Ледяные сердца

      Третьякова так и стояла застывшей. Её взгляд метался от лица Лауры до лица Карины, и внутри неё всё сжималось в тугой, болезненный комок. Она видела, как Карина стоит рядом с Лаурой, как её рука лежит на плече шатенки, как она улыбается — той самой улыбкой, которая говорила о близости, о доверии, о том, что она часть жизни Лауры. И от этой картины у Маши внутри всё переворачивалось. — Я вспомнила, что мне нужно идти, — сказала Маша, и голос её прозвучал слишком тихо, слишком сдавленно. Она сделала шаг к выходу, чувствуя, как дрожат руки, как ноги становятся ватными. — Ой, я помешала, да? — воскликнула Карина, и в её голосе слышалась искренняя доброжелательность, от которой Маше стало ещё больнее. — Что вы, не уходите! Давайте вместе выпьем чай! Я как раз купила пирожные. — Мне срочно нужно ещё домой, — ответила Маша, поджимая губы. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Лауры. — Меня ждут. — Ну раз ждут, — Лаура сделала шаг к ней, и в её глазах мелькнула тень разочарования. — Тебя проводить? — Не стоит, — Маша покачала головой, чувствуя, как внутри неё всё разрывается на части. — Хорошего вам вечера.       Она вышла в коридор, слыша за спиной тихий разговор, который не могла разобрать. Дверь закрылась за ней, и она остановилась на лестничной площадке, прижав руку к груди, пытаясь успокоить сердце, которое колотилось как бешеное.       Но Лаура не стала слушать и всё же решилась проводить. Она вышла за Машей в коридор, закрыла за собой дверь, и они вместе пошли к лифту. Шли в полной тишине только шаги, только дыхание, только этот странный, тягучий момент, который обе чувствовали кожей. — Зачем пошла за мной? — спросила блондинка первой, останавливаясь перед лифтом. Она повернулась к Лауре и посмотрела на неё в упор. — Посчитала это правильным, — ответила Лаура спокойно, но в её глазах мелькнула неуверенность.       Они зашли в лифт, и двери закрылись, отрезая их от всего мира. Маше казалось, что они едут целую вечность секунды тянулись, как часы. — Она совсем не похожа на твой типаж, — сказала Маша, и в её голосе послышалась та самая горечь, которую она пыталась спрятать. — Ха, — усмехнулась старшая, но в её усмешке не было веселья. — С чего бы это? Как раз очень подходит.       Она сказала это, но внутри знала: Маша права. Раньше она выбирала женщин похожих на Карину спокойных, удобных, предсказуемых. И только Маша была исключением — единственной, кто разрушил все её стены, кто заставил её сердце биться иначе. — Да? — Маша повернула голову и посмотрела на неё. — Тогда я плохо тебя знала.       Лаура не стала отвечать. Внутри всё перевернулось от этих слов, но она промолчала. Лишь сигнал прибытия лифта отвлёк её от мыслей. Двери открылись, и Маша шагнула в вестибюль. — Ну, увидимся ещё, — сказала Лаура, и в голосе её послышалась та особенная интонация, которую Маша помнила слишком хорошо. — Наверное, — ответила Маша, кивая.       Она хотела обнять её. Хотела сказать что-то важное, что-то, что осталось между ними недосказанным. Хотела спросить, счастлива ли она. Но вместо этого она просто выдавила из себя: — Пока.       И вышла. Быстрым шагом, не оглядываясь, чувствуя, как внутри неё всё дрожит. Она почти бежала до своего автомобиля, и когда наконец села за руль, руки её дрожали так сильно, что она не могла вставить ключ в замок зажигания. — Что за чёрт, — прошептала она, сжимая руль. — Что за чёрт со мной происходит?       Она сидела в машине, глядя на окна Лауры на верхнем этаже, и чувствовала, как по щеке скатывается слеза. Она быстро вытерла её рукой, шмыгнула носом и наконец завела двигатель.       А в это время Лаура вернулась в квартиру и прошла на кухню. Карина сидела за столом, отпивая чай, и смотрела на неё с лёгкой обидой. — Ты рано сегодня, — сказала она, и в голосе её послышалась та особенная нотка, которую Карина уже научилась распознавать. Нотка претензии. — А ты ждала поздно? — спросила Карина , садясь за стол. Она взяла кусочек торта, откусила и поморщилась. — Эта та самая женщина, которую я видела в ноутбуке?       Карина подошла к ней сзади, положила руки на плечи. — Торт не вкусный что-то. — Да, та самая, — Лаура сбросила её руки. — И торт вообще-то мой любимый. Не нравится не ешь. — Эй, прекращай! — Карина отступила на шаг, в её голосе послышалось раздражение. — Ты опять хочешь поссориться? Ты напряжена. Хочешь, я сделаю тебе массаж? — Карин, не начинай, а? — Лаура закрыла глаза, чувствуя, как голова начинает болеть. — Хватит, и так тошно. Оставь меня одну. Мне надо подумать. — Как всегда! — фыркнула Карина и, резко развернувшись, ушла в душ, громко хлопнув дверью.       Брюнетка осталась одна. Она сидела за столом, глядя на недоеденный торт, и чувствовала, как внутри неё поднимается волна усталости. Бесконечной, тягучей, от которой невозможно было убежать. Она закрыла глаза, и в голове всплыли воспоминания такие яркие, такие живые, что сердце сжалось от боли.             Ровно пять лет назад она ушла, оставив Машу в больнице. Это далось ей намного хуже и больнее в три раза, чем любые другие расставания. Она ушла, потому что считала, что так будет лучше. Что Маша сможет начать новую жизнь без неё. Что она не заслуживает такой любви, которая приносит только боль.       Но она очень сильно скучала. Каждый уголок в доме напоминал о Маше — запах её духов, её смех, её голос, который звучал в голове снова и снова. Она винила себя. Винила в том, что не была рядом, когда Маше было так плохо. Винила в том, что не остановила тот удар. Винила в том, что уехала, бросила её одну.       Но была ли она виновата в том, что произошло? Никак нет. То, что случилось с Машей на льду, не было её виной. Да, она хорошо знала тренера «Витязя» он был её старым другом, они когда-то работали вместе. Но чтобы поступить так с той, кто занимал огромное место в её сердце? Да никогда. Лаура была мстительной, но не настолько.       Она вспомнила, как не могла спать без Маши. Как просыпалась по ночам от того, что протягивала руку и не чувствовала её тепла. Как не могла есть, пить, жить потому что Маша несколько месяцев была прикована к кровати. А она ничего не могла сделать. Она была далеко, и это разрывало её на части.       В один из таких дней, когда Лаура не ела уже третьи сутки, к ней пришла Полякова. Заглянула в квартиру, увидела её исхудавшую, с красными глазами, с тёмными кругами под глазами и пришла в ужас. — Лукина! — воскликнула Татьяна, хватая её за плечи. — Ты совсем с ума сошла! Ты до чего себя довела?! Одни кости, кожа да кости! — Тань, не хочу я есть, — ответила Лаура, и голос её был пустым, безжизненным. — Да я жить не хочу, а ты всё про еду. Я так устала. Так скучаю. Мне не хватает её.       Она разрыдалась — громко, безнадёжно, как ребёнок, который потерял всё. — Успокойся, пожалуйста! — Татьяна обняла её, прижала к себе. — Врачи говорят, есть шансы, что она будет здорова! Чего ты раскисла? Она сильная, Маша выкарабкается! — Тань, да как успокоиться! — Лаура отстранилась, и в её глазах был настоящий страх. — Она там, а я тут. Я не могу так. Я хочу быть с ней, я хочу помочь... какая я дура! Дура!       Она начала бить себя руками по груди, по плечам, по голове в этом движении была вся её боль, вся её беспомощность. — Прекрати! — Татьяна схватила её за руки, не давая причинять себе боль. — Слышишь? Ты всегда можешь ей помочь, и мы обе знаем это. Тебе нужно собраться. Она нуждается в тебе сильной, а не такой! — Как я помогу-то? Как? — прошептала брюнетка, вытирая слёзы. — Если ты хотя бы возьмёшь себя в руки, — сказала Татьяна, глядя ей прямо в глаза, — Это уже будет успехом. Если бы Маша видела тебя в таком состоянии, думаешь, ей понравилось бы? Нет! Возьми себя в руки бегом! Ты нужна ей сильная, и она нуждается в тебе. Мне Мари говорила… — Мари говорила… — Лаура замерла, услышав это имя. — Что она говорила? — Что Маша спрашивает о тебе, — ответила Татьяна тихо. — Что она скучает. Что она хочет тебя видеть. Ты нужна ей, Лаура. Поняла?       Лаура кивнула, чувствуя, как внутри неё загорается слабый, но тёплый огонёк надежды. — Я сделаю всё, — сказала она. — Узнай, что нужно. Может, нужны врачи за границей. Я помогу. Только не говори ей, что это от меня. — Хорошо, — кивнула Татьяна. — Пока ничего не нужно. Главное, чтобы она начала ходить. А потом будем думать.       Прошло время. Маша начала ходить — медленно, с трудом, но она вставала, делала шаги, боролась. А потом ей понадобилась ещё одна операция — дорогая, сложная, за границей. Найти такую сумму было нереально.       Лаура работала как проклятая всё, что могло принести деньги. Она копила каждую копейку, не позволяя себе тратить ни на что лишнее.       Когда на счету оказалась нужная сумма, она перевела всё на счёт Маши. Не сказав ни слова. Не попросив ничего взамен. Она знала, что если Маша узнает, то откажется. Поэтому они выставили всё как тайный спонсор неизвестный меценат, который пожелал остаться анонимным.       Брюнетка взяла себя в руки, как обещала Тане. Она снова начала есть, спать, работать. Но внутри её ничего не изменилось. Она каждый день думала о Маше. Вспоминала, как им было хорошо. Как она смеялась, запрокидывая голову. Как шептала её имя ночью. Как смотрела на неё теми глазами, в которых было столько любви.       Но все её попытки быть поближе к Маше заканчивались провалом. Она звонила, но та не отвечала. Писала, но ответы были короткими или её не было. И в конце концов Лаура перестала пытаться. Ей понадобилось больше года, чтобы принять эту ситуацию. Чтобы смириться с тем, что Маша ушла из её жизни.       Она снова закрыла глаза, и перед ней всплыл образ Маши такой, какой она была в лифте несколько минут назад. Взволнованная, дрожащая, с этим странным блеском в глазах. И Лаура поняла: она ей не безразлична. Несмотря на пять лет, несмотря на Карину, несмотря на всё. Она всё ещё любит Машу. И это признание было одновременно и облегчением, и новой болью. — Чёрт, — прошептала она в пустоту. — Что же мне делать?       Она подошла к окну, посмотрела вниз. Машина Маши уже уехала. Только пустая парковка и вечерние огни города. Лаура прижала ладонь к стеклу, и в этом жесте было столько тоски, сколько она не чувствовала уже много лет. — Если бы ты знала, — прошептала она, — если бы ты знала, как я скучала… как я скучаю.       А Маша тем временем ехала по ночному городу, сжимая руль так, что побелели костяшки. Она чувствовала, как внутри неё бушует ураган из боли, надежды, страха и любви. Она не знала, что будет завтра. Не знала, увидит ли она Лауру снова. Но она знала одно: она не сдастся. Она не позволит этой истории закончиться так, как она закончилась пять лет назад.       Прошло две недели. Две недели, которые растянулись в вечность. Они не виделись так долго? Да, это было реально долго. Каждый день Маша просыпалась с мыслью о Лауре, каждый вечер засыпала с её образом в голове. Она видела её в отражениях витрин, в прохожих на улице, в мелодиях, которые играли в наушниках. Две недели — это много. Слишком много для того, чтобы не сойти с ума от ожидания.       Третьякова с утра была занята делами. Сегодня она увидит Мари, с которой не виделась довольно давно. Буше родила прекрасную девочку — маленькую, розовощёкую, с огромными глазами и крошечными пальчиками. Она закидывала Машу фотографиями каждые полчаса: «Смотри, как она спит!», «А вот она улыбается!», «Маша, она тянет ручки к моему пальцу!». Девушка улыбалась, глядя в экран, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Буше, её боевая подруга, стала мамой. Это было невероятно, трогательно и немного грустно потому что жизнь шла, а Маша всё ещё не знала, куда движется её собственная.       Утром — дела, потом обед, и после — к Мари домой, поздравлять. Но перед этим, в промежутке между завтраком и поездкой, Маша решила заехать в Ледовый дворец. В команду «Ястребы». Это был единственный клуб поблизости, где можно было спокойно танцевать, не боясь, что кто-то зайдёт и нарушит её уединение. Она уже не впервые здесь находилась — зал был пустым, просторным, с высокими потолками и хорошей акустикой.       Ноутбук на скамейке, на фоне играла спокойная музыка. Белокурая делала растяжку перед танцами. Она уже занимается танцами года три с того самого момента, когда врачи сказали, что ей нужно укреплять спину. Сначала это было просто упражнение, реабилитация, способ вернуть телу подвижность. Потом — это стало её страстью. Танцы помогали ей чувствовать себя живой, давали возможность выражать то, что невозможно сказать словами. Каждое движение — это история, каждая поза — это эмоция.       Сделав растяжку, она включила музыку и начала что-то танцевать для себя. Движения были плавными, но неуверенными она искала ту самую волну, то состояние, когда тело само ведёт. — Мм, не то, — фыркнула она, останавливаясь.       Она подошла к ноутбуку, полистала плейлист, и её взгляд остановился на одной из песен. Самой любимой. Той, которая ассоциировалась с одним человеком. С человеком, который занимал слишком много места в её сердце. Маша замерла на мгновение, а затем нажала «Play».       Первые аккорды разнеслись по пустому залу, и Маша закрыла глаза. Она начала танцевать медленно, чувственно, отдавая себя музыке полностью. Её тело двигалось в такт мелодии, руки скользили по воздуху, рисуя невидимые линии. Она подпевала тихо, но с душой. Это был танец любви и боли, танец надежды и отчаяния. Она проживала каждое слово, каждую ноту, вкладывая в движения всю свою тоску. — Нам с тобой нельзя даже на чуть-чуть, — пела она, и голос её звучал с надрывом, с той глубиной, которая рождается только из настоящего чувства.       Она сделала прогиб в спине, запрокинула голову, и слёзы подступили к глазам. Она чувствовала, как тело становится лёгким, почти невесомым. — Но я гуляю по грани, и не хочу падать вниз.       Движение — и она замерла, услышав скрип двери. Она резко обернулась, и её взгляд встретился с взглядом той, которую она не ожидала увидеть здесь и сейчас. — Ты? — выдохнула она, выпрямляясь. — Ты что тут делаешь? — Я что тут делаю? — Лаура усмехнулась, но в её голосе не было насмешки, только лёгкое удивление. — Работаю, а вот что ты тут делаешь? — Я думала, ты уже в отпуске, — Младшая пожала плечами, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Понравился хоть танец и песня?       Лаура замялась. Признаться честно, она не сводила глаз с плавных движений младшей. То, как она двигалась словно вода, словно пламя, отдавалось трепетом внутри. Каждое движение блондинки было идеальным, выверенным, и в то же время живым, настоящим. — Красиво, — сказала она, и голос её прозвучал чуть хрипло. — Давно ты танцами занимаешься?       Она прошла внутрь и закрыла за собой дверь, оставляя их наедине с тишиной и ещё звучащей в колонках музыкой. — Спасибо, — улыбнулась Маша, чувствуя тепло от её слов. — Три года точно. Она помолчала, глядя на шатенку, и в её голове созрела безумная, но такая заманчивая идея. — Ну, раз тебе нравится, — сказала она, и в голосе её послышалась озорная нотка, — Давай вместе станцуем? — Что? — Лаура засмеялась, но в этом смехе было больше смущения, чем веселья. — Я совсем не умею танцевать. В клубе это одно, но чтобы какие-то движения знать… нет, я лучше посмотрю, если ты не против. — Аха, тихо! — Маша подошла к ней, взяла её за руку. — Сейчас получится. Я буду направлять. Доверься мне.       Брюнетка посмотрела на неё, на её горящие глаза, на эту уверенность, которая всегда была в Маше. Она улыбнулась, закатила глаза, но в этой улыбке было больше тепла, чем она хотела показать. — Ладно.       Маша включила музыку — ту самую, которую она выбрала по зову сердца. Но теперь она хотела танцевать не одна. Она хотела танцевать с Лаурой. И пусть это было безумно, пусть это было опасно, но она не могла упустить этот момент. Она подошла к Лауре, взяла её за руки, и их глаза встретились. — Расслабься, — прошептала Маша. — Доверься процессу. — Это что, ВИА ГРА? — удивилась Лаура, узнав мелодию.       Маша кивнула, и в этом кивке было столько озорства, что Лаура невольно улыбнулась.       Она положила руку шатенки на свою талию, и начала вести её в танце. Медленно, плавно, как будто они делали это всю жизнь. Глаза Маши горели, и она чувствовала, как дрожит под её пальцами тело Лауры.       Когда начался припев, Маша приблизилась к её губам почти вплотную и прошептала: — Держи меня крепче. Она схватила руки Лауры, положила их себе на талию и сжала их, заставляя притянуть её ближе.       От этого шёпота всё перевернулось внутри. Лаура машинально сжала руки, притянула Машу к себе, чувствуя, как её тело горит от этого прикосновения. Белокурая подмигнула ей и резко отошла, оставляя её стоять в центре зала. Она обошла её вокруг как тигрица, которая смотрит на свою добычу. И, встав напротив, взяла руку Лауры и начала направлять её по своему телу от плеча, по груди, по животу, вниз.       Это длилось недолго. Маша встала спиной к Лауре и прижалась к ней. Руки шатенки вновь оказались на талии там, где им и было нужно. Они буквально стали одним целым, двигаясь в такт музыке. Горячее дыхание Лауры обжигало кожу на шее Маши. Биение сердца значительно повысилось.       Лаура прижималась к такому родному, давно забытому телу. Она положила ладонь на бедро Маши — медленно, как вопрос. Пальцы скользнули по животу, задержались на пупке. Дыхание сбивалось. Бёдра начали двигаться в одном ритме. Одна вела, вторая повторяла. Как отражение, как эхо, как предвкушение.       Маша развернула её за плечи — резко, но мягко. Их лица оказались в миллиметре друг от друга. Губы не встречались, только воздух между ними. Рука одной легла на грудь второй не сжимала, просто лежала, чувствуя бешеное сердцебиение. Третьякова опустила руку по телу шатенки от шеи до колена. Она приподняла её бедро, обхватывая ногой свою талию. Их лбы соприкоснулись. — Твою мать… — пронеслось в голове Лауры.       Она хотела поцеловать её прямо здесь, прямо сейчас. Хотела почувствовать эти губы, это тело, этот жар. Ощущая, как ладонь Маши держит её бедро, она чувствовала, что теряет контроль. Невыносимо.       Маша чувствовала то же самое. Она сдерживалась из последних сил, чтобы не поцеловать её, чтобы не сказать то, что разрывало её изнутри.       Она отошла на шаг, взяла руку Лауры, но та уже сама направляла её по телу младшей. Девушка скользнула вниз и встала на колени перед шатенкой. Она выглядела так неописуемо внизу, с горящими глазами, с этим взглядом, полным желания.       Лаура не могла сдержать порыва. Она провела большим пальцем по губам младшей. Третьякова прикусила её палец. Глаза в глаза. Это была та самая химия, которую никто не мог остановить. — Кхм, я вам не мешаю? Голос Карины разорвал тишину, как нож. Маша и Лаура резко отскочили друг от друга, как будто их ударило током. Им казалось, что они были одни во всём мире, но реальность вернулась с жестокой силой. — Мешаешь, — прошептала Лаура, и эти слова услышала только Маша. Третьякова удивлённо посмотрела на неё, но ничего не сказала. — О, здравствуйте! — сказала Мария, отходя от Лауры и ставя музыку на паузу. Её голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Ты меня искала? — спросила Лаура, и голос её был холодным, почти официальным. — Я закончила на сегодня. Мария, спасибо за урок танцев, — добавила она, и в этих словах было столько недосказанного, что Маша почувствовала это всем телом. — Пустяки, — ответила Маша, махнув рукой.       В этот момент зазвонил телефон. Она взглянула на экран — директор «Снежных Лис». Срочно. Она вышла из зала, оставляя их одних. — Я смотрю, вы чуть ли не сексом занимаетесь здесь, — прошипела Карина, как только Маша скрылась за дверью. — Не неси чушь, — отмахнулась Лаура, чувствуя, как в ней нарастает раздражение. — Ты чего искала меня? Что-то случилось? — Ты издеваешься? — Карина подошла ближе, и в её глазах горела настоящая ярость. — Я видела ваши танцы! Я видела, как ты смотрела на неё! — Угомонись! — прошипела старшая хватая её за руку. — Что ты несёшь?! Ты себя вообще слышишь? — Я слышу! — Карина вырвала руку, и её голос сорвался на крик. — Ты спишь с ней, да? Ты спишь с этой… — Ты совсем что ли? — Лаура перебила её, чувствуя, как внутри всё закипает. — Ты человека незнакомого обвиняешь! Что за бред ты несёшь!       Она схватила Карину за руку и отвела в сторону, чтобы их никто не слышал. В этот момент вернулась Маша. — Мария, большое спасибо за урок, — сказала Лаура, и голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. — Нам уже пора идти. И извините, пожалуйста, за это.       Не дождавшись ответа, она вывела Карину в коридор. Третьякова осталась стоять в зале, глядя им вслед. Она слышала шёпот, слышала обрывки фраз, и в душе её поднималась странная смесь чувств — обиды, боли, и какой-то странной, почти злорадной надежды. Карина была ревнивой, это было видно невооружённым взглядом. И это могло сыграть ей на руку.       Но сейчас она думала не об этом. Она думала о том, как близко были их губы. О том, как она чувствовала дыхание Лауры, как билось её сердце. Она думала о том, что это не было случайностью. Это была та самая искра, которая никогда не угасала.       Она взяла телефон, набрала сообщение Мари: «Мари, прости, я немного задержусь. У меня случилось кое-что важное. Я приеду позже».       Было около семи вечера, когда Третьякова подошла к двери квартиры Буше и Поляковой. Она на мгновение замерла, прислушиваясь к звукам, доносящимся изнутри — смех, звон посуды, чей-то голос, перекрывающий музыку. В руках она держала огромный букет белых пионов и коробку с подарками, перевязанную атласной лентой. Внутри всё трепетало от предвкушения встречи с подругой, но где-то глубоко поселилось и беспокойство. Она знала, что сегодня будет не просто семейный ужин. Она чувствовала это кожей.       Она нажала на звонок, и дверь открыла Мари растрёпанная, счастливая, сияющая той особенной материнской красотой, от которой у Маши защипало в глазах. — Маша! — Буше бросилась к ней, обняла так крепко, как только могла. — Боже, я так скучала! Ты не представляешь! — Я жутко скучала! — ответила Маша, обнимая её в ответ и чувствуя, как тепло разливается по телу. — Ты выглядишь просто невероятно! Материнство тебе идёт. — Ещё бы! — рассмеялась Мари, отстраняясь и заглядывая в глаза подруге. — Проходи, проходи! У нас тут небольшой хаос, но все свои.       Маша перешагнула порог и сразу же поняла, что она не одна из приглашённых. Квартира была полна людей знакомых и незнакомых лиц, смеха, разговоров, аромата горячей еды. Она скользнула взглядом по комнате и увидела их. Лауру и Карину, сидящих на диване. Они разговаривали с кем-то, но в тот момент, когда Маша вошла, Лаура подняла голову. Их взгляды встретились на долю секунды — не больше, но этого хватило, чтобы Маша почувствовала, как внутри всё сжимается. Она просто кивнула, едва заметно, и отвела взгляд. — Мари, это тебе, — сказала она, протягивая огромный букет пионов. — И это для твоей маленькой принцессы. И ещё кое-что для тебя.       Буше взяла букет, прижала к груди, вдыхая нежный аромат, и улыбнулась. — Ты как всегда, — сказала она. — Не перестаёшь меня удивлять.       Блондинка прошла в гостиную, поздоровалась с Татьяной, которая держала на руках свою дочь. Малышка спала, укутанная в белое одеяльце, и выглядела как маленький ангел. Маша задержала взгляд на ней на мгновение — и внутри что-то дрогнуло. Что-то тёплое, почти материнское, о чём она не хотела думать.       Атмосфера была вполне неплохой — мягкий свет ламп, тихая музыка, звон бокалов и гул голосов. Маша с Мари иногда о чём-то шушукались в уголке, но Третьякова чувствовала, как взгляд Лауры иногда касается её. Она старалась не отвечать, не смотреть в ту сторону, но это было трудно невероятно трудно. — Я на кухню пойду, — сказала Маша, чувствуя, что нуждается в паузе. — Я с тобой, — тут же отозвалась Мари, подмигнув Тане, чтобы та присмотрела за малышкой.       На кухне младшая налила себе воды, сделала несколько глотков и поставила стакан на стол. Она чувствовала, как на плечи давит груз всего, что произошло за последние дни, и как трудно сохранять спокойствие. — У тебя что-то случилось, да? — спросила Мари, внимательно глядя на подругу. — Это из-за Лауры?       Маша вздрогнула. Она не заметила, как Мари закрыла дверь и подошла ближе. В её голосе была та особенная интонация заботливая, тёплая, требующая правды. — Нет, не из-за неё, — ответила Маша, тяжело вздохнув. — Я же вижу, — Мари села напротив, взяла её за руки. — Ты не просто так ушла в себя. Это не из-за того, что Лаура привела сюда Карину. Скажи мне, что случилось.       Маша поджала губы, её глаза на мгновение затуманились. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле. В этот момент в коридоре раздались шаги, и обе женщины замолчали. Лаура шла в ванную она испачкала футболку и хотела её почистить, но резко остановилась, услышав своё имя. — Мне звонил директор «Снежных Лис», — сказала Маша, и голос её дрогнул. — Результаты были недостаточно хорошими. Они рассчитывали на победу в финале, а я привела команду не к кубку. Меня уволили, Мари. Без объяснений, без шанса оправдаться.       Буше замерла, не веря своим ушам. Она смотрела на подругу, видела, как та пытается сдерживать слёзы, и внутри неё всё перевернулось. — Что ты планируешь делать? — спросила она осторожно. — Я не знаю, — ответила Маша, и в этом «не знаю» было столько боли, что Мари почувствовала ком в горле. — Мне нужен отдых. Я устала, Мари. Так устала. — Держи меня на связи, — сказала Мари, обнимая её. — Я волнуюсь за тебя. Пожалуйста, не замыкайся.       Блондинка кивнула, прижимаясь к подруге. Она чувствовала тепло её объятий, но внутри неё была пустота.       А Лаура стояла за стеной, не двигаясь. Она слышала каждое слово, и сердце её сжалось от боли. Машу уволили. Её уволили. Это было несправедливо, это было жестоко, и Лаура чувствовала, как внутри неё поднимается волна гнева. Она не могла вмешаться, не могла сказать ничего, но она была здесь, она слышала, и это ранило её почти так же сильно, как если бы случилось с ней самой.       Вечер проходил плавно — за столом звучали тосты, хохот, кто-то рассказывал забавные истории. Маша старалась держаться, улыбаться, шутить, но внутри неё всё дрожало. Потом малышка проснулась, и Мари передала её Маше. — Держи, — сказала Мари, улыбаясь. — Ты первая из гостей. — Мари, я боюсь, — честно призналась Маша, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Не бойся. Я рядом, — мягко ответила Буше.       Маленькая девочка оказалась в руках у Маши, и она вдруг выдохнула, чувствуя, как всё напряжение уходит. Она смотрела на крошечное личико, на пухлые щёчки, на тёмные ресницы, которые трепетали во сне. Малышка открыла глаза большие, любопытные и внимательно посмотрела на Машу. И та улыбнулась. — Ну слушайте, она на меня похожа! — сказала Третьякова, поднимая глаза на молодых родителей. — Не наглей! — рассмеялась Мари. — Ты не знала? — усмехнулась Маша. — Это у меня в крови! — Я знала, — фыркнула Буше. — Ты и на льду была наглая. И в жизни такая же.       Лаура заметила, как блондинка поджала губы при упоминании хоккея. Видимо, эта тема была для неё болезненной. Она хотела что-то сказать, но промолчала. — Машка, — сказала Татьяна, глядя на неё с улыбкой, — Мне кажется, тебе тоже пора завести детей. Тебе очень идёт материнство. — Ерунда, — махнула рукой Маша. — У меня просто нет времени на это всё. — Ой, а можно я поддержу? — вдруг вмешалась Карина, подходя ближе. — Да, конечно, — сказала Мари, кивая.       Маша посмотрела на Карину с недоверием. Ей не хотелось отдавать малышку этой женщине, которую она почти не знала и которая уже успела вызвать у неё неприязнь. Она задержала взгляд на Лауре на мгновение и затем, выдохнув, передала ребёнка Карине. — Лаура, — защебетала Карина, прижимая девочку к груди, — может, нам тоже нужно пополнение в семье? Я очень хочу ребёнка!       Третьякову чуть не вырвало от этой приторной нежности. Она смотрела, как Карина улыбается, как она поворачивается к Лауре, ожидая её ответа, и чувствовала, как внутри поднимается волна отвращения. — Мы уже говорили на эту тему, — ответила шатенка хмуро, и в её голосе послышалась сталь.       Она встретилась взглядом с Машей, и в этом взгляде было столько всего, что у Третьяковой перехватило дыхание. — Слушай, Маш, — вдруг спросила Карина, поворачиваясь к ней, — а ты давно танцуешь?       Маша подняла бровь, удивлённая таким вопросом. — К чему это? — спросила она спокойно. — Мне показались твои танцы странными, — сказала Карина, и в её голосе послышалась насмешка. — Я просто смотрела на тебя сегодня в зале. Движения какие-то… неуклюжие. Я лучше в сто раз делаю.       Маша застыла. Внутри неё закипела злость. Она поняла, что Карина пытается выглядеть лучше в глазах её друзей. Что она хочет принизить её, показать, что она —лучше, достойнее, красивее. — Ты хочешь вызвать меня на батл? — спросила Маша, усмехнувшись, и в этой усмешке было столько уверенности, что Лаура почувствовала, как по спине пробегает холодок. Она знала этот взгляд. Она знала, что блондинка не отступит. Что она выиграет любой ценой. — Почему бы и нет? — ответила Карина, не понимая, на что подписывается. — А может, выйдем на лёд и посмотрим, кто кого? — предложила Маша, и в её голосе послышался вызов. — Маша, тебе нельзя! — воскликнула Татьяна, испуганно взглянув на неё. — Видишь, — усмехнулась Карина. — Тебе нельзя. Я вызываю тебя на танцевальный батл.       Мария засмеялась — негромко, но так, что в этом смехе слышалась сила. Какая же эта Карина глупая. Ей что, заняться нечем, чтобы доказывать кому-то что-то? — Хорошо, — сказала Маша, и её голос прозвучал ровно, как сталь. — Я решу вопрос с жюри. Где и когда.       Она подошла к дивану, села рядом с Лаурой и, глядя ей прямо в глаза, тихо произнесла: — Я буду ждать, когда она будет тебе плакать в плечо от проигрыша.       Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Лауры подкашивались колени, и встала.       Лукина и Карина зашли домой поздно ночью. Тишина в квартире была тягучей, почти осязаемой. Лаура шла впереди, чувствуя, как внутри неё нарастает усталость и раздражение. Она была без настроения абсолютно, до последней клеточки. — Что случилось? — спросила Карина, снимая пальто и вешая его на плечики. — Ты всю дорогу молчишь. — Дети? — голос Лауры сорвался на крик, и она резко повернулась к Карине. — Серьёзно? Ты при всех заговорила о детях? — Лаур, я просто… — Ты помнишь, что я тебе говорила в начале отношений? — перебила Лаура, и её глаза горели гневом. — Когда мы только начинали, я тебе сказала: никаких детей. Никогда. Ты это помнишь? — Помню, — прошептала Карина, отступая на шаг. — Видимо, плохо помнишь! — Лаура повысила голос. — Никаких детей, слышишь? Это не обсуждается. Не нравится проваливай! Я тебе сразу всё сказала!       Карина попыталась подойти, обнять её, успокоить. — Зай, — начала она, протягивая руки, — пожалуйста, хватит…       Но Лаура отшатнулась, как от огня. Она чувствовала, что если позволит Карине прикоснуться к ней, то потеряет контроль окончательно. — Иди спать, — сказала она ледяным голосом. — А ты? — спросила Карина, и в её голосе слышалась обида и мольба. — Я потом, — ответила Лаура, отворачиваясь к окну.       Карина постояла мгновение, глядя на неё, затем тихо вышла из гостиной, оставляя Лауру одну в тишине.       Лаура стояла у окна, глядя на огни ночного города. Она чувствовала, как внутри неё нарастает усталость не физическая, а душевная. Она думала о том, как сегодня вечером Маша держала на руках ребёнка. Как её глаза загорелись, когда малышка посмотрела на неё. Как она улыбалась той самой улыбкой, от которой у Лауры перехватывало дыхание. И о том, как она прошептала ей на ухо: «Я буду ждать, когда она будет тебе плакать в плечо от проигрыша». — Чёрт, — прошептала Лаура, прижимая ладонь к стеклу. — Я всё ещё люблю тебя, Маша. Всё ещё.       В другой части города, в своей квартире, Маша сидела на кухне, сжимая в руках чашку остывшего чая. Она смотрела на темноту за окном и думала о том же. О Лауре. О том, как она чувствовала её взгляд на себе весь вечер. О том, как это тепло проникало под кожу. И о том, как они снова оказались на разных берегах, и между ними был океан невысказанных слов.       Вечерняя Москва окунулась уже в ночную. Город переливался огнями — миллиарды маленьких солнц горели в окнах высоток, отражались в мокром асфальте, мерцали в витринах дорогих магазинов. Блондинка проводила Мари до дома, обняла её на прощание, пообещала, что завтра обязательно приедет проведать малышку, и осталась одна. Одна в центре огромного города, который одновременно давил и дарил свободу.       Она не хотела домой. Там было пусто, тихо, слишком много воспоминаний, которые она пыталась спрятать в дальний ящик. Ей хотелось выпить просто так, не для того чтобы забыться, а чтобы почувствовать вкус жизни. Хотелось послушать музыку — громкую, живую, такую, от которой вибрирует каждая клетка. Чтобы шум заглушил голос внутри, который шептал: «Ты всё ещё её любишь». — Может, в клуб? — подумала она, остановившись на углу, где ветер играл с её волосами.       Она загуглила ближайшие заведения, выбрала то, что было недалеко, и направилась туда. Ноги сами несли её уверенно, но без спешки. Она чувствовала, как напряжение дня начинает отпускать, сменяясь предвкушением.       Внутри клуба было шумно, многолюдно, пахло духами, алкоголем и свободой. Свет стробоскопов разрезал полумрак, музыка вибрировала в груди, заставляя сердце биться в унисон с басами. Маша прошла мимо танцующих пар, мимо кучек смеющихся людей, и подошла к барной стойке, где мягкий свет подсвечивал бутылки всех форм и размеров. В дальнем углу, в тени бархатной драпировки, сидела Лукина.       Шатенка казалась отстранённой статуей, вырезанной из мрамора, – её плечи были напряжены, а взгляд устремлён в никуда, словно она искала спасения в пустоте. Рядом с ней, как мотылёк у холодного пламени, суетилась Карина – её жесты были отчаянными, почти лихорадочными.       Она пыталась привлечь внимание Лауры, брала её за руку, но шатенка лишь качала головой с лёгкой, почти неуловимой тенью усталости. Это зрелище хрупкая, но властная Карина, умоляющая о капле внимания, и неприступная Лукина, которая, казалось, растворилась в своих мыслях – не могло оставить равнодушной. — Иди танцевать, если хочешь, — голос Лауры прозвучал тихо, но отчётливо, будто прорезая шум. — Я здесь только ради тебя. — Какая ты нудная!       Карина фыркнула, откинула непослушную прядь волос и с вызовом направилась к бару, оставив шатенку одну в её ледяном величии. Лаура, словно ничего не случилось, начала рассматривать свой телефон, и в этом жесте, казалось, было столько отрешённости, что сердце Маши сжалось от невыразимой тоски. Она видела её насквозь – эту маску безразличия, за которой скрывалась уставшая, израненная душа.       И вдруг, будто по воле судьбы, взгляды Маши и Карины пересеклись. В серых глазах последней мелькнула искра узнавания, смешанная с удивлением, и тут же трансформировалась в холодную, ядовитую усмешку. — Насчёт батла всё в силе? — слова сорвались с губ Маши раньше, чем она успела их обдумать. В голосе звучала дерзкая вызов, за которым скрывалась боль. — Ха, да! — Карина подалась вперёд, её улыбка стала волчьей. — Я так ждала, когда ты позвонишь. Или боялась? — К счастью, у меня нет твоего номера, — Маша изящно пожала плечами, её брови насмешливо изогнулись. Она медленно отпила из бокала, смакуя прохладную кислинку, и в этом жесте было столько едва заметного превосходства, что Карина вздрогнула. — Так где и когда? — спросила она, переходя к делу. — Ледовый дворец Ястребов. Вторник, ближе к двум, — Маша подмигнула, и этот жест показался почти ласковым. — Будь готова, крошка. — Она произнесла это с такой интонацией, будто бросала перчатку на дуэль, но с ноткой снисходительной нежности. — Окей, — прошипела Карина, сжав кулаки. — Только не называй меня крошкой. — О, и почему же? — Маша приподняла бровь, и в её глазах заплясали опасные огоньки.       Карина резко подалась вперёд, так близко, что Маша почувствовала запах её духов резкий, терпкий, агрессивный: — Я знаю, кто ты и кем была для Лауры. Она моя! И не смей даже смотреть на неё, слышишь? — Крошка, если я захочу, — голос Маши стал мягким, как шёлк, но под ним чувствовалась сталь, — Я сделаю так, что Лаура сама придёт ко мне. Она может быть твоей, но смотрит она только на меня.Ты мне не конкурент, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась абсолютная уверенность, которая резала острее ножа. — Заткнись! — заорала Карина, её голос сорвался на визг. — Инвалидка! Мало тебе тогда прилетело? Лауре не нужна такая, как ты! Ей не нужно быть чьей-то сиделкой!       Эти слова ударили сильнее пощёчины. Маша почувствовала, как земля уходит из-под ног, но она не позволила себе отступить. Её глаза вспыхнули холодным пламенем, и она медленно, как кошка перед прыжком, поднялась из-за стола. — Что ты сказала? — её голос был ледяным, в нём не было истерики, лишь ледяная ярость. — Это я инвалидка? — Ну, не я же, — усмехнулась Карина, но в её глазах заплясал страх. — Ты себя видела? — Маша усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Овца.       В этот момент, как гром среди ясного неба, в разговор вмешалась Лукина. Она появилась бесшумно, словно материализовалась из дыма и света, и её голос прозвучал стальным звоном: — Что у вас здесь происходит? — Лукина, — Маша перевела на неё взгляд, и в этом взгляде смешались боль, нежность и горькая насмешка. — Научи свою недо-девушку разговаривать. Ей пару уроков воспитания не хватит. — Что ты вякнула, инвалидка?! — Карина замахнулась, но наткнулась на жёсткий взгляд Лауры и замерла. — Что ты сказала? — Лаура повернулась к Карине, её голос был тихим, но в нём слышался раскат далёкого грома. — Ты вообще субординацию не держишь. — Ты её защищаешь! — закричала Карина, слёзы ярости заблестели в её глазах. — Нет бы на мою сторону встать! — Я не на чьей стороне! — глаза Лауры метали молнии. — Вы тут устроили балаган, как в дешёвом спектакле, а я должна за вас краснеть! — Балаган? — Карина опешила, её лицо исказилось бешенством. — Да ты вообще...       Следующее произошло в одно мгновение, но растянулось для Маши в бесконечность. Карина размахнулась, и звонкая пощёчина разорвала воздух.       Младшая замерла, не веря своим глазам. Казалось, весь клуб вокруг затих, музыка стала далёкой и приглушённой. А на щеке Лауры, белоснежной, как мрамор, расцвела багровая печать. Но Лукина даже не вздрогнула. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она лишь посмотрела на Карину – долгим, тяжёлым, ледяным взглядом, в котором не было ни злости, ни удивления, а только бездонная пустота и разочарование. Затем она молча развернулась и направилась к выходу, и каждое её движение было исполнено такого достоинства, что Маше стало больно смотреть.       Карина, наконец осознав ужас содеянного, бросилась за ней, её каблуки застучали по мраморному полу. — Лаура, родная! — кричала она, почти спотыкаясь. — Подожди!       У выхода, в прохладном воздухе ночи, Лаура остановилась. Она дрожащими пальцами достала сигарету, чиркнула зажигалкой, и огонёк осветил её профиль – точеный, но в этот момент такой несчастный.       Когда Карина попыталась коснуться её, Лаура отстранилась, и в этом жесте было столько ледяной вежливости, что Карина замерла. — Иди в клуб, — голос Лукиной был пустым и безразличным. — Не трогай меня. Иди отдыхай, кайфуй. Но меня не трогай. — Лаура, прости... — по щеке Карины скатилась крупная слеза, сверкнув в свете фонаря. — Я не хотела, я просто... ты заступилась за неё... — Я сказала, — Лаура выпустила струю дыма, и её глаза оставались холодными, как зимнее небо. Карина, закусив губу, развернулась и пошла обратно. На пороге она столкнулась с выходящей Машей и прожигала её взглядом, но та лишь молча смотрела ей вслед, потом перевела глаза на Лауру.       Она стояла у стены, одинокая, хрупкая, с красным следом на щеке, и затягивалась, хотя раньше никогда не курила. Маша знала это. Она помнила её другой смеющейся, с ясными глазами. Подойдя ближе, она едва слышно прошептала: — Лаур... Тебе больно?       Шатенка вздрогнула, словно приходя в себя, и её губы тронула горькая усмешка: — Я знаю, что ты хочешь сказать. Оставь это. Мне не больно.       Но она врала – и врала нагло, её голос выдавал её с головой. — Я ничего не хочу сказать, — Маша сделала ещё один осторожный шаг. — Я вижу, что тебе больно. Тут рядом магазин, давай я за льдом схожу. Ты же не можешь так оставить. — Маш, не стоит так переживать, — Лаура покачала головой, и в голосе её мелькнула усталая нежность. — Это не первая пощёчина в моей жизни. Пройдёт. — Не первая, — прошептала Маша, и её рука, сама собой, потянулась к щеке Лукиной. Она коснулась её невесомо, почти боязливо, и Лаура не отстранилась. Она закрыла глаза на мгновение, и в этом кратком миге             Маша увидела, как треснула её ледяная броня. Она позволила ей прикоснуться, потому что из всех людей только Маша умела находить путь к её сердцу – путь, который был вымощен цветами и шипами, любовью и болью. — Так нельзя, Лаур, — выдохнула Маша, глядя ей прямо в глаза. — Это ненормально. Прекрати курить эту дрянь. — Хах, — усмехнулась Лукина, но в усмешке слышалась такая горечь, что у Маши сжалось сердце. — Тебя только это заботит? Курю я или нет? — Нет, я... — Маша опустила глаза, чувствуя, как краска заливает щёки. — Маш, послушай, — Лаура сделала шаг назад, и младшая почувствовала, как расстояние между ними стало непреодолимым. — Тебе не нужно ходить за мной. Ты же говорила, что не свободна. И это странно, что ты здесь, со мной, а не с ней или с ним.       Она пыталась оттолкнуть Машу, и в этом стремлении угадывалась отчаянная попытка спасти себя, не дать старой ране снова открыться. Маша видела это – как она возводит стены, за которыми прячет своё разбитое сердце. — Прости, — выдавила Маша, отступая на шаг. — Я просто переживаю. Мы же не чужие люди... по крайней мере, я так считаю. В голосе её прозвучала такая ранимая искренность, что Лаура на мгновение заколебалась.       Но блондинка уже смотрела на неё с разочарованием, с болью, смешанной с нежностью. — Я лучше пойду, извини, — прошептала она, покачала головой, как будто отгоняя наваждение, и пошла прочь, чувствуя спиной тяжёлый взгляд Лукиной.       Лаура докурила сигарету до самого фильтра, но не заметила этого. Она стояла и смотрела в спину удаляющейся Маши, а когда та скрылась за поворотом, швырнула окурок и выдохнула в ночь: — Какого чёрта я творю? Почему, блять, это происходит со мной?       Она села за руль своего автомобиля, и только в тишине салона, в этой капсуле из стекла и кожи, позволила себе рухнуть. Её пальцы вцепились в руль, а по щекам, впервые за долгие годы, потекли слёзы. Но это были не слёзы от боли – физической, от пощёчины. Нет. Это были слёзы от отчаяния, от того, что она всё ещё любила её. Любила так, что эта любовь жгла её изнутри, превращая душу в пепел. Она любила Машу, и это причиняло такую боль, что невозможно было дышать.       А Маша шла по ночной Москве, и каждый её шаг был наполнен горечью. Она жалела, что не сказала ей правду. Что нет никого, что она была свободна. Свободна, чтобы разбиться о неё вновь. Но что бы это изменило? У Лауры есть Карина. И лезть в её жизнь, в её отношения, Маша не хотела. Она не имела права, хотя её сердце кричало об обратном.       Карина, тем временем, вышла из клуба. Она заметила знакомую машину, и на её губах заиграла торжествующая улыбка. Она скользнула на пассажирское сиденье, хлопнула дверцей. — Привет, любимая!— Сказал бархатистый голос.