Чернично-клубничный

«      — Потому что ты педик, Кевин! Ты грёбанный педик, который всё это время ходил около нас, был в нашей компании. Может, ты специально? Специально притирался к нам, хотел трахнуть меня? Или даже Эндрю, Питера, Генри… »       Олежа тяжело выдохнул, отворачиваясь от экрана ноутбука, на котором шла тридцатая минута очередной серии недавно вышедшего в сеть сериала. Непонятно чем, но эта двенадцати-серийная пародия на дешёвые комедии нулевых чем-то зацепила Диму. Чем-то, вероятно, была грудь Маргарет Куолли на постере сериала, но кроме уставшего полу-разочарованного взгляда и вымученного кивка в знак согласия Побрацкий от Олежи не получил. Но делать то всё равно больше нечего: сессия сдана успешно (читай: Побрацкий успешно писал под диктовку всё, что ему говорил Душнов), Оля уехала с мамой в Тбилиси на выходную неделю, а семья самого Димы в его визитах особо не нуждалась.       Но наличие свободного времени не означает, что стоит тратить его на такое! Этот сериал даже не отличался ничем оригинальным: замаринуйте проходную идею непонятых никем школьников в соусе из сверхъестественных происшествий, добавьте щепотку туалетного юмора и запекайте в возрастном ограничении 18+. О, и не забудьте добавить сорок пять минут экранного времени для голых грудей всех девушек, кто снимался. Только растяните эти кадры на все двенадцать серий, чтобы интерес не угасал — теперь каждому мужскому зрителю захочется увидеть ваше «блюдо»!       — Мда, жуть конечно. Ну, то есть, вся эта… штука с «этими» людьми. У нас бы их на районе того этого… Ну, сам понял. А тут они прям берут и рассказывают об этом.       Олежа кинул быстрый взгляд на Побрацкого, задумчиво разглядывающего слипшиеся в один кусок чипсы, покрытые толстым слоем специй. Думал ли парень отрицательно насчёт всего этого? Или он просто констатировал факт, что-то обычное из его жизни? Душнов отвернул голову от него на секунду, пройдясь взглядом по комнате, затем снова посмотрел на экран ноутбука.       — Я был бы чернично-клубничным.       Шея Димы хрустнула с противным звуком, когда парень резко повернул голову и непонимающе уставился на друга, нерешительно останавливая серию на пикантном моменте. Олежа видел, как на лице Побрацкого отражается весь тот сложный механический процесс, запущенный в его голове, поэтому тихо, едва слышно повторил:       — Если бы я выбирал начинку для торта. Я бы выбрал чернично-клубничную.

***

      Это был четвёртый день девятого учебного года в его школе. Снова все классы между собой перемешались, абсолютно новый состав до конца их выпуска. Это никого не волновало, позволяя первую учебную неделю школьникам спокойно переходить из одного класса в другой, чтобы в итоге эта система то и не была особо нужна.       С Мишей Овечкиным они были знакомы с пятого класса, когда кучерявого мальчика почти что за шкирку втащил классрук, и сквозь зубы представила новым одноклассникам. Он уже учился в этой школе с первого по третий класс, где запомнился отпетым хулиганом. Несмотря на довольно безобидную фамилию, Миша часто попадал в различные передряги: то подожжёт шторы в коридоре, то в школу собаку дворовую приведёт. Учителя вздохнули с облегчением, когда семья Овечкиных переехала в столицу, забрав трудного ребёнка с собой, но с ужасом шептали молитвы в потолок, когда спустя два года мальчика снова привели на порог школы.       В тот день, после уроков они с Мишей заскочили в местный магазинчик «Всё для праздников», ответственные за покупку дешевых декораций для осеннего балла в их школе. Начало сентября в том году баловало жителей Санкт-Петербурга тёплыми лучами редкого солнца, пробивавшегося сквозь рыжую листву на деревьях. Хотелось думать, что такой подарок продлиться ещё хотя бы недельку.       Миша перепрыгивает через ступеньки, пулей залетая в магазинчик, напугав выходящую из него женщину, за что Олежа быстро извиняется перед ней, покрываясь багровым румянцем. «Мир шаров» был тесным, но довольно атмосферным магазинчиком для их серого района: к осени всё украшено листьями и гирляндами, музыка из радио-приёмника проигрывала песни Ласкового Мая, а продавщицы весело щебетали о своих личных радостях.       Овечкин уже успел подбежать к стенду с карточками и почтовыми открытками, позабыв об их изначальной миссии для школьного праздника. Мальчишка указывал на пошлую поздравительную открытку за защитным стеклом стеллажа, не стесняясь гоготать на весь магазин. Олеже оставалось краснеть и кидать жалобные извиняющиеся взгляды в сторону юной кассирши, почти что готовой выгнать их.       Овечкин, секунду кривляясь над одной полкой, уже стоял напротив другого отдела украшений с сине-розовой палитрой, с почти детским интересом разглядывая шары и гирлянды, все аккуратно разложенные для покупателей. Чёрные шары с поздравительными надписями и хлопушки, отличавшиеся лишь этикетками с подписями «мальчик» и «девочка», особо заинтересовали Мишу. Мальчик указывал на скаченную с интернета фотку молодой пары: парень стоял позади девушки, обхватив заметно выпирающий живот будущей мамы.       Какая-то мысль посетила кучерявую голову Овечкина, когда тот с искрами в глазах посмотрел на Олежу, в недоумении пялящегося на одноклассника, еле сдерживая смех, рвущийся из него наружу.       — Смотри, ахахахах! И этим определяют, чё за ребёнок будет? А ты прикинь, если над предкам угарнуть, признаться, что типа я педик? Типа, «сюрприз, придурки! Я вообще-то гомик! Держите в морды порцию голубой бумаги!» Вот умора, да мой батя бы в окно прыгнул от такого. О, блин, а может реально так сделать? Поди и выпрыгнут с мамашей вдвоём, хата на меня одного останется. Если сын пидор, то зачем жить вообще?       Олежа тогда впервые задумался о своей ориентации, выходя из магазинчика с пакетом пластиковых листьев клёна и поролоновыми грибами, пока продавщица с криками выгоняла Мишу, строившего ей рожицы и показывающего средний палец. Пятнадцать лет для юношей всегда сложный период. Теперь этот период настиг и Олежу.       Возможно, сомнения в него заложил смотрящий на него с постера «Человека из стали» Генри Кавилл в его комнате. Возможно, это были кудряшки Миши, подпрыгивающие в такт его ходьбе, его заразительный смех и веснушки, особо заметные под лучами питерского солнца.

***

      Когда вечера выдавались по-настоящему семейными, родственники собирались у них с отцом в доме, а мама находила в себе силы навестить сына и бывшего мужа, приводя с собой и Олю, Олежа счастливо купался в таком редком, но ценном внимании. Он заканчивал одиннадцатый класс, посещал курсы театрального мастерства, а в аттестате красовались одни пятёрки. Бабушка нахваливала его актёрскую игру под недовольные взгляды отца, мама ограничивалась сухими комплиментами, а дяди и тёти просто одобрительно кивали. Но этого было достаточно.       Олежа обычно прятал все принесенные бабушкой сладости по карманам, позже бережно раскладывая их в нижней полке прикроватной тумбочки. Отец бы не стал отбирать у сына еду и вредности, он был жестоким и холодным, да, но в конце-концов не тираном. Но само наличие такого маленького «тайного» уголка в его комнате было чем-то успокаивающим. Что бы хоть что-то в его жизни могло его успокоить.       Михаил Душнов сидел в зале, по их старому пузатому телевизору шла серия «Криминальной Хроники». На часах было глубоко за полночь, гости разошлись, а «глава» семейства пьяно развалился в своём любимом месте. Эту серию Олежа знал хорошо: отрывки из неё крутили на уроках биологии и на ОБЖ. Убиты два гомосексуала из Москвы, вспороты животы, повешены в лесу. Парень сел на пол возле отцовского кресла, держась на достаточном расстоянии, чтобы не ощущать противную вонь алкоголя от мужчины.       Отец давится слюней, сжимая в руках стеклянную бутылку пива; на полу валяется упавшая тарелка с сушёной рыбой и крутиками, где-то около ног смятые салфетки. Михаил не отрывает дикого взгляда от экрана, бормоча под нос проклятия, пропитанные искренней ненавистью:       — Эти…чёртовы педерасты… Сжечь каждого — каждого дотла!       Старый скрюченный эксперт с экрана мямлит о культуре, знаках, процентах, а перед глазами незамыленные цензурой фотографии тел, вспоротые точной рукой патологоанатомов. Зачем-то в серию об убийстве приплели влияние гомосексуализма на эпидемию СПИДа, протесты и марши в поддержку прайда и документальные каждры из американских новостей. Очередная речь о «скрытых знаках» и советы, помощь, советы…       Папа наклонился к сыну ближе, перегибаясь через подлокотник кресла, тошнотно-кислый запах спирта обжигает лицо парня:       — Эти гомосеки, они… Тайно вникают в наше общество, Олег. Знаешь их способы? Знаешь, как они ищут себе подобных? Надевают… галстуки, шляпы. Галстуки, в цвет своей… неправильности.       Душнов старший пьяно мажет взглядом по лицу сына, облизывая сухие, потрескавшиеся от частого употребления алкоголя губы, загнанно дыша сыну в лицо.       — А ты, сынок? Ты бы носил голубой галстук?       Желчь в отцовских словах пронизывала Олежу насквозь, закрывая лёгким доступ к кислороду, скручивая внутри парня все органы, вызывая чувство тошноты. Собственная кожа чувствуется на нём неправильно, грязно. Голос хриплый, севший от испуга:       — Я всегда бы носил черный, пап. Обычный. Правильный. Как у всех нормальных.       Отец довольно хрюкнул, сонно отвернувшись к телевизору. Душнов старший в последний раз что-то бормочет в пустоту, закрывая глаза, проваливаясь в глубокий сон. Полупустая бутылка пива падает на пол, пропитывая выплеснувшимся алкоголем старый плешивый ковёр. По телевизору продолжают показывать фотки протестов.       Он не спал в ту ночь. Отец храпел в зале, часы нервирующе тикали из коридора, вонь от Жигулёвского стояла в воздухе. Он смотрел на постер «Человека из стали», а Супермен глядел на него в ответ с искренним сожалением.       К утру в корзине для мусора лежали разорванные клочья бумаги, а пустующая стена казалось будто бы голой.

***

      —… А потом мы с Аней пошли в кино на «Отпрыск». Ну и жуть, наш кинематограф катиться в такое дно, буэ!       Ксюша, или же Сеша, как она всегда просила своё окружение её называть, никогда не отличалась скромностью или молчаливостью, в отличии от Олежи. Яркую девчонку если было не видно, то обязательно слышно за десятки метров. Бунтарской натуры личность, она часто пропускала уроки в туалете, выкуривая дешевые сигареты, пролезала через плохо запертые двери на крышу школы, выцарапывала непристойные слова на партах. Но она была искренней и, почти во всех случаях, понимающей. Как если бы психолог на сессиях курил и говорил «послать всех нахер, сучка, ты тут королева». Хорошо, что она шла на актрису.       Они вдвоём сидели на сцене в школьном актовом зале, свесив ноги с края и непринуждённо болтая уже добрые полчаса. К выпускному все одиннадцатые классы готовят для учителей «капустник», репетируя смешные сценки из школьной жизни, танцуя и с песнями провожая школу. Когда все закругляются, закончив с доработками на этот день, и расходятся, они с Ксенией остаются там вдвоём, вызываясь доработать декорации для спектакля, пользуясь хрупким моментом такого редкого единения от бурной школьной жизни. Пока Душнов закрашивал белые пятна на макете голубой путеводной звезды, тщательно макая кисть в ведро с краской, Ксения безостановочно болтала о своих выходных.       — Ну и нам типа стал та-а-а-ак скучно, что после той тупой сцены с Петровым в туалете, мы просто целовались до конца фильма. Ещё прикол, в зале были только мы вдвоём и какой-то странный мужик на первом ряду. Клянусь, мы аж с другого конца зала слышали, как он храпит!       Олежа вздрогнул, почти выронив из рук малярную кисточку, схватив её, марая в синей краске белую рубашку. Он потерял цепочку повествования где-то в середине, но неожиданная фраза прорезалась в его сознании, вернув его в реальность. Парень резко повернулся к однокласснице, с видимым испугом в голосе переспрашивая:       — Целовались? С… Аней?       Сеша почти гордо ухмыльнулась, окидывая Душнова цепким взглядом. В нём читалось отчётливое понимание чего-то, что парень сам ещё не понимал (или не хотел понимать):       — Ну да, не с мужиком же, Леж.       У Ксюши всегда была ужасно раздражающая привычка сокращать его имя до нелепой клички, вообще не подходящей ему, но Олежа даже не обратил на это внимания. Кисточка уже лежала где-то сзади, пропитывая деревянные половицы краской, пока парень смотрел на девушку с непониманием в глазах, а сотни вопросов роились у него в голове. Сеша взяла инициативу в свои руки, продолжая эту тему, поняв, что «что-то», но ему услышать нужно.       — Да, я только мамке рассказала. И то, типа, «завуалированно». Подготовила, ну. Я ей такая: «Мам, а ты знала, что если мальчики — это голубой, а девочки — розовый, то тут везде аналогию провести можно?»       Собаки — тоже всегда парни, а девочки исключительно всегда кошки. Машины тоже считаются парнями, а куклы — девочками. Специи, одежда, техника, насекомые, книги. Везде можно найти примеры, где можно обозначить тот или иной гендер. Даже ягоды, блин, их же тоже можно так рассортировать. Черника — мальчик. Клубника — девочка.       — И я говорю: «Знаешь, ма. Если бы у меня спросили, какую бы начинку для торта я бы выбрала — я бы взяла клубнику. Всегда буду её выбирать. Я такой родилась, так и проведу свою жизнь.» И до-о-о-олго на неё смотрела, прям ну очень. И она поняла, даже объяснять не нужно было. Только кивнула, но я по этому кивку поняла, она точно в теме. Она щас даже и про Аню знает, ниче против неё не имеет.       Черника и клубника. Олежа смотрел на девушку, ловя в её взгляде ощутимую радость, плескавшуюся в их глубине. Может, из-за того, что рассказала кому-то об этом. Может, потому что рассказала без страха, ненависти к себе, паники в голосе. Олежа бы смог так же свободно говорить об этом? Нет, конечно, он не смог бы. Да, о чём вообще говорить, если он сам понять не может, что с ним не так?       Он заглядывался на парней с клипов иностранных песен, он смотрел на бицепсы одноклассников, когда они подтягивались на тренажерах, наблюдал за мужчинами на экране телевизора в утренних спортивных шоу. Но ведь девушки ему тоже всегда нравились, Олежа никогда не отрицал этого. Красивые бёдра, узкие талии, накрашенные реснички, обтягивающие формы юбки и рубашки.       Но каждый раз, когда он думал о мужчине, который мог бы нависать над ним в процессе интима, его одолевал почти что животный ужас, подкашивающий ноги. Когда он представлял женщин, раскинувшихся на его простынях, с руками, впившимися в простыни на его кровати, что-то скручивалось в его животе, а в горле становилось невозможно горько. Это было чем-то странным, в каком-то роде даже одиноким. Он любил, но это? Это казалось слишком неправильным.       Неправильным, потому что никто больше так себя не чувствует. Одноклассники в раздевалке гордо кричали о своих похождениях по чересчур доступным девочкам с параллели, подробно расписывая каждую секунду прошедших пятиминутных удовольствий. Одноклассницы, Олеже не повезло услышать их разговор с задней парты на уроке биологии, во всех красках болтали о том, за что взрослые обычно краснеют. Они мечтательно вздыхали, перешептываясь о достоинствах своих парней, пока учитель наконец не шикал на них, грозясь выгнать из кабинета. И разве он не должен был быть как все они?       — Сеша.       Девушка вскинула голову, отрываясь от разглядывания растекающейся за их спиной синей кляксы на половицах, и вопросительно посмотрела на парня, вскинув свои тонкие брови. Олежа чуть помялся, не решаясь продолжить, но тихо прошептал, цепляясь взглядом за болтающийся смешной брелок-собачку на рюкзаке одноклассницы:       — А как ты поняла, что ты…       — Что я лесбиянка?       Лесбиянка. Не «по девочкам», не «розовая», не «неправильная». Это слово сорвалось с её языка легко и непринужденно. Как сказать «привет» и «до свиданья».       — Да никак, ну. Просто жила и всё. Я даже хэ-зэ, что добавить, Леж. Если я вот, например, поцелую парня, или попробую ему отсосать, — боже, Леж, ну не смотри так, чё такого то, — то я сто процентов знаю, что сразу же сблюю на пол. Или ему в рот, смотря, если не успею отойти.       Душнов почти что хотел выбежать из актового зала, закрыв глаза ладонями, лишь бы красные пятна румянца на его щеках не были так откровенно видны на нём. Да, он абсолютно точно завидовал её простоте и легкомысленности.       — Мне… Мне нравятся оба. Оба, ну, пола, я так полагаю, — Олежа тихо шепчет, смотря Сеше прямо в глаза. — Но я просто, не знаю… Я не могу сказать, что меня привлекает… взрослая часть отношений.       Под пристальным взглядом Ксении хотелось сжаться до размера атома. Господи, она на всех так смотрит?       — Всё с тобой ясно, Тодд Чавес. Ты асексуал.       Дождь лил как из ведра, когда они вместе выходили из школы спустя несколько часов. Они дошли вместе до светофора, разойдясь по разным путям, но Душнову казалось, что её присутствие продолжает быть рядом с ним даже спустя час ходьбы под дождём.       Он впервые тогда задумался о своей ориентации как о чём-то естественном. О чём-то, что будет жить с ним до конца, даже если каждая клеточка в его теле поменяет своё местоположении. Даже, когда наступит смерть.       Возможно, всё на самом деле легко? Так просто, без усложнений?

***

      Дима сидел перед другом уже, наверно, минут десять, с тревогой разглядывая его отстранённое выражение лица. Вряд ли парень знал, что молчит, встревоженно смотря на точку в стене.       — Олежа.       Душнов вздрогнул, когда тишина была нарушена, выбивая его из мыслей. Сколько он так сидел, забывшись в воспоминаниях былой жизни? Побрацкий рядом с ним оглядывал тяжёлым взглядом, от которого при жизни бы пошли мурашки, но за этой тяжестью скрывалось нечто более глубокое. Что-то такое, что он уже однажды видел у одного человека рядом с собой.       — Я это… — Дима начал, слегка запинаясь, подбирая нужные слова. Парень закинул руку за голову, почесывая затылок — вредная привычка, но что поделать? — Я думаю, это нормально. Если ты, ну… и голубику тоже любишь.       Побрацкий поднял голову, встречаясь с ошеломленным взглядом Душнова. Дима неловко поёрзал на месте, взмахнув рукой, активно жестикулируя, пытаясь скрыть неуверенность в голосе:       — Главное же, что аллергии нет, да? И если тебе нравится, то… круто, что-ли? Я не знаю, боже, давай просто переключим на что-то толерантное…       Олежа улыбнулся, пока парень тихо бормотал под нос проклятья и смущённые оправдания, щелкая жирными от специй пальцами по клавиатуре, листая бесконечные гугл-вкладки. На экране старого ноутбука играла заставка «Наш флаг означает смерть», когда Душнов наконец почувствовал себя хорошо. Побрацкий рядом заполнял пустоту разговорами об Оле и новых песнях их группы, сериал тихо шёл на заднем фоне, а в этой комнате студенческого общежития наконец нашлось то, что давно искалось.       Всё было правильно. Он был правильным.