе. — Какая же ты дура».       Чей-то шаг. Тихое движение сзади. Кто-то взял её за руку — мягко, но уверенно. Маша вздрогнула, обернулась. И увидела Лауру. Та стояла в тени фонаря, с распущенными волосами, в джинсах и простом свитере. Без формы, без планшета, без этой железной маски. Обычная. Живая. — Как ты меня нашла? — спросила Маша, но голос её звучал без удивления. Скорее с обречённостью. — Я всегда знаю, где ты, — ответила Лаура и села рядом. Не близко на расстоянии вытянутой руки. Но достаточно, чтобы Маша чувствовала тепло её тела, слышала её дыхание.       Они сидели в тишине — несколько минут, которые длились вечность. Где-то лаяла собака, проехала машина, зажглись ещё одни фонари. А они сидели и молчали. — Я переживаю за тебя, — сказала старшая наконец. Голос её был тихим, но в этой тишине он звучал как голос в пустом храме. — Не стоит, — ответила белокурая, глядя прямо перед собой. — Вы лучше за других переживайте. За новеньких, например. — Ты про что? — Лаура нахмурилась, не понимая. Но внутри что-то ёкнуло — знакомое, почти забытое. — Да так, — пожала плечами Маша.       И тут Лауру осенило. В буквальном смысле — как удар тока, как вспышка света. Она поняла. Маша ревновала. Не из-за тактики, не из-за тренировок, не из-за игрового времени. А из-за неё. Из-за Лауры. Вот так открыто, прямо, без прикрас. — Ты ревнуешь, — сказала Лаура, и в голосе её появилась странная смесь изумления и нежности. — К новеньким. К их улыбкам. К тому, что я с ними разговариваю.       Маша молчала. Но молчание было громче любых слов. Тренер покачала головой — медленно, как будто пыталась принять что-то огромное, что не укладывалось в её привычный мир. — Ну и как мы теперь будем? — спросила она, и в голосе её была усталость. Не та, что от тренировок, а другая от вечной борьбы с собой. Они находились в тишине недолго. И наконец блондинка заговорила. — Ох, — выдохнула Маша, и в этом выдохе было всё и боль, и надежда, и отчаяние. — Попробуем быть друзьями…       Она повернулась к Лауре. Посмотрела в её глаза голубые, уставшие, такие родные. И не понимала, зачем она это сказала. Почему именно эти слова. Но они уже были брошены в пустоту, в ночь, в тишину между ними. — Угу, — усмехнулась Лаура. — Друзьями. Ага. Конечно. Она опустила голову, посмотрела на свои руки, сцепленные в замок. — Ты серьёзно веришь, что мы можем быть просто друзьями? — спросила она тихо. — А у нас есть выбор? — ответила Маша. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Ты — тренер. Я — игрок. Нас разделяют правила, возраст, статус. Ты сама это говорила. — Говорила, — кивнула Лаура. Обе поговорили недолго и разошлись по домам       Команда «Метеор» выехала на первую игру в новом сезоне.       Перед тем как уехать на игру, в кабинете спортивного директора произошёл очень странный разговор. Кирилл уже был на месте, когда туда зашёл Анатолий Леонидович — новый спортивный директор, которого Кирилл протолкнул в эту должность, чтобы иметь свои уши и глаза в команде.             Дверь за ним закрылась, и Кирилл, откинувшись в кресле, посмотрел на него с хитрой, почти змеиной улыбкой. — Ну ты понял? — спросил он, поигрывая ручкой. — А что, если Лукина не захочет со мной пить? — нервно рассмеялся Анатолий, поправляя галстук. — Толя, — терпеливо, но с металлом в голосе сказал Кирилл, — вот с кем она точно не захочет пить, так это со мной. А с тобой она выпить обязана. — Подожди, мне что, силой в глотку заливать ей? — Анатолий всё ещё не понимал, что ему предстояло сделать. — Слушай, тебе же русским языком сказано: она одна, ну... думай! Надави на больное.       Анатолий кивнул, сглатывая. Он не был уверен, что справится с этой ролью, но Кирилл смотрел на него так, что отказаться было невозможно.              Признаться честно, каждая из девочек переживала. После такого яркого финала прошлого сезона, после золотых медалей, после всеобщего признания — начинать всё заново было страшно. А вдруг не получится? А вдруг форма ушла? А вдруг они больше не команда?       Но тренеры правильно их наставляли. Лукина была спокойна и собрана, как никогда. Полякова подбадривала, находила нужные слова, успокаивала дрожащие руки. Михаил, как всегда, был рядом с аптечкой и доброй улыбкой. Вместе они создавали ту атмосферу, в которой страхи отступали, а вера в победу росла с каждым часом.       Игра прошла на ура. Победу они вырвали силой не красиво, не легко, а с кровью, с потом, с криками и слезами. Все постарались на славу. Маша была везде она закрывала оборону, создавала моменты в атаке, тащила команду за собой, как делала это всегда. Новенькие вписались идеально молодые, дерзкие, голодные до побед. Даже Буше, отыграла так, что соперники кусали локти.       Когда прозвучала финальная сирена, и счёт на табло загорелся в пользу «Метеора», девочки бросились друг к другу с криками радости. Шатенка стояла у бортика, скрестив руки на груди, и улыбалась той самой улыбкой, которую Маша любила больше всего на свете. Полякова уже обзванивала всех знакомых, Михаил растирал чьё-то потянутое плечо, но тоже улыбался.       Сразу после игры они сели в автобус и поехали в хостел. Усталость навалилась на всех — тяжёлая, приятная, та, которая бывает только после настоящей победы. — Так, — сказала Лукина,стоя рядом с автобусом. Она была серьёзна, но в глазах мелькали весёлые искорки. — в семь часов мы едем домой. Так что, без приключений, и чтобы в 22:00 все были в койках.       Девочки засмеялись, зашумели, но было видно — обещание выполнят. Никто не хотел проблем. — Ещё раз напоминаю, — продолжила Лукина, обводя всех строгим взглядом, — что я не пионервожатая. Контролировать вас я не буду. У меня всё.       Она кивнула и отошла от девочек. Но как только она отошла , к ней тут же подскочил спортивный директор — Толя, тот самый, который всю дорогу что-то записывал в блокнот и нервно поглядывал на часы. — Лаура Альбертовна, — сказал он, чуть запыхавшись. — Я слышал, вы выиграли. Поздравляю! — Слышали? — Лукина нахмурилась, останавливаясь. — Вас не было на игре? — К сожалению, да, — Толя развёл руками, изображая сожаление. — Вначале были трудности с расселением, потом на меня вышел потенциальный спонсор. Очень серьёзный человек, поверьте. Я чего к вам подошёл-то… — Ну, встречаетесь, и я тут при чём? — Лаура уже начала раздражаться. Усталость после игры и долгой дороги давала о себе знать. — Подождите, Лаура Альбертовна, — Толя засеменил рядом, не давая ей уйти. — Человек хочет, чтобы главный тренер и спортивный директор присутствовали. Всего на часик. Ну пожалуйста, это же для команды!       Она посмотрела на него — на его нервное лицо, на потные ладони, на то, как он переминается с ноги на ногу. Что-то показалось ей странным, но она отогнала подозрения. В конце концов, спонсоры — это важно. — Ладно, — неохотно согласилась она. — Где? — Тут рядом, в кафе через дорогу, — обрадовался Толя. — Просто посидим, поговорим, познакомимся. — Только быстро, — предупредила Лаура. — Я устала, хочу спать.       Они вместе направились в кафе — небольшое, уютное, с приглушённым светом и тихой музыкой. Столики стояли в углах, занавешенные тюлем, создавая атмосферу уединения. Лаура села напротив Толи, заказала минеральную воду без газа и приготовилась ждать.       Прошло полчаса. Спонсор не появлялся. Старшая закатила глаза, постучала пальцами по столу. — Ну и где ваш спонсор? — спросила она, не скрывая раздражения. — Уже полчаса прошло. Я не собираюсь сидеть здесь всю ночь.       Толя засуетился, достал телефон, сделал вид, что звонит. На лице его была такая наигранная озабоченность, что Лаура чуть не рассмеялась. — Да вот звоню я как раз… — пробормотал он, прикладывая трубку к уху. — Да, мы вообще-то уже сидим, вас ждём… И тут в трубке раздался голос, который Лаура узнала бы из тысячи,но она не слышала этого голоса. — Слушай, кончай изображать народного артиста Монголии, — сказал Кирилл. — Не переигрывай. — В таком случае, мы вообще не знаем, как можно иметь дело, — фальшиво ответил Толя и скинул звонок.       Шатенка даже не удивилась. Она почувствовала этот запах ещё до того, как увидела — алкоголь на столе. Дорогой, янтарный, разлитый по красивым бокалам. Она перевела взгляд на Толю — тот улыбался, как кот, который только что украл сметану. — Я наверное пойду, — сказала Лаура, поднимаясь и поглядывая на часы. — Поздно уже. — Присядьте на секунду, — попросил Толя, и в голосе его появилась такая искренняя мольба, что Лаура заколебалась. — Я хотел бы с вами поговорить. — Давайте потом, — отмахнулась она. — Десять минут есть у тебя? — Он буквально умолял. — Пожалуйста.       Она вздохнула, села обратно. Сделала вид, что заинтересована, хотя внутри уже всё кипело от злости. — Лаура Альбертовна, — начал Толя, и голос его стал вкрадчивым, почти конфиденциальным. — Извини, если лезу в душу, но… говорят, у тебя проблемы на личном фронте. Шатенка напряглась. Спина выпрямилась, взгляд стал колючим. — Кто говорит? — спросила она тихо, но в этом тихом голосе слышалась угроза. — Да все, — Толя попытался сказать это мягко, но получилось как-то неуклюже. — Слухи ходят. — Если все говорят, значит, так оно и есть, — отрезала Лаура, поднимаясь снова. — Но я не хочу это обсуждать. — Да подожди, чего ты, — Толя тоже встал, удерживая её жестом. — Я же не просто так интересуюсь. У меня самого проблемы, мне посоветоваться не с кем. Жена пилит, дома всё не так, работа, дети… Тяжело. тренер остановилась, посмотрела на него. В его глазах мелькнуло что-то настоящее — усталость, отчаяние, желание быть услышанным. Она села обратно. — И что у тебя случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да всё то же, — махнул рукой Толя. — Дома плохая жена, всё требует, пилит, не даёт вздохнуть. Я даже не знаю, что делать. Спасаюсь работой, а тут ещё спонсор этот…       Он пустился в долгие, нудные жалобы. Лаура слушала краем уха, кивала в нужных местах, но мысли её были далеко. Она думала о Маше. О том, как та забила победную шайбу. О том, как она улыбнулась ей с льда. — Я даже не знаю, что посоветовать, — сказала она, когда Толя закончил. — Может, попытаться поговорить с женой? — Мда, — протянул он, глядя на неё с какой-то странной надеждой. — А у тебя что случилось? Расскажи. Мы же коллеги, можно доверять. — Извини, — ответила она твёрдо. — Я не хотела бы это обсуждать. Толя махнул рукой, разлил алкоголь по бокалам, пододвинул один ей. — Я не буду, — отрезала Лаура. — Да ладно? Серьёзно? — Он приподнял бровь, изображая удивление. — Извини, я не хочу. — Да чо ты как маленькая? — Толя нахмурился. — Я третий день хочу выпить, и мне даже не с кем. Да не могу я пить один, ты понимаешь? Лукина внимательно посмотрела на него. Что-то в его глазах было не так — слишком настойчиво, слишком театрально. Но усталость и желание поскорее закончить этот разговор взяли верх. Она взяла бокал, сделала глоток. Поставила на стол. — Я пойду, — сказала она, резко поднимаясь. — Извини. — Да ты что? Перекуси хотя бы, — попытался остановить её Толя. — Я спать хочу.       Она вышла из кафе, не оглядываясь. Внутри копилось неприятное предчувствие — от этого разговора, от алкоголя, от странного поведения Толи. Но она отогнала его. Усталость взяла своё.       Она шла по тихой улочке, мимо спящих домов, мимо редких фонарей, и думала о Маше. О том, как хорошо было бы сейчас лечь рядом с ней, обнять, заснуть, чувствуя её дыхание. Она уже почти дошла до хостела, как вдруг какой-то парень буквально врезался в неё плечом. — Поаккуратнее, — сказала она, поправляя куртку. — Ты чё-то сказала? — парень обернулся, и старшая увидела его лицо наглое, с хамской усмешкой. А рядом ещё несколько фигур. Толпа подростков. — Во-первых, не «ты», а «вы», — ответила она, стараясь сохранять спокойствие. — Во-вторых, глаза разуй. — Слышь, ты, — парень подошёл ближе, схватил её за куртку. — «Метеор» драный? Я в своём городе и хожу как хочу. Поняла?       Шатенка почувствовала, как внутри поднимается волна злости. Злости на этот вечер, на Толю, на алкоголь, на этих идиотов. — Руку убери, — сказала она тихо. — А то чё? — Больно могу сделать, — ответила она, и в голосе её зазвенела сталь. Парень засмеялся, обернулся к своим. — Слыхали, пацаны? Женщина-то у нас с характером. — Он снова посмотрел на Лауру. — Ты чё такая злая, может, тёлка не даёт? Так ты скажи, я помогу.       Внутри у Лауры что-то перещёлкнуло. Вся усталость, вся злость за вечер, вся боль последних месяцев всё это вылилось в один удар. Она оттолкнула парня с такой силой, что он отшатнулся. — Ну ты попала! — заорал он, кидаясь на неё.       Но брюнетка не зря провела столько лет в хоккее. Она увернулась, схватила его за руку, развернула, и со всей силы ударила в челюсть. Парень рухнул на асфальт, схватившись за лицо. — Ну чё, ещё кто-то? — спросила она, переводя взгляд на остальных.       Толпа мгновенно разбежалась — кто-то побежал в переулок, кто-то нырнул в подворотню, только один парень стоял, растерянно хлопая глазами. Но тут же откуда-то сзади раздался звук сирены, и к ней подбежали двое полицейских.       Следующий день начался серым, тягучим, как утренний туман над рекой.       Команда приехала домой рано утром. Автобус мягко затормозил у знакомого входа Ледового дворца, и девочки начали выходить сонные, помятые, но довольные победой. Кто-то зевал, кто-то потягивался, кто-то уже строил планы на выходной. Никто не знал, что эта ночь для Лукиной прошла странно. Очень странно.       Она вышла из автобуса последней — бледная, с тёмными кругами под глазами, сжав губы в тонкую линию. Михаил стоял рядом, внимательно поглядывая на неё. Он знал. Она рассказала ему всё — и про кафе, и про Толю, и про полицию, и про то, как брали кровь на проверку. Он слушал молча, только качал головой, но ничего не говорил. Потому что говорить было нечего. Это было выше его компетенции.       На телефон Лукиной поступил звонок. Она взглянула на экран — и даже не удивилась, увидев имя. Кирилл. Конечно. Кто же ещё. — Да? — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Добрый день, Лаура Альбертовна, — раздался в трубке спокойный, даже вкрадчивый голос. — Мне кажется, нам нужно с вами пообщаться. Вы не могли бы сегодня заехать ко мне в Федерацию? Лучше прямо сейчас.       Та закрыла глаза на секунду. Вдохнула. Выдохнула. Внутри всё сжалось в тугой узел, но она взяла себя в руки. — Да, конечно. Буду, — ответила она и скинула вызов.       Михаил стоял рядом, обеспокоенно глядя на неё. — Что говорит? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже всё кипело от тревоги. — Хочет пообщаться в Федерации, — ответила Лаура, пряча телефон в карман. — Говорит, прямо сейчас. — Хочешь, я поеду с тобой? — Михаил взял её за локоть. Он переживал за неё. Она сразу же пришла к нему, как только вернулась, и рассказала всё — без утайки, без прикрас. Он слушал, не перебивая, и видел, как в её глазах гаснет свет. — Я могу подождать внизу. Если что помогу. — Да не, не надо, — покачала головой Лаура. — Ты только костюм закинь в тренерскую, ладно? Я потом заберу.       Она сняла с плеча сумку, достала аккуратно сложенный костюм — тот самый, строгий, чёрный, в котором она всегда ходила на важные встречи, — и протянула ему. Михаил взял его, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул и сжал её плечо на прощание.       Она уже сидела в кабинете Федерации, когда Кирилл вошёл — медленно, с папкой в руках, с выражением лица, которое не сулило ничего хорошего. Он сел за стол, положил папку перед собой, сложил руки домиком. — Ну как же так, Лаура Альбертовна? — начал он, и голос его звучал почти участливо, но в этой участливости было больше яда, чем в любой угрозе.       Он встал и начал ходить из угла в угол, размахивая листком бумаги. — В состоянии алкогольного опьянения затеять драку с малолетним. Это же скандал! Это же позор! — Во-первых, — начала Лаура, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё кипело, — Драку затеяла не я. Это они напали на меня. Я защищалась. — Во-вторых, — продолжила брюнетка , не обращая внимания на его насмешливый тон, — я не была пьяна. — Что, полиция врёт? — Кирилл усмехнулся, подходя к ней ближе. — У тебя в крови обнаружен алкоголь. Факт. Есть протокол.Есть показания свидетелей. — Я выпила один бокал! — выкрикнула Лаура, не выдержав. — Один. За весь вечер. Я не была пьяна, я была трезва, как стёклышко! — Одну, две, десять, — отмахнулся Кирилл, возвращаясь к столу. — Неважно. В крови обнаружен алкоголь. Ты затеяла драку с малолетним. Им же половине нет восемнадцати, они несовершеннолетние. На их стороне закон. — У них на лбу не написано, сколько им лет! — Лаура была напряжена до предела. Голос её дрожал, но она продолжала говорить, вкладывая в каждое слово всю оставшуюся силу. — Они озвучивали очень взрослые вещи. — Вот ты мне сейчас сказала, — Кирилл посмотрел на неё тяжёлым взглядом, — И я тебя прошу: ты больше такое никому не говори. Потому что мне уже из той Федерации позвонили. Говорят, что у вас там за тренер такой, который детей избивает.       Он прошёлся по кабинету, остановился у окна, глядя на серое небо. — В общем, так, Лаура, — сказал он, оборачиваясь. В его руках был лист бумаги чистый, с шапкой Федерации. — Пиши заявление по собственному желанию. А я там как-нибудь отделаюсь и замну это.       Она смотрела на лист. На белый, девственно-чистый лист, на котором ей предстояло написать те слова, которые перечеркнут всё. Всё, что она строила годами. Всё, что она любила. Всю свою жизнь. — По собственному? — переспросила она, и голос её прозвучал глухо, будто издалека. — Ну да, — Кирилл пожал плечами, разводя руками. — А ты хочешь, чтобы уголовное дело завели? Чтобы твою фотографию во всех новостях показали? Чтобы тебя запомнили как тренера, который избивает детей?       Он помолчал, давая ей осознать. — А так, — продолжил он мягче, — мне позвонят, я скажу: кто такая Лукина? У нас нет такого человека. И всё. Ты просто исчезаешь. Чисто, тихо, без шума.       Она взяла бумаги. Взяла ручку — ту самую, чёрную, с золотым колпачком, которой всегда пользовалась, подписывая контракты. Кончики пальцев дрожали, но она заставила себя успокоиться. Вывела первое слово: «Заявление». Потом второе: «Прошу уволить меня по собственному желанию».       Каждое слово давалось с трудом. Буквы расплывались перед глазами. Она не плакала — нет, слезы высохли где-то внутри, в самом глубоком месте, куда никто не мог добраться.       Закончив, она протянула лист Кириллу. Тот взял его, бегло просмотрел, кивнул. — Всё, — сказал он. — Ты свободна.       Брюнетка вышла из Федерации, не оглядываясь. Спустилась по лестнице, прошла через вестибюль, толкнула тяжёлую стеклянную дверь. На улице моросил мелкий, противный дождь. Она остановилась, подняла лицо к небу, закрыла глаза.       Это было всё. Это был крах.       Она стояла под дождём, и капли стекали по щекам, смешиваясь с теми слезами, которые она не могла пролить. И чувствовала только одно — пустоту. Огромную, зияющую, холодную.       На следующий день на тренировке Лукиной не было. Девочки переглядывались, ждали, но она не появлялась. Только Полякова, хмурая и молчаливая, проводила тренировку, не давая лишних объяснений.                   Тренировка прошла в странной, гнетущей тишине. Никто не болтал, никто не смеялся, даже новенькие — те, что всегда были полны энергии сегодня молчали. Но девочки уже знали. Слухи распространяются быстро, особенно в маленьком хоккейном мире. Они обсуждали это в раздевалке, шептались, переглядывались. И только Маша стояла в стороне, прижавшись к шкафчику, и не могла вымолвить ни слова. Она узнала обо всём самой последней, и это было хуже всего. Сердце пробило удар, когда она услышала, что Лауру уволили. Что её нет. Что она, возможно, больше никогда не вернётся на этот лёд.       В раздевалке после тренировки девочки стояли кучкой, перешёптываясь. Кто-то сказал, что слышал от кого-то, что слышал от кого-то. Но правда была одна, и она была страшнее любых слухов. — Её уволили, — сказала Света, и голос её дрожал. — По собственному желанию. Из-за той дурацкой драки. — Это несправедливо, — выдохнула Мари, прижимая руку к груди. — Она же не виновата! — Я знаю, — ответила Света. — Но что мы можем сделать? Маша застыла посреди раздевалки, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Она узнала об этом самой последней кто-то не хотел её расстраивать, кто-то просто не знал, как сказать. А теперь это обрушилось на неё всей своей тяжестью.       Сердце пробило удар — один, другой, третий. Она зажмурилась, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.       «Лаура уволена. Её нет. Она больше не будет стоять у бортика. Не будет кричать, не будет смеяться, не будет смотреть на меня тем самым взглядом. Её нет». Маша не знала, что делать. — Нет, — прошептала она. — Только не так. Только не сейчас.       Все девочки после тренировки направились к Лукиной. Кто-то позвонил, кто-то написал, кто-то просто пришёл все вместе, гурьбой, как в старые добрые времена, когда они шли к ней за советом или просто чтобы пошутить.       Младшая позвонила Лауре, попросила спуститься. Та вышла из подъезда в домашней одежде — в сером свитере, растянутых джинсах, с мокрыми волосами, собранными в небрежный пучок.       Без косметики, без масок, без той железной брони, которую она носила на людях. Обычная. Родная. Сломленная.       Она стояла перед ними — такая маленькая, такая уставшая. И улыбалась. Через силу, через боль, но улыбалась. Девочки задавали разные вопросы. Кто-то предлагал помощь, кто-то возмущался, кто-то просто молчал, глядя на неё с болью. — Я не буду отвечать на все эти вопросы, — сказала Лаура, поднимая руку, останавливая поток слов. — Пожалуйста, не надо. Всё, что нужно было сказать, я уже сказала. Решение принято, и его не отменить. — Ну а вы теперь куда? — спросила Третьякова, стоя рядом с ней. Голос её дрожал, но она старалась держаться. Она посмотрела на неё. На свою Машу. На свою любовь, которую она снова могла потерять. И слегка улыбнулась — той самой улыбкой, уголками губ, от которой у Маши всегда перехватывало дыхание. — Пока рядом с вами, на лавке, — ответила она тихо. — Буду болеть. Буду переживать. Буду верить.       Девочки улыбнулись в ответ — грустно, но с надеждой. — А дальше видно будет, — продолжила Лаура. Девочки загрустили, понимая, что всё кончено. Что они больше не увидят её на льду. Что её голос больше не будет кричать с бортика. Что их тренер, их наставник, их друг уходит. — Девочки мои, — сказала Лаура, и голос её окреп, в нём появилась та самая сталь, которую они так любили. — Незаметно залетают только шайбы в ворота. А жизнь иногда отвешивает такие оплеухи, что… ну, вы знаете.       Она сделала паузу, обводя взглядом каждую. — Может, сейчас банально скажу, — продолжила она, — Но надо учиться держать удар. Падать, вставать, идти дальше. Идти чётко к намеченной цели. И царапаться до конца.       Маша смотрела на неё — и чувствовала, как внутри нарастает комок. Она знала, что эти слова обращены не только ко всем. Они обращены к ней. К капитану. — Ладно, — Лаура вздохнула, опустила плечи. — Извините, мне пора. Я всегда буду рада видеть вас как всех вместе, так и каждую по отдельности. Удачи вам, девочки. Спасибо, что были. Она повернулась, сделала несколько шагов к подъезду. Но Маша не выдержала. — Лаура Альбертовна! — крикнула она. Лукина остановилась. Обернулась.       Маша подошла к ней — первая. Обняла. Крепко, по-настоящему, так, чтобы старшая почувствовала: она не одна. Следом подбежала Мари, потом Полина, потом Света, потом все остальные. Они обнимали её, прижимались, шептали что-то тёплое, и никто не хотел отпускать.       Это был очень тяжёлый момент для всех. Но для Маши и Лауры он стал особенным. Потому что в этом объятии было всё — и боль потери, и страх неизвестности, и надежда, что это не конец. Что они ещё встретятся. Что их история не закончится на этом сером, дождливом дне.       Лаура стояла в центре этого живого, тёплого круга, и чувствовала, как внутри неё оттаивает что-то, что она считала замёрзшим навсегда. Она смотрела на Машу — на её мокрые глаза, на дрожащие губы. Они стояли под мелким дождём, обнявшись, и никто не хотел отпускать. Потому что это был не просто прощальный момент. Это было обещание — встретиться снова. Когда-нибудь. Обязательно.       А пока — было только «до свидания».