Ледяные сердца

      Прошло ровно два месяца. Два месяца с того самого дня, когда Лаура Лукина исчезла навсегда, попрощавшись с командой у своего подъезда. Два месяца, как она сказала «удачи, девочки» и скрылась за дверью, оставив после себя только запах духов и боль, которая никак не хотела отпускать.       Маша считала каждый день. Нет, не считала она чувствовала их. Каждое утро, просыпаясь, она знала, что сегодня день номер двадцать один, или тридцать второй, или тринадцатый. Она перестала запоминать цифры, но тело помнило. Сердце помнило.                   Каждая клетка помнила, что где-то там, в большом и холодном мире, живёт женщина, которую она любит, и что их разделяет расстояние, измеряемое не километрами, а молчанием.       Первое время Маша почти не спала. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове последние минуты их прощания. Как она обнимала Лауру, как та пахла дождём, домом, чем-то неуловимым, что всегда было только её.       Спустя две недели Маша сказала Мари: «Всё, я отпустила. Приняла этот факт. Она ушла, и я живу дальше». Мари тогда только посмотрела на неё с той особенной, тёплой грустью, которую умеют только настоящие друзья, и ничего не сказала. Потому что знала: Третьякова врёт. Себе в первую очередь.       Младшая повторила это папе. Сказала, что всё позади, что больше не болит, что она свободна. Отец выслушал, кивнул, потрепал её по плечу и тоже ничего не сказал. Она заставила себя поверить в свою же ложь. Она повторяла её каждое утро, глядя в зеркало: «Ты справилась. Ты отпустила. Всё хорошо». И если повторять это достаточно громко и достаточно долго, то однажды может быть это станет правдой. Но ночью, когда город засыпал, а Маша оставалась одна с бабушкиным шарфом в руках, она всё равно плакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал.       За эти два месяца ничего толком не изменилось. Полякова стала главным тренером «Метеора». Решение было принято единогласно и руководством, и девочками. Она вжилась в роль быстро, уверенно, но в её глазах иногда появлялась та же грусть, что и у Маши. Она тоже скучала по Лауре. И тоже знала, что эта потеря несправедливая, глупая, ненужная.       Девочки отлично выигрывали. Они играли жёстко, слаженно, с тем самым огнём, который зажгла в них Лукина.       Сезон шёл своим чередом, победы сменяли друг друга, и команда «Метеор» снова была на слуху. Полякова стояла у бортика, кричала, подсказывала, иногда даже ругалась точь-в-точь как Лаура. И девочки слушались.       Буше на данный момент сидела на скамейке. Плечо снова начало болеть в последнее время та самая старая травма, которая никак не хотела заживать до конца. Тренер и врач решили перестраховаться дать ей отдохнуть, пройти курс лечения, не рисковать. Мари злилась, но понимала: лучше пересидеть пару игр, чем вылететь на весь сезон. Она сидела на трибунах с ледяной повязкой на плече, смотрела на лёд и мысленно желала своим подругам удачи.       Павел, когда узнал, что Лукина ушла из-за какой-то ерунды дурацкой драки, подставы, был в большом бешенстве. Он звонил в Федерацию, требовал разбирательства, но всё было бесполезно. Лаура уже ушла, и никто не собирался её возвращать. Павел долго ходил по своему кабинету, сжимая телефон в руке, и бормотал проклятия в адрес тех, кто посмел тронуть его команду. А потом просто махнул рукой и сосредоточился на новом проекте. Команда осталась с Поляковой, и это был не худший вариант.       А Кирилл был буквально счастлив, что никто больше не лез в его дела. С Лукиной ушла и та незримая угроза, которую он всегда чувствовал, когда она была рядом. Она знала слишком много. Видела слишком далеко. Теперь она была далеко, а он мог спокойно заниматься своими тёмными делишками. Полякова, конечно, тоже могла лезть она очень схожа с Лукиной, такая же упёртая, такая же принципиальная. Но Полякова не стала. У неё были другие заботы — девочки, игры, травмы. Кирилл выдохнул с облегчением и продолжил своё дело.       Очередной день начался как обычно. Серое небо за окнами, запах хлорки в коридорах, гул голосов в раздевалке. Маша пришла раньше всех она всегда приходила раньше, чтобы побыть одной, чтобы собраться с мыслями. Она переоделась, села на скамейку, достала телефон проверила сообщения. Ничего. Она и не ждала.       Когда остальные начали подтягиваться, раздевалка наполнилась шумом, смехом, привычной суетой. Кто-то рассказывал анекдот, кто-то жаловался на домашнее задание, кто-то обсуждал нового парня Светы. Маша слушала краем уха, но сама не участвовала. Внутри было пусто, как в старой квартире после переезда.       Вдруг шум стих. Девочки переглянулись, и в воздухе повисло странное напряжение. Маша подняла голову. — Что обсуждаете? — спросила она, переводя взгляд с одной на другую. — А ты не в курсе? — удивилась Полина, приподнимая бровь. — В курсе чего? — Маша нахмурилась. Она оглядела всех Света смотрела в пол, Полина нервно теребила шнурки, а Мари поджала губы так, что побелели. — Ну говорите. Девочки переглянулись снова. Полина тяжело вздохнула, взяла телефон в руки, открыла новостную ленту. — Лаура Альбертовна… — начала она. — Она стала главным тренером «Стальных Львов». У нас через игру с ними матч. В следующем туре.       Третьякова замерла. Весь мир остановился. Застыли девочки, застыл шум за окном, застыло время. Маша смотрела на Полину, но не видела её. Смотрела на телефон, но не видела экран. Она слышала только одно: «Лаура Альбертовна». И это имя снова разбило её сердце на тысячу осколков. — Она… — Маша сглотнула. Голос сел, как у простуженного ребёнка. — Она стала тренером «Стальных Львов»? — Да, — тихо подтвердила Полина. — Там как раз освободилось место. У них прошлый тренер ушёл в декрет. И Лаура Альбертовна… ну, её взяли.       Маша перевела взгляд на Буше. Та сидела на скамейке, сжав повязку на плече, и смотрела на подругу с такой болью, что Маше стало не по себе. Она хотела, чтобы это была шутка. Или сон. Или что угодно, кроме реальности. — Поздравляю её, — сказала Маша хмуро, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас тренировка через десять минут.       Она развернулась и пошла к шкафчику надевать форму, завязывать коньки, натягивать перчатки.                   Движения были резкими, почти грубыми. Она не смотрела на девочек, не хотела видеть их лица — жалостливые, обеспокоенные, всё понимающие.       Мари поняла всё по её взгляду. По тому, как дрогнули её пальцы, зашнуровывая коньки. По тому, как она сжала губы, чтобы не заплакать. По тому, как она выдохнула долго, прерывисто, словно несла на себе неподъёмную ношу. — Маш, — тихо позвала Буше, подходя к ней. — Мы можем не говорить об этом. — А о чём говорить? — Маша резко повернулась к ней, и в глазах её мелькнула та самая искра гнева, боли, отчаяния. — О том, что она ушла? О том, что я её отпустила? О том, что я не могу дышать без неё? А она тем временем стала тренером другой команды! Голос её сорвался на шёпот. Она опустила голову, вцепилась пальцами в край скамейки. — И я даже не знаю, что чувствую, — добавила она почти неслышно. — Злость? Боль? Радость? Она же жива, она работает, она снова на льду. Значит, всё хорошо. Но почему же мне так плохо? Мари обняла её осторожно, чтобы не задеть плечо. И блондинка выдохнула, медленно, как будто выпуская весь воздух из лёгких. — Ты просто скучаешь, — сказала Буше тихо. — Это нормально. — Нормально? — Маша усмехнулась — горько, натянуто. — Я не знаю, что нормально. Я вообще ничего не знаю.       Тренировка началась через десять минут. Маша вышла на лёд первой, словно пытаясь убежать от своих мыслей. Она скользила по синему льду, слушала скрип коньков, смотрела на отражения в зеркальной глади. Казалось, что лёд помнит всё — её первые шаги, её первые падения, её первые победы. И Лауру тоже помнит.       Она каталась и старалась не думать. О том, что скоро они встретятся. О том, что Лаура будет стоять напротив неё, у другого бортика, в форме другой команды. О том, что они снова будут соперницами — только теперь не на льду, а в жизни.       «Два месяца, — думала Маша, врезаясь клюшкой в шайбу так, что та отлетела к борту. — Два месяца я убеждала себя, что отпустила. А она всё это время была здесь — в моей голове, в моём сердце, в каждой тренировке, в каждом вздохе».       Она остановилась у бортика, сняла шлем, вытерла пот. За её спиной Полякова кричала девочкам, подсказывала, ругалась как Лаура. Почти как Лаура. Но не совсем. Не до конца.       Как только тренировка закончилась, каждая из девочек пошла кто куда. Кто-то рванул домой — отсыпаться после изнурительной нагрузки. Кто-то остался в раздевалке, болтая и смеясь, обсуждая свои планы на вечер. Света умчалась на свидание, Полина — в магазин за новыми кроссовками. Маша вышла из дворца последней, натянула капюшон и, не глядя по сторонам, направилась в сторону парка. Ей нужно было побыть одной. Ей всегда нужно было побыть одной, когда внутри поднималась буря.       Мари осталась во дворце. Буше сидела в пустом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела в одну точку. В глазах её была усталость не физическая, а та, глубокая, которая залегает под кожей и не уходит даже после долгого сна. Плечо ныло, напоминая о том, что она пока только болельщик, а не игрок. Мари перевязала его, поправила повязку и вздохнула.       Она ждала свою возлюбленную. У той были какие-то дела в тренерской, с документами, с отчётами. Буше предлагала подождать, но сидеть над душой, когда человек и так на нервах не самое приятное занятие. Поэтому Мари решила погулять по дворцу. Здесь было тихо, пустынно, только эхо шагов разносилось по длинным коридорам.       Она шла медленно, разглядывая старые фотографии на стенах историю клуба, легенд, тех, кто когда-то выходил на этот лёд. Мари остановилась у одного из снимков, где была запечатлена команда десятилетней давности. Буше улыбнулась, покачала головой и пошла дальше.       Спустя пять минут ходьбы, в конце коридора, у выхода на служебную парковку, она заметила две фигуры. Она замерла, не веря своим глазам.       Знакомый тренер «Витязя» — тот самый, что всегда ходил с неизменной улыбкой и вечно что-то рассказывал о своих игроках. И рядом с ним стояла она. Лаура Лукина. Буше закрыла глаза, потрясла головой, открыла их снова. Перед ней была живая, настоящая Лаура. Та, которую она не видела два месяца. Та, которую они все потеряли.       Мари прижалась спиной к стене, спряталась за углом, чтобы её не заметили. Она смотрела, как Лукина мило улыбается тренеру «Витязя», как они о чём-то беседуют — смеются, кивают, жестикулируют. Как шатенка с хитрой, почти заговорщицкой улыбкой наклоняется к его уху и что-то шепчет, отчего тот заливается смехом и хлопает её по плечу.       Буше чувствовала, как внутри неё нарастает холод — не от температуры, а от осознания. Старшая здесь. В их городе. И она не пришла к ним. Не пришла к Маше. Она стоит здесь, в этом коридоре, и мило беседует с кем-то чужим. С тренером другой команды.       Девушка покачала головой, сжала кулаки так, что побелели костяшки, и, развернувшись, быстро пошла прочь. Ей хотелось кричать. Хотелось вернуться и спросить: «Зачем ты здесь? Почему ты не с нами? Почему ты не с ней?» Но она не стала. Просто ушла, оставляя за спиной этот странный, болезненный образ.       А тем временем в парке, в нескольких кварталах от дворца, Маша гуляла по тихой аллее.       Она сбилась со счёта, сколько времени прошло. Телефон давно замолк, уведомления перестали приходить, мир вокруг сузился до тени деревьев, шороха листьев и собственного дыхания. Она шла, не разбирая дороги, и думала о Лауре. И что всё это время она убеждала себя, что отпустила.       «Зачем? — спрашивала она себя. — Зачем я врала себе? Зачем убеждала, что больше не болит?»       Она остановилась у старого дуба, прислонилась к шершавому стволу, закрыла глаза. Ветер шевелил волосы, играл с листьями, уносил их куда-то вдаль. Маша открыла глаза — и замерла.       Перед ней, в двух шагах, стояла Лаура. Та самая с распущенными волосами, в лёгком пальто, с той самой улыбкой, которая разбивала сердца. Маша покачала головой, зажмурилась, открыла глаза снова. Явно померещилось.        Ей просто показалось. Не может быть. Но Лаура не исчезла. Она стояла на том же месте, глядя на Машу с той особенной теплотой, которую невозможно было подделать. — Привет, — сказала Лукина первой, и голос её был тихим, почти робким. Она знала, что они встретятся. Знала, что рано или поздно судьба сведёт их снова.       Маша сглотнула. Сердце пропустило удар, потом второй. Внутри всё оборвалось и застыло. — Привет… — протянула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ты… ты что тут делаешь? — Да я приехала вот, — Лаура пожала плечами, делая вид, что это просто случайность. — Решила посмотреть, как пройдёт ваш матч. Всё-таки через игру с вами играем. Разведка, так сказать. — Ха-ха, — усмехнулась Маша, и в этом смехе была горечь. — Ну конечно. Кто бы сомневался.       Она опустила взгляд, уставилась под ноги, на упавшие листья, на свои кроссовки. — Ты здесь надолго? — спросила она тихо. — Завтра обратно уезжаю, — ответила Лаура, и в голосе её мелькнула та самая нотка, которую Маша знала слишком хорошо. Нотка сожаления. — Хорошо, — Маша подняла глаза. — В каком отеле ты остановилась? Старшая удивилась. Приподняла бровь, наклонила голову. — Ты серьёзно? — спросила она, и в этом вопросе слышалось недоверие. И надежда, которую она прятала за этой маской. — Вполне, — Маша встретила её взгляд. — Это не то, о чём ты думаешь. Просто… я хочу кое-что тебе отдать. Лаура прищурилась, пытаясь прочитать её мысли. Но Маша стояла с непроницаемым лицом, только в глазах её плескалась та самая тоска, которую невозможно спрятать. — Ладно, — сдалась Лаура. — Я остановилась в отеле на Комсомольской. «Лайт-отель», третий этаж, триста двадцать первый номер. Я скажу на ресепшене, что ты придёшь.       Она сделала шаг вперёд, положила руку на плечо Маши всего на секунду, но этого прикосновения хватило, чтобы у обеих внутри всё перевернулось. Лаура улыбнулась той самой улыбкой, от которой Маша таяла внутри — и пошла прочь, в сторону выхода из парка.       А Маша осталась стоять под старым дубом, глядя ей вслед. Она стояла так долго, что солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багряные тона. Потом она опомнилась, развернулась и побежала. Бегом, не разбирая дороги. Бегом, чтобы успеть. Она бежала домой, сжимая в кармане ключи, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Она знала, что должна это сделать. Знала, что должна отдать Лауре эти чёртовы деньги.       Те самые, которые она копила всё лето, работая на разных работах. Те самые, которые она откладывала с каждой зарплаты, с каждого заказа, с каждого цветочного букета, который она собирала. Она вбежала в подъезд, взлетела на свой этаж, открыла дверь трясущимися руками. В комнате она скинула куртку, достала из-под кровати старую жестяную банку из-под чая, где хранились деньги. Конверт. Толстый, плотный, с запечатанным краем.       Маша сжала его в руках, посмотрела на своё отражение в зеркале. Глаза горели, дыхание сбивалось, но она знала — это правильно. Это то, что она должна сделать. Она выбежала из квартиры, снова спустилась по лестнице, выскочила на улицу и поймала такси. — На Комсомольскую, — сказала она водителю, даже не спросив цену. — В «Лайт-отель». Быстро, пожалуйста.       Машина рванула с места, и Маша смотрела в окно, на мелькающие огни города, на прохожих, на деревья, и в голове её крутилась одна-единственная мысль: «Я не отпустила. Я не могла отпустить. И никогда не смогу».       Она вышла из такси у отеля, зашла в уютный, тёплый холл, где пахло кофе и дорогой мебелью. Подошла к ресепшену. — Мне к Лауре Лукиной, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Номер 321. Она сказала, что меня ждут. Администратор улыбчивая девушка с тёмными волосами — проверила записи и кивнула: — Да, она предупредила. Проходите, пожалуйста. Лифт на втором этаже, потом налево. Младшая шагнула в лифт. Зеркальные стены отражали её лицо — взволнованное, бледное, с огромными глазами. Она сжала конверт в руках, прижала к груди. — Ты справишься, — сказала она себе. — Ты просто отдашь это и уйдёшь. И всё. Просто отдашь.       Но внутри она знала: ничего не будет «просто». Лифт остановился. Маша вышла, пошла по коридору, считая номера: 318, 319, 320, 321. Остановилась у двери. Несколько секунд стояла, не в силах пошевелиться. Потом подняла руку и постучала.       Через мгновение дверь открылась. На пороге стояла Лаура — в той же одежде, что и в парке, но уже без пальто, в мягком вязаном свитере, с распущенными волосами, пахнущая домом и чем-то неуловимым. Она смотрела на Машу и улыбалась — устало, немного удивлённо, но тепло.       В номере у Лукиной играла тихая английская музыка.       Мелодия лилась из небольшой колонки на тумбочке — что-то медленное, тягучее, с женским вокалом, который пел о любви, о потерях, о том, как сложно найти друг друга в этом огромном мире. Свет был приглушён — только настольная лампа у кровати да мягкий свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Номер пах брюнеткой её духами, её теплом, её присутствием.       Девушка стояла на пороге, глядя на шатенку, и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Как в груди разрастается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Лаура пропустила её вперёд, и Маша прошла в глубь номера медленно, словно боялась спугнуть этот момент. Она остановилась у окна, повернулась к Лауре и посмотрела на неё — долго, внимательно, изучая каждую чёрточку, каждую морщинку у глаз, каждый изгиб губ. — Я долго думала над этим, — начала блондинка, и голос её был тихим, но твёрдым. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Внутри всё дрожало, но она знала это правильно. Это нужно сделать. — Мне кажется, я приняла правильное решение.       Она протянула конверт — тот самый, который принесла с собой. Лаура взяла его, провела пальцами по плотной бумаге, потом открыла, заглянула внутрь. В её глазах мелькнуло удивление, смешанное с непониманием. — Это… что? — спросила она, поднимая взгляд на Машу. — Я не поняла… — Однажды, — сказала Маша, и голос её дрогнул, но она взяла себя в руки, — Ты помогла мне сильно. Очень сильно. Я отдаю то, что принадлежит тебе.       Она слегка улыбнулась — той тёплой, чуть грустной улыбкой, от которой у Лауры всегда замирало сердце. Старшая смотрела на конверт, потом снова на Машу, и в глазах её мелькнуло осознание. — Так ты знала… — прошептала она, и в голосе её слышалось удивление. — Ты знала, что я тогда подложила тебе деньги через Михаила… когда у тебя были проблемы с бабушкой.       Маша кивнула, не отводя взгляда. — Я не хотела, чтобы ты узнала, — сказала Лаура, и голос её стал тише. — Ты бы вообще не взяла у меня их. Ты слишком гордая. Слишком самостоятельная. Я знала, что ты откажешься. — Ты верно мыслишь, — ответила Маша. — Я бы не взяла. Но ты всё равно помогла мне. И я никогда этого не забуду. Спасибо тебе, Лаура. За всё.       В номере заиграла та самая мелодия — знакомая, родная, та, что когда-то звучала в их первую ночь. Маша узнала её сразу, и внутри неё что-то дрогнуло, разлилось теплом по всему телу. Она смотрела на Лауру — на её приоткрытые губы. на то, как она перебирает пальцами край конверта. И чувствовала, как в ней просыпается что-то жаркое, почти животное.       Возбуждение накатывало волнами, и казалось, Лаура чувствует это — чувствует, как учащается дыхание Маши, как темнеют её глаза, как она сжимает пальцы в кулаки, чтобы не броситься на неё прямо сейчас. — Я, наверное, пойду, — сказала Маша, делая шаг к выходу. Это было её последней попыткой спастись, последней стеной, которую она пыталась удержать.       Но Лаура не позволила. Она схватила её за руку — резко, почти грубо, — притянула к себе так, что Маша врезалась в её грудь, почувствовала тепло её тела, её дыхание, запах, от которого у неё кружилась голова. — Я тебя не отпускала, — прошептала Лаура, и губы её почти касались губ Маши. — Неужели? — ответила Маша, и голос её сорвался на шёпот. Губы их почти соприкасались, и каждое слово было как поцелуй. — Я соскучилась, — выдохнула Маша, и руки её потянулись к кофте Лауры, пальцы сами нашли край ткани, потянули вверх.       Лаура резко вцепилась в её губы — жарко, жадно, как будто хотела выпить её, раствориться в ней. Поцелуй был нежным, но в нём чувствовалась такая сила, такая тоска, что у Маши подкосились колени. Она чувствовала, как Лаура дрожит, как её руки скользят по её спине, как пальцы вплетаются в волосы.       Кофта Лауры полетела куда-то в сторону, следом — штаны, мягко упавшие на пол. — Так дело не пойдёт, — прошептала Лаура, и в голосе её послышалась усмешка.       Она взяла Машу за руку и повела к дивану, стоящему в центре гостиной. По пути вещи белокурой валялись уже по всему номеру — бюстгальтер на спинке стула, трусики на ковре, футболка на полу у двери. Это было похоже на карту их страсти, на дорогу, которая вела к главному.       Шатенка первой села на диван, откинулась на спинку, глядя на Машу с той особенной улыбкой — тёплой, хитрой, чуть насмешливой. Маша не заставила себя ждать — она села сверху, оседлала бёдра Лауры, и в этом движении было столько страсти, столько скучания, что у старшей перехватило дыхание. — Я так скучала, — прошептала Маша, глядя в глаза Лауре. — Я знаю, — ответила та, и в голосе её слышалось то же самое — тоска, жар, желание.       Лаура смотрела на неё, на её обнажённую грудь, на то, как она дышит, как её кожа покрывается мурашками от взгляда. Они улыбнулись друг другу — одновременно, как будто сговорились, — и вновь поцеловались.       Поцелуй был другим — не нежным, а глубоким, жадным, почти агрессивным. Руки Лауры исследовали тело Маши скользили по спине, по бёдрам, сжимали ягодицы. Маша застонала — протяжно, тихо, и этот стон разбудил в Лауре что-то дикое. Она сжимала её полушария, то плавно, то резко, наслаждаясь каждым звуком, который вырывался из губ белокурой. — Боже… — выдохнула Маша, когда пальцы Лауры нашли её клитор. — Мм… — промычала Лаура, прикусывая губу, и её пальцы начали двигаться медленно, дразняще, точно зная, как доставить удовольствие. Девушка уткнулась в шею Лауры, когда та очередной раз сжала её грудь — сильно, почти болезненно, но так сладко, что у неё подкосились колени. Она целовала шею шатенки, оставляя на коже влажные следы, и шептала: — Пожалуйста… — почти умоляя. — Что такое, котёнок? — прошептала Лаура, и в голосе её слышалась насмешка, смешанная с нежностью.       Её пальцы скользнули между бёдер Маши, нашли влажное тепло, начали ласкать клитор сначала медленно, потом быстрее. Младшая застонала громче, прикусила губу, чтобы не кричать, но сдержаться было невозможно. — Мм… Боже… — простонала она, и её губы нашли мочку уха Лауры, начали посасывать, покусывать. — Как я скучала… как я скучала по тебе…       Шатенка закатила глаза от этого ощущения — влажных губ, языка, лёгкого прикуса. Она двигалась внутри Маши в среднем темпе, чувствуя, как та насаживается на её пальцы, как ритмично двигает бёдрами. Это было похоже на танец — на танец двух тел, двух душ, которые наконец нашли друг друга после долгой разлуки. — Мало? — с усмешкой спросила Лаура и шлёпнула её по ягодице — звонко, но не больно. — Мх… — промычала Маша в ответ, и это «мх» было самым красноречивым ответом.       Лаура начала двигаться быстрее — пальцы её входили и выходили, дразня, лаская, доводя до исступления. Маша застонала сильнее, громче, уже не пытаясь сдерживаться. Стоны её разносились по номеру, смешиваясь с тихой музыкой, и это было похоже на самую красивую песню. — Даа… — простонала Маша, когда её накрыла первая волна. — Да… Боже… Несколько толчков и она кончила, обильно, дрожа, прижимаясь к Лауре всем телом.       Тяжело дыша, Маша смотрела на Лауру, в её глаза, в которых отражался свет лампы. Она убрала волосы с лица шатенки, заправила их за ухо, провела пальцем по её губам. И втянула её в поцелуй на этот раз не нежный и чувствительный, а с огромной страстью, с жадностью, с желанием, которое не утолить одним разом.       Она встала с Лауры, и та на мгновение замерла, в её глазах мелькнула тень — неужели уйдёт?       Но Маша протянула ей руку — дрожащую, но уверенную — и прошептала: — Пошли в спальню.       Она взяла её за руку, поднялась, и они вместе пошли в спальню — медленно, не разрывая зрительного контакта.       В спальне Маша, не церемонясь, сняла с Лауры бельё — сначала бюстгальтер, потом трусики. Она делала это медленно, почти благоговейно, изучая каждую линию тела старшей, как будто видела её впервые. Лаура стояла перед ней полностью обнажённая, и в её глазах плескалось что-то огромное — доверие, желание, любовь. — Ты такая красивая, — прошептала Маша, и это было так искренне, так по-детски, что Лаура почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.       Но капитан не дала ей заплакать. Она мягко, но настойчиво усадила Лауру на кровать, а сама опустилась на колени перед ней. Её дыхание касалось кожи белокурой, и та вздрогнула от этого прикосновения.       Маша сделала то, что казалось ей правильным. Она уложила Лауру на спину, поцеловала её живот, опустилась ниже. И когда её язык коснулся клитора шатенки, та выгнулась, застонала — громко, протяжно, не стесняясь. — Машенька… — прошептала Лаура, запрокидывая голову. — Боже, да… Она ласкала её активно, не давая передышки, входя в неё языком и пальцами. Стоны Лауры летели в разные стороны она то выгибалась, то хваталась за простыни, то сжимала Машины волосы в кулаках. — Да… да… — стонала она, и голос её дрожал, срывался. — О, Боже… Маша…       Третьякова чувствовала, что она на пике, и усилила давление — ещё несколько движений пальцами, ещё несколько касаний языком. — Я сейчас… — выдохнула Лаура. — Сейчас… Боже…       Пару толчков — и она обмякла, кончая с таким громким стоном, что, казалось, его было слышно на всей улице. Брюнетка легла рядом с Машей, тяжело дыша, и улыбнулась ей — счастливой, расслабленной, полностью открытой. Она провела рукой по щеке белокурой, убрала выбившуюся прядь. — Ещё? — прошептала Лаура, и в этом шёпоте было столько обещания, столько желания, что у Маши внутри снова всё закипело. — Однозначно да, — ответила Третьякова, наклоняясь к ней. Она вцепилась в её губы — жарко, страстно, как в первый раз. И руки её снова начали исследовать тело Лауры, не давая ей забыть ни на секунду, что эта ночь — только их. Что они снова вместе. Что они наконец-то там, где должны быть. — Я люблю тебя, — прошептала Маша между поцелуями. — Я так тебя люблю, Лаура. — И я тебя люблю, — ответила Лаура, прижимая её к себе.       Третьякова открыла глаза и первое, что почувствовала — онемение в руке. Тёплая, тягучая тяжесть придавила её плечо, и Маша, ещё не до конца проснувшись, попыталась пошевелиться. Вторая рука, свободная, нашарила на тумбочке телефон. Она прищурилась, глядя на яркий экран, и цифры на нём заставили её сердце пропустить удар, а потом забиться с бешеной скоростью. — Твою мать… — прошептала она, и голос её сорвался на хрип.       Она резко приподнялась на локте, пытаясь высвободить затекшую руку из-под Лауры. Та спала — безмятежно, спокойно, с лёгкой улыбкой на губах, разметав тёмные волосы по белой подушке. Во сне она была другой — не той железной леди, что стояла у бортика, не той колючей женщиной, что прятала сердце за броней. Она была просто Лаурой — уставшей, счастливой, родной. Тонкая, почти прозрачная кожа на виске, ресницы, чуть подрагивающие во сне, губы, которые шептали что-то неразборчивое.       Маша замерла на секунду, любуясь ею. Сердце сжалось от нежности — такой огромной, что казалось, оно не помещается в груди. Она провела пальцами по щеке Лауры, убрала прядь волос, коснулась губами её лба. Потом, вспомнив о времени, осторожно, чтобы не разбудить, вытащила руку и вскочила с кровати. — Вот чёрт, — прошептала она, оглядываясь в поисках разбросанной по комнате одежды.       Футболка висела на ручке шкафа, джинсы — на полу у двери, бюстгальтер — на спинке стула. Она быстро, почти в панике, начала собираться, натягивая вещи, путая пуговицы, заправляя футболку в джинсы. Ей нужно было успеть. Сегодня был матч. Очень важный матч. — Ты чего так быстро? — раздался за спиной сонный, чуть хрипловатый голос. Капитан замерла, обернулась. Лаура лежала на кровати, приподнявшись на локте, и смотрела на неё — сонная, растрёпанная, с той самой улыбкой, от которой у Маши подкашивались колени. Свет утра пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, золотя её плечи, её волосы, её лицо. Она выглядела как картина — как живое воплощение утра, надежды и чего-то такого, чему нет названия. — Привет, — выдохнула Маша, и голос её дрогнул от нежности. — Привет, — ответила Лаура, потягиваясь грациозно, как кошка. Простыня сползла с её плеча, открывая ключицы, и Маша с трудом заставила себя отвести взгляд. — Мне пора бежать, — сказала она, натягивая вторую кроссовку. — Я проспала. До матча осталось всего несколько часов, а мы должны раскатать «Витязь», и вообще… — Ещё никто не убегал из моей постели, — прервала её старшая , и в голосе её послышалась та самая хитрая, дразнящая нотка, от которой у Маши внутри всё переворачивалось.       Третьякова остановилась, внимательно посмотрела на неё. Она стояла у двери, уже почти готовая, с ключами и телефоном в руках, с растрёпанными волосами и счастливыми глазами. — У меня игра через пару часов, — сказала она, и в голосе её послышалась уверенность, которая делала её той самой Машей —капитаном, лидером, победительницей. — Мы должны сегодня раскатать «Витязь». А потом, — она улыбнулась, и эта улыбка была хитрой, почти кошачьей, — раскатаем вас. — Откуда такая уверенность? — Лаура приподняла бровь, скрестила руки на груди, но в глазах её плясали смешинки. Она явно наслаждалась этим разговором этим утром, этой близостью, этим ощущением, что они снова вместе. — Училась у лучшей, — ответила Маша, и в этом ответе было столько гордости, столько любви, что Лаура на мгновение растерялась. — Мы вас раскатаем, я точно знаю.       Она подошла к кровати, наклонилась и чмокнула Лауру в губы — быстро, легко, но так, чтобы та почувствовала всё, что она не могла сказать словами. — На игре будешь? — спросила Маша, уже у самой двери. — Угу, — кивнула Лаура, и в её голосе слышалась та же улыбка, что и на губах. — Зажги сегодня. Для меня.       Ещё раз поцеловав Лукину — на этот раз чуть дольше, чуть глубже, — Маша выскользнула за дверь. Она почти бежала по коридору отеля, на ходу поправляя волосы и проверяя телефон. Глаза горели, на губах застыла та самая улыбка, которую невозможно было спрятать.       Она выбежала из отеля, поймала такси, и, глядя в окно на просыпающийся город, чувствовала, как внутри неё всё бурлит — предвкушение, волнение, любовь. Она знала, что сегодня будет трудный матч.       Такси остановилось у Ледового дворца. Маша расплатилась, выскочила из машины и побежала ко входу. Внутри уже ждали девочки, тренеры, суета, запах хлорки и мороза. Всё как обычно — и всё по-новому. Потому что сегодня она была другой. Она была счастливой. Настоящей. Живой.       Раздевалка перед игрой гудела привычным предматчевым напряжением. Девочки зашнуровывали коньки, поправляли щитки, кто-то слушал музыку в наушниках, кто-то просто сидел с закрытыми глазами, настраиваясь. Пахло потом, разогретым пластиком и тем особым запахом льда, который проникал даже сквозь закрытые двери.       Маша сидела в углу, на скамейке, и завязывала шнурки — медленно, сосредоточенно, но внутри у неё всё бурлило. Она чувствовала себя странно: лёгкой, почти невесомой, как будто ночь с Лаурой стёрла все тревоги, оставив только чистое, горячее счастье. Рядом с ней устроилась Мари,которая сегодня была на требунах.       Она смотрела на подругу с любопытством и лёгкой тревогой. — Ну давай, — сказала Мари, понижая голос, чтобы никто не слышал. — Рассказывай. Я вижу, что у тебя всё написано на лице. Ты сияешь, как новогодняя ёлка.       Капитан улыбнулась, отложила шнурок и повернулась к ней. — Я была у неё, — сказала она, и голос её дрогнул от счастья. — Вчера, после тренировки. Мы встретились в парке, потом я пришла к ней в отель. И… Мари, я не знаю, как это объяснить. Это было так правильно. Так… по-настоящему.       Буше вытаращила глаза, приоткрыла рот, но ничего не сказала. Она смотрела на подругу, видела этот свет в её глазах, эту улыбку, которая не сходила с губ. И внутри у неё смешались шок и радость. — Ты серьёзно? — наконец выдавила она. — То есть, вы… вы были вместе? Всю ночь?       Маша кивнула, и румянец залил её щёки. — И как? — Мари придвинулась ближе. — Как всё прошло? Что она говорила? Что ты говорила? — Мы говорили, — ответила Маша, и голос её стал мягче. — О многом..ну..Кхм..— И Маша рассказала. Всё, что накопилось за последние дни. О том, как она не может спать, как каждую ночь просыпается от кошмаров, как чувствует, что теряет себя. О том, что после всего, что случилось с Лаурой, она не знает, как жить дальше. О том, что внутри неё пустота, которую не заполнить ни тренировками, ни работой.       Мари слушала, и с каждым её словом лицо Буше становилось всё бледнее. Она не ожидала этого. Не ожидала услышать от своей сильной, всегда уверенной подруги такие слова. Она открыла рот, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.  Буше тяжело выдохнула, провела рукой по волосам. Она не ожидала этого — не сейчас, не перед игрой, не после двух месяцев молчания и боли. — Я рада за тебя, — сказала она, и в голосе её слышалась искренность.— Правильно ли это? Но, Маш… сегодня игра. Против «Витязя». Ты готова? — Готова, — твёрдо ответила Маша. — Я готова на всё. Она будет смотреть на меня с трибун. И я сделаю всё, чтобы она гордилась мной.       Мари хотела что-то добавить, но не успела — в раздевалку вошла Полякова, хлопнув в ладоши, собирая внимание. — Внимание! — громко сказала она, и голос её разнёсся по помещению. — Все сюда, девочки. Быстро.       Они собрались в кружок все до одной, от новеньких до старожилов. Полякова стояла в центре, с планшетом в руках, но даже не смотрела в него. Она смотрела на них — в глаза каждой, и в этом взгляде была та же сталь, что и у Лауры, только чуть мягче. — Сегодня игра с «Витязем», — начала она, и голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась сила. — Я не буду говорить, что это просто игра. Это не просто игра. Это матч, который покажет, чего мы стоим. Мы — команда. Мы — «Метеор». Мы прошли через многое, но мы здесь, и мы сильны.       Она сделала паузу, обводя всех взглядом. — Помните они будут давить. Они будут играть жёстко. Они будут провоцировать. Но мы знаем, что делать. Мы работали над этим. Мы готовы. И я верю в каждую из вас. — Мы сделаем это! — крикнула Света из задних рядов, и все подхватили, зашумели, закивали.       Полякова улыбнулась. — Вот так. Выходим и показываем, на что способны. Удачи, девочки. Я вас люблю.       Они вышли на лёд уверенные готовая к бою. Свет софитов заливал площадку, зрители на трибунах шумели, где-то играла музыка, судьи уже занимали свои места. Маша выехала на центр и подняла голову к трибунам.       Она искала глазами Лауру. Смотрела на верхние ряды, на скамейки, на проходы, на места для гостей. Нигде. Лауры не было. Только ряды незнакомых лиц, флаги, кричалки, чужие улыбки. — Может, опаздывает, — прошептала она себе под нос. — Или дела задержали. Но она придёт. Она обещала.       Первый период начался бурно. «Витязь» играл жёстко, с первых секунд навязывая борьбу, не давая «Метеору» развернуться. Девочки держались, но чувствовалось напряжение — передачи не доходили, броски летели мимо, соперник перекрывал все зоны.       Счёт оставался 0:0 до самого конца периода. Маша чувствовала, как зреет внутри раздражение — на себя, на команду, на то, что Лаура не пришла. Она отгоняла эти мысли, но они возвращались снова и снова. — Не думай об этом, — сказала она себе, вытирая пот. — Сначала игра. Потом всё остальное.       Второй период начался не лучше. Соперницы «Витязя» словно взбесились они играли грубо, с нарушениями, с постоянными толчками и задержками. Судья свистел, но это не останавливало их.       Маша стояла на точке вбрасывания, и напротив неё стояла соперница — высокая, крепкая, с холодными глазами и тонкой усмешкой на губах. — Ну что, — сказала та, наклоняясь ближе, — как ты меня назвала?  Капитан нахмурилась, не понимая. — Ты о чём? — спросила она, готовясь к вбрасыванию. — Да всё о том же, — ответила соперница, и в голосе её послышалась угроза. Маша не знала, что ей говорили, но поняла соперница настроена агрессивно.       Капитан не успела ответить — шайбу перехватила другая игрок «Витязя», и началась борьба у борта. Полина и соперница возились с шайбой, блокируя друг друга, а Маша подъехала к ним, пытаясь выхватить шайбу.       Она не заметила, как та самая соперница — та, что стояла напротив неё на вбрасывании, — отъехала назад, развернулась и начала разгон. На трибунах Мари заметила это. Она видела, как соперница целенаправленно движется к Маше, как её взгляд прикован к спине блондинки. Буше напряглась. Она хотела закричать, но не успела.       Соперница «Витязя» подлетела к кучке игроков у борта и со всей силы врезалась клюшкой в спину Маши — так, что та не ожидала, не сгруппировалась, не защитилась. Машино лицо исказилось от боли, она вскрикнула — коротко, глухо — и рухнула на лёд, как подкошенная.       Всё замерло. Трибуны затихли. Тренеры на скамейках застыли.        Судья поднял руку, но никто не смотрел на него. — Эй, овца, ты что творишь?! — закричала Полина, кидаясь на соперницу. Началась драка клюшки, толчки, крики. Судьи пытались разнять, но девочки «Метеора» были в ярости.       А Маша лежала на льду, глядя в потолок. В глазах её застыл шок. Она ничего не чувствовала — ни боли, ни холода. Только пустота внизу, там, где должны быть ноги. И паника, которая подступала к горлу, как ледяная вода. — Маша! — Лиза подбежала первой, упала на колени рядом. — Маша, ты слышишь меня?       Кто-то уже бежал за врачом. Михаил появился через минуту — с сумкой, с лицом, на котором не было ни капли эмоций, только профессиональная собранность. — Отойдите все! — скомандовал он, оттесняя девочек. — Не двигайте её! Маша, слышишь меня? Не двигайся! — Михаил… — прошептала Маша, и в голосе её послышалась такая боль, что у врача сжалось сердце. — Я кажется ног не чувствую.       Михаил побледнел, но взял себя в руки. — Лежи спокойно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не двигайся. Я сейчас.       Он быстро проверил пульс, зрачки. Лицо его стало ещё бледнее. — Похоже на травму позвоночника, — тихо сказал он Поляковой, подошедшей сзади. — Я пошёл за санитарами. И никому не подходить к ней.       Полякова закрыла лицо руками. Девочки вокруг замерли, кто-то плакал, кто-то просто смотрел на Машу, не веря своим глазам.       Через десять минут пришёл Михаил. Машу осторожно переложили на носилки, зафиксировали шею и позвоночник, и повезли через холл. Мари бежала рядом, держа её за руку, и не могла остановить слёзы. — Маш, — шептала она. — Маш, слышишь меня? Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо.       Маша не отвечала. Она лежала с закрытыми глазами и слышала только стук сердца в ушах. И тишину в ногах. — Мари, ей нельзя разговаривать, — остановил её Михаил. — Это серьёзно? — спросила Мари, и слёзы текли по её лицу. — Пока не знаю, — мрачно ответил он.       Машу затащили в скорую. Она лежала, закрыв глаза, и Мари, не раздумывая, залезла следом. — А ты куда? — спросил врач скорой. — Я с ней поеду! — твёрдо сказала она. — Нельзя. — Ну пожалуйста, — она взяла Машу за руку, сжала её. — Я не оставлю её. — Мари… — покачал головой Михаил. — Вы не вынесете меня из этой машины! — крикнула она. — Это её почти сестра, — сказал Михаил, глядя на врача. — Ладно, пускай едет, — махнул рукой тот.       В это время Лукина приехала во дворец к третьему периоду. Она надеялась, что успеет, что увидит игру, увидит Машу на льду. Она хотела увидеть вновь на льду эту девчонку.Но её встретила странная тишина. Игра была остановлена, девчонки сидели в раздевалке, и никто не знал, что делать. Лукина позвонила Михаилу, и то, что она услышала, заставило её сердце пропустить удар. — Машу припечатали к борту. — сказал врач. — Позвоночник. Похоже, серьёзно. — Нет… нет… — прошептала она, и руки её задрожали. Она села в машину и, не помня себя, поехала в больницу.       Лукина приехала к главному входу больницы. Увидела Михаила, стоящего у стены с листком бумаги в руках. — Что с ней? — спросила она, и голос её был резким, почти грубым. — Где она? Что случилось?       Михаил поднял на неё глаза. В них стояла такая усталость, что брюнетка испугалась,она взяла у него лист бумаги.  — Закрытый компрессионный осложнённый перелом тела L1 позвонка остеопатического стеноза позвоночного канала на данном уровне, — сказала брюнетка. — Слушай, — Лаура схватила его за плечи, — может, ты мне объяснишь по-человечески?! — У Маши сломан позвоночник, — сказал Михаил прямо. — В поясничном отделе. Из-за этого у неё паралич ног.       Лукина покачала головой, отшатнулась, как от удара. — Нет… — прошептала она. — Не может быть. Только не это… — Ей срочно нужна операция, — продолжил Михаил, глядя на листок. — Ещё неизвестно, сколько времени понадобится на реабилитацию. — Почему не делают? — спросила Лукина, глядя на него. — Потому что хирург, который может это сделать, в этом городе один. И он сейчас у сестры в Ногинске.       Лукина не думала ни минуты. — Ты его телефон знаешь? — спросила она. — Знаю, — ответил он. — Поехали, — сказала она твёрдо. — Куда? — В Ногинск.       Лишь на следующее утро Лукина, Михаил и врач-хирург прибыли вновь в больницу. Ночь была бесконечной. Лаура почти не помнила дороги — только мелькающие за окном огни, только стук собственного сердца, только молитвы, которые она шептала одними губами, не веря в Бога, но отчаянно надеясь, что кто-то наверху её услышит. Они ехали в Ногинск по разбитой трассе, и каждый километр казался вечностью. Хирург — пожилой, седой, с уставшими, но цепкими глазами — сидел на заднем сиденье и молчал. Он знал, что едет спасать жизнь. И он знал, что времени мало.       Когда они наконец вернулись в больницу, небо только начинало сереть, разбавляя ночную тьму первыми отблесками рассвета. Шатенка остановила машину у входа, но не вышла. Она сидела за рулём, сжимая его так, что побелели костяшки, и смотрела на белое здание больницы, которое теперь казалось ей не просто местом, а рубежом — между жизнью и смертью, между надеждой и отчаянием. — Я останусь здесь, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Позвони мне. Как только всё закончится. Что бы ни случилось. Позвони.       Михаил хотел что-то возразить, но передумал. Он видел её лицо — бледное, с красными от бессонницы глазами, с сжатыми в тонкую линию губами. Она держалась, но держалась из последних сил. И если бы она вошла внутрь и увидела Машу на операционном столе, она бы сломалась. А ей нужно было быть сильной. Для Маши. — Я позвоню, — пообещал он, выходя из машины. — Держись, Лаура.       Она кивнула, не в силах сказать ни слова.       Хирург и Михаил вошли в больницу, а Лаура осталась одна в машине, глядя на дверь, за которой скрылась её любовь. Она закрыла глаза, откинулась на спинку сиденья и попыталась дышать.       Вдох — выдох. Вдох — выдох. Мир вокруг неё сузился до одного-единственного чувства — страха. Страха, что она потеряет Машу. Страха, что она опоздала. Страха, что всё, что они пережили, всё, что они нашли друг в друге, исчезнет в один миг.       Она не помнила, как добралась до отеля. Кажется, просто завела машину, отъехала, остановилась у знакомого здания, поднялась в номер. Там пахло Машей — её духами, её кожей, её присутствием. Старшая вошла внутрь и остановилась на пороге, глядя на скомканную постель, на подушку, где ещё хранился отпечаток Машиной головы. В номере было тихо, только где-то за окном шумел город, живущий своей жизнью. Она прошла к кровати, села, взяла подушку, прижала к лицу. Пахло Машей. И от этого запаха сердце сжималось в груди. — Пожалуйста, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста, живи. Я не могу без тебя.       В больнице время текло иначе — медленно, тягуче, как патока. Мари и Михаил сидели на пластиковых стульях в коридоре, глядя на закрытую дверь операционной, за которой боролись за жизнь их подруги. Буше не находила себе места она вскакивала, ходила взад-вперёд, садилась, снова вставала, снова ходила. — Мари, сядь посиди, — сказал Михаил в который раз, и голос его звучал устало, но терпеливо. — Я не могу, — ответила Буше, и в голосе её слышались слёзы. — Я не могу ни спать, ни есть, ни сидеть, ни лежать. Я не могу, Михаил. Она там, а я здесь. И я ничего не могу сделать! — Я понимаю, — мягко сказал он, вставая и подходя к ней. — Понимаю. Но надо держаться. Мы должны быть сильными для неё. — Я стараюсь! — воскликнула Мари, и слёзы хлынули из её глаз. — Я так стараюсь, но это невыносимо. —Врач обнял её крепко, по-отечески, прижал к себе, давая выплакаться. Мари уткнулась лицом в его плечо и зарыдала — громко, безнадёжно, всей душой. Он молчал, гладил её по спине и ждал. — Пойми, — сказал он, когда слёзы чуть утихли, — ты нужна ей сильной. А если мы сейчас оба расклеимся, если ты сломаешься, то ей будет ещё тяжелее. Она почувствует это. Даже через стены. Даже через сон. Она почувствует твой страх. И ей будет страшнее.       Буше начала успокаиваться. Она отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони, шмыгнула носом. — Уже три часа прошло, — сказала она тихо, глядя на дверь. — Это нормально, — ответил Михаил, усаживая её на скамейку. — Такие операции проходят по пять-шесть часов. А иногда и дольше. Там очень тонкая работа, Мари. Каждое движение — как ювелирное. — Господи, за что ей это? — прошептала Мари, и голос её дрогнул. — Она же ничего плохого не сделала. Она просто играла в хоккей. И вдруг — всё. Один удар — и всё. — Успокойся, — сказал Михаил, сжимая её плечо. — Там очень хороший врач. Лучший в этой области. Он сделает всё, что сможет. Мы не оставили её. Мы сделали всё возможное. — С ней правда всё будет хорошо? — Мари посмотрела на него с такой отчаянной надеждой, что у Михаила защипало в глазах. — Конечно, — ответил он, и в голосе его прозвучала та особая уверенность, которую он сам не до конца чувствовал, но которую нужно было дать ей. — Обязательно.       Он тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула. — Отец в курсе? — спросил он тихо. — Да, — кивнула Мари. — Я позвонила ему, как только Машу увезли в операционную. Он уже в пути. На заработках в другом городе был. Сказал, что будет через несколько часов. — Хорошо, — кивнул Михаил. — Ей нужна будет поддержка. Очень сильная поддержка. И много времени.       Они сидели в коридоре, глядя на часы, на дверь, на проходящих мимо медсестёр и врачей. Каждая минута растягивалась в вечность. Где-то за окном начинался день, вставало солнце, город просыпался. А они ждали. Ждали, когда наконец откроется дверь и они узнают, что всё кончилось.       И наконец дверь открылась.       Из операционной вышел хирург — тот самый, седой, уставший, с глубокими морщинами вокруг глаз, с опущенными плечами. Он выглядел измотанным до предела, но на его губах играла слабая, почти незаметная улыбка. Мари вскочила с места, подбежала к нему. — Ну что? — спросила она, и голос её сорвался. — Как она?       Хирург снял маску, вытер лицо тыльной стороной ладони. Он смотрел на неё с усталой, но доброй улыбкой. — Значит так, — сказал он, переводя дыхание. — Я выполнил декомпрессию корешков спинного мозга и стабилизирующую фиксацию. Дальше будем наблюдать. Очень важно, чтобы она не двигалась, не напрягалась, ничего не делала самостоятельно. Полный покой и наблюдение. — Ну вот видишь, — выдохнул Михаил, подходя к Мари. — А ходить она будет? — спросила Мари, и в голосе её звучала такая отчаянная мольба, что хирург мягко улыбнулся. — А вы кто ей будете? — спросил он, глядя на неё с теплотой. — Сестра, — сказал Михаил, опережая Мари. — Почти сестра. — Будет ходить, — ответил хирург твёрдо. — И, — он сделал паузу, и улыбка его стала шире, — Тросс ещё побежит. Молодая, сильная. Организм восстановится. Главное — терпение и вера. — А хоккей? — выдохнула Мари, и в глазах её мелькнул страх.       Хирург помолчал, вздохнул, и этот вздох сказал больше, чем любые слова. — Деточка, — ответил он мягко, но серьёзно, — В такой ситуации ходить и бегать — это уже большое счастье. А хоккей… — он покачал головой, но не договорил.       Мари замерла, прижав руку к груди. Слова эти упали в её сердце тяжёлым камнем. Она знала, что хоккей для Маши — это всё. Это воздух, это жизнь, это смысл. И если его у неё заберут… — Пусть сначала встанет, — сказал хирург мягко. — Пусть пойдёт. Пусть почувствует ноги. А потом — будем говорить о хоккее.       Он протянул руку Михаилу, тот сжал её в благодарном рукопожатии. — Хорошая работа, — сказал врач. — Молодцы, что не ждали.       Он развернулся и ушёл — усталый, сгорбленный, но довольный. А Мари осталась стоять в коридоре, прижимая руки к лицу, и плакала — уже не от отчаяния, а от облегчения.       Как только Лукина узнала, что операция прошла успешно, она выдохнула — так глубоко и так сильно, будто всё это время не дышала. В груди что-то разжалось, отпустило, и она почувствовала, как по телу разливается слабость. Но расслабляться было нельзя. Она должна увидеть Машу. Обязана. Сейчас, немедленно, сию секунду.       Она выбежала из отеля, села в машину и поехала не сразу в больницу, а в магазин. Нужно было принести фрукты. Какие-то дурацкие, бесполезные в этой ситуации фрукты, но ей нужно было чем-то занять руки, чем-то заполнить эту пустоту, пока она ехала. Она купила персики, яблоки, виноград — всё, что выглядело свежим и ярким. Потом поняла, что Маша, возможно, не сможет есть, но всё равно взяла. Просто чтобы не прийти с пустыми руками. Просто чтобы было что-то, что она могла дать.       Всю дорогу до больницы она сжимала руль так, что побелели костяшки. В голове крутились обрывки мыслей, вопросов, страхов. Она не могла поверить в то, что вообще происходило за последние сутки. Ещё вчера они лежали в обнимку в номере отеля, смеялись, шептали друг другу что-то тёплое. А сегодня Маша лежит на больничной койке, и неизвестно, сможет ли она когда-нибудь встать.       Старшая зашла в больницу, прошла через холл, мимо регистратуры, мимо людей в белых халатах. Каждый шаг давался с трудом — ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Она почти дошла до палаты, как вдруг увидела Мари.       Буше сидела на пластиковом стуле у двери, сложив руки на коленях, и смотрела перед собой пустым, уставшим взглядом. Она была бледной, с красными опухшими глазами, с руками, которые дрожали. Услышав шаги, она подняла голову и увидела Лауру. Мари вскочила. В её глазах не было удивления — только ярость. Глубокая, животная, выжженная страхом и бессонницей. — Привет, Мари, — тихо сказала Лаура, стараясь, чтобы голос звучал мягко, примирительно.       Но Буше не собиралась мириться. Она подошла к ней вплотную и, не говоря ни слова, со всей силы влепила ей пощёчину. Звонкую, жёсткую, такую, что у Лауры зазвенело в ушах, а щека мгновенно покраснела и начала гореть. — И у тебя ещё хватило наглости явиться сюда! — закричала Мари, и голос её сорвался на рыдание. Она не сдерживалась, не пыталась выглядеть спокойной. Ей было плевать, что она ударила бывшего тренера. Плевать, что у той будет гореть щека. Плевать на всё, кроме боли, которая разрывала её изнутри. — Мари, послушай…я хотела бы.. — начала Лаура, но Буше перебила её, не давая сказать ни слова. — Мне плевать, что ты вообще хотела! — кричала Мари, и слёзы хлынули из её глаз, заливая лицо. — Ты стоишь здоровая, как бык, а её там три часа резали! Три часа, Лаура! Ты понимаешь, что это такое — три часа под ножом?! И не факт, что она будет ходить!       Она начала бить Лауру по груди — слабыми, но яростными ударами, вкладывая в них всю свою беспомощность и отчаяние. — И всё из-за тебя! — кричала она. — Ты понимаешь? Всё из-за тебя! Что она тебе сделала? Что?!       Лаура стояла, не защищаясь, позволяя Мари бить её. Она чувствовала боль в груди, но она была ничем по сравнению с той, что чувствовала эта девушка перед ней. — Мари, — сказала она тихо, — да это не я. Что ты вообще несёшь? — Не ты?! — Мари засмеялась — истерично, горько. — Я видела тебя с тренером «Витязя»! Я видела, как вы мило беседовали, как ты что-то ему шептала! Я видела это собственными глазами! Ты что-то ему сказала! Ты моей подруге мозги пудришь!       Лукина замерла. Она не знала, что сказать. То, что говорила Мари, было дикостью, безумием, но она понимала: Мари сейчас не слышит разума. Она просто хочет найти виноватого. Хочет на кого-то выплеснуть эту боль, которую невозможно носить в себе. — Пошла вон отсюда! — Мари пихнула Лукину в плечо, но та даже не пошатнулась. — Пошла вон! Я знаю, как вы кувыркались всю ночь! Я знаю, что она была у тебя в отеле! И после этого она выходит на лёд и получает перелом позвоночника! Совпадение? Я так не думаю! — Пожалуйста, — сказала Лаура тихо, почти шёпотом. — Дай мне зайти. Поговорить с ней. Извиниться. — Кому нужны твои извинения? — Она со слезами на глазах сказала  Мари. — Кому?!       Лаура протянула пакет с фруктами. — Хорошо, — сказала она, стараясь сохранить спокойствие. — Возьми фрукты. Передай ей. Пожалуйста.       Мари посмотрела на пакет, и в её глазах мелькнула такая ненависть, что старшая на мгновение отшатнулась. Буше резко ударила по пакету — тот вылетел из рук, упал на пол, и персики, яблоки, виноград рассыпались по кафельному полу, покатились в разные стороны, словно символ всего, что разрушилось. — Ты издеваешься? — Мари топнула ногой. — Засунь их знаешь куда? Ты думаешь, я ничего не знаю? Знаю я всё! Пошла вон!       Шатенка покачала головой, опустила глаза. Она чувствовала себя ничтожной, беспомощной, раздавленной. Она подняла пакет, собрала фрукты не глядя, молча, механически. И ушла. Не оглядываясь. Идя по коридору, она слышала, как за её спиной рыдает Мари, и внутри у неё всё переворачивалось от боли.       Она вышла из больницы, села в машину, завела двигатель и просто сидела, глядя перед собой. Щека горела, в ушах всё ещё звенело от пощёчины и криков. Она провела пальцами по лицу, посмотрела на свои руки — они дрожали. И поняла, что не может уехать. Не может оставить Машу вот так, не увидев её, не попрощавшись.       Было около восьми вечера, когда она решилась снова зайти в больницу. За окном уже стемнело, зажглись фонари, и больничные коридоры казались ещё более пустынными и холодными. Она шла быстро, стараясь не смотреть по сторонам, молясь про себя, чтобы Мари не было у палаты.       Ей повезло. Мари, видимо, ушла по делам или просто не выдержала и отправилась куда-то перевести дух. Лаура неслышно подошла к двери, приоткрыла её, заглянула внутрь.       И сердце её, казалось, перестало биться.       Маша лежала на кровати — бледная, почти прозрачная, укрытая тонким одеялом. Голова её была чуть повёрнута в сторону окна, глаза прикрыты, дыхание — поверхностное, едва заметное. Она была такой хрупкой, такой беззащитной, что у Лауры внутри всё сжалось от боли.       Она зашла в палату, закрыла за собой дверь, подошла к кровати. Села на стул, стоящий рядом, и просто смотрела на Машу. На её бледное лицо, на тени под глазами, на тонкие руки, лежащие поверх одеяла. Она хотела взять её за руку, но боялась навредить. — Машунь… — прошептала она, и голос её сорвался.       Она медленно повернула голову. Глаза её были приоткрыты, в них не было боли только туман, после наркоза, после всего, что она пережила. Она смотрела на Лауру и словно не верила, что та здесь. — Лаура… — выдохнула она. — Как ты? — спросила Лаура, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Хреново, — ответила Маша, и в голосе её мелькнула слабая усмешка. — Жаль, что тебя не было на игре. Я так ждала тебя, чтобы ты посмотрела, как я забиваю шайбу. А получилось… вот это. — Прости, котёнок, — прошептала Лаура, и глаза её заслезились. Она не могла сдержать слёзы, как ни пыталась. — Я так виновата перед тобой. Если бы я приехала раньше, если бы была на игре, может быть, ничего бы не случилось… — Ты ни в чём не виновата, — сказала Маша, и по её щеке скатилась слеза. — Я знаю это. Ты не виновата. Это просто… случайность. Нелепая, глупая случайность. Никто не виноват.       Лаура сжала её руку — осторожно, боясь причинить боль. — Спасибо, что веришь, — сказала она. — Спасибо тебе за это.— Она помолчала, собираясь с духом. Каждое слово давалось ей с трудом, каждое движение — как нож в сердце. — Я пришла попрощаться, — сказала она наконец. — У меня поезд через час. Я уезжаю. Надолго. Я не знаю, вернусь ли.       Маша отвела взгляд. Её лицо не изменилось, но Лаура знала — она поняла. Она знала, что это прощание. Возможно, навсегда. — Я знала это, — тихо сказала Маша. — Знала, что ты уйдёшь. Что ты не сможешь остаться. Ты всегда уходила, Лаура. Всегда.       Лаура опустила голову, чувствуя, как внутри всё разрывается на куски. — Прости, что так выходит, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты выздоровела. Чтобы ты встала на коньки. Чтобы ты снова забивала голы и улыбалась, и смеялась, и жила. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это будет без меня. И..прости меня за всё..       Она протянула руку, вытерла слезу с щеки Маши, провела пальцами по её волосам. — У меня мало времени, — сказала она. — Я буду скучать. Каждый день. Каждую минуту. Ты будешь в моём сердце, Маша. Всегда. — Я всё же хочу ,чтобы ты меня помнила.— Тихо сказала девушка.— Всегда. Что я существовала,что я была в твоей жизни. — Это было хорошо пока длилось,верно?— Лаура аккуратно погладила её во волосам. — Да,это было хорошо.. — Я тоже буду скучать. Ты же знаешь,что можешь позвонить мне в любое время,верно.— Старшая смотрела на белокурую. — Я знаю, но мне нужно научиться существовать без тебя.— Младшая прикрыла глаза сдерживая слёзы. — Так долго моя жизнь была сосредоточена на моей любви к тебе. — Я знаю..знаю..— Брюнетка ели сдерживала слёзы.— Что ж,тогда это прощание? — Да,это прощание. — Если судьба, — ответила Маша, и в её голосе послышалась та самая вера, которую Лаура так любила в ней, — мы обязательно встретимся. Обязательно. — Это точно, — сказала Лаура, наклоняясь и целуя Машу в щёку. В последний раз. Она чувствовала холод её кожи, запах больницы и лекарств, и запоминала это навсегда.       Она встала, развернулась и вышла из палаты. Не оглядываясь. Потому что если она оглянется, то не уйдёт. Останется. Навсегда. А так будет только больнее.       Она шла по коридору, чувствуя, как внутри неё рушится что-то важное, что-то, что она строила годами. И не знала, сможет ли собрать это заново.       Ночь опустилась на город, когда Мари вернулась в палату. Она села рядом с Машей, взяла её за руку, и они сидели в тишине, не говоря ни слова. Никто не хотел говорить. Потому что слова были бесполезны.       Дверь в палату открылась, и на пороге появился отец Маши — Владимир. Он замер, увидев дочь в таком состоянии. Впервые в жизни он видел её такой — беззащитной, хрупкой, сломленной. Сердце его сжалось от боли, и на глазах выступили слёзы. — Машенька… — прошептал он, и по его морщинистому лицу скатилась первая слеза. — Папа… — Маша заплакала, протягивая к нему руки.       Владимир подошёл, обнял её — осторожно, боясь причинить боль, но крепко, как только мог. Он гладил её по голове, целовал в макушку, шептал что-то тёплое. Маша уткнулась в его плечо и плакала, выплакивая всю боль, весь страх, всю надежду.       Мари смотрела на них и тоже плакала. Тишину нарушали только всхлипы и дыхание.       Это был самый страшный день в их жизни. Но они знали — это только начало. Впереди будут долгие месяцы реабилитации, будут падения и взлёты, будут моменты отчаяния и маленькие победы. И никто не знал, сможет ли Маша снова встать на коньки.       Но одно они знали точно: она не одна. И есть та, которая ушла, но обещала вернуться — если судьба.