Ты демон, как и я

🎵Max Richter — And Some Will Fall (Edit) Три года спустя. Цветы Стайлз покупал всегда в одном и том же месте — небольшой стихийный рынок на углу, выросший из-под земли. Там торговала пожилая женщина. Никогда не спрашивала, для чего берёт столько букетов. Просто забирала деньги, заворачивала цветки в крафт-бумагу, а иногда отдавала без упаковки. И каждый раз думал о том, что, наверное, она всё понимает. Эти букеты выглядели не так, как те, которые несут домой или на свидание. У тех другая атмосфера — торопливая, яркая… живая. А эти — мрачные, тяжёлые в своей сути, будто знают, где окажутся уже на моменте срезания.  Их всегда было пять.  Пять — много, пять — чересчур. Пять — чёртово количество, от которого руки хотят отказать. Неудобно, постоянно приходится перехватывать, боясь смять, будто получателям есть какая-то разница. И бумага шуршит при каждом шаге — почти больно от неуместности. Обычно здесь священная тишина, пока не появляется он.  Ещё и ноябрь в этом году злой — серый, похожий на грязную промокшую вату. Трава жухлая, как цвет больной кожи у пациента с отказывающей печенью. Деревья — без единого листа, никаких красок — ни оранжевого, ни красного. Только чёрный, сплошной чёрный. Ненавижу сюда ходить. Не хочу идти, так думал каждый раз. И постоянно прихожу. Ёбаная ирония. Тебе всё мало, жизнь? Всё ещё мало?  Ноги несли сами, помня дорогу наизусть. Мимо старых гранитных плит, на которых буквы стали неразличимы, мимо новых холмиков с яркими венками, почти грубыми в этом пространстве, мимо ангела с отбитым крылом, до которого никому не было дела. Не смотрел по сторонам, каждая трещина в земле и так отбита под веками. И это издевательство, потому что, даже если на голову наденут мешок, найдёт дорогу, как выброшенный пёс, бегущий домой сквозь метель и вьюгу.  Первой всегда она — Эллисон. Сам не знал, почему сложился именно такой порядок, логичнее начинать наоборот, другие по пути раньше, но… Арджент приносил светло-розовые гортензии. Не знал, любила ли их, но, казалось, подходят. В глазах Стилински были такими же, как она — красивые снаружи, но очень характерные, и в них так много всего. Нежность, приправленная стальной стружкой, которая может уколоть, хоть шипов на ножках не было. Опустился на одно колено, укладывая букет, поправляя бумагу, которая успела намокнуть на углу. На надгробии уже лежали другие цветы — охапка белых роз.  — Наверное, у тебя недавно был Крис. Как его охотничьи дела? Случилось что-то новое? Мы… не особо общаемся после того… той ночи. Ну… — нервно усмехнулся, в глазах защипало. — Сама понимаешь. Даты, дурацкие даты — всего девятнадцать, только недавно девятнадцать, и вот… — А вообще, привет, — голос стал хриплее. — Купил новые, прошлые засохли. Ты бы, пожалуй, сказала, занимаюсь глупостями, трачу деньги на то, чего даже не увидишь. Или… сказала бы что-то практичное. Типа, не знаю… купи нормальную еду, сходи к врачу, обратись к психиатру. И… знаю, мы были друзьями не очень долго, но так хочется, чтобы ты сказала, что делаю глупости. Или защитила. Помнишь, как тогда на химии перед Харрисом? Подтянул колени к себе, садясь на землю, не обращая внимания на пронизывающий холод, забирающийся в самые кости. — Думаю о тебе почти всё время… о вас всех. Знаешь, что самое странное в этом круговороте? — прикоснулся пальцами к цветкам, оглаживая бархатные лепестки. — Иногда забываю на несколько минут, несмотря на всю щемящую боль. Просто… живу, пусть и звучит ужасно. Ем, куда-то иду, наблюдаю за другими в окно. И такие моменты происходят чаще, но потом… потом вспоминаю, и каждый раз внутри так… как и впервые. Не знаю… не знаю, как люди могут привыкнуть. Нельзя, не получается. Никак не получается. Спазм сжал горло, часто-часто заморгал — зло, пытаясь прогнать солёную волну, но не получилось. Вытер щёки внутренними сторонами ладоней, опять поправил цветы, не зная, куда деть руки.  — Думаю… вы бы очень любили друг друга. Ты и… папа. Мне… мне так жаль, что времени оказалось мало. Наверное, его бы никогда не было достаточно для вас обоих, но так, как вышло… так… оно… — прикусил нижнюю губу, громко всхлипывая. — Так никогда не должно было случаться. Поднялся, даже не отряхиваясь, наблюдая, как ветер играет с крафтом. Развернулся, не прощаясь. Здесь не нужно прощаться, потому что призраки рядом круглосуточно.  Следующая остановка — Лидия. С Мартин сложнее всего, с ней… не как с остальными. Остальные… умерли, хоть и никогда не произносил вслух. Это называлось потерей, но с Лидией… определение не находилось. Малиновые пионы — её цветок, её оттенок. Стайлз часто видел Мартин в такой одежде. Особенно малиновое пальто, в котором была в последнюю ночь. Не хотелось, чтобы ассоциировалась с этим, но избавиться невозможно. По крайней мере, верил, что одобрила бы выбор. — Привет, — имя произносить не стал, голос сломался бы сразу. Только думал о нём, и тут же ломался. — Я… как бы вот, принёс пионы, которые любишь. Опустился на корточки, рассматривая белый мрамор. Не знал, что говорить. С отцом — знал, с Эллисон — тоже, и с остальными было невозможно молчать. А рядом с Лидией просто сидел, думая о том, какое именно слово можно было тогда сказать, чтобы остановить, чтобы не упустить тот самый момент, сделать шаг, чтобы всё замерло. А он помедлил, или испугался, или просто не понял, что пора прямо сейчас. Потому что кретин. — Ты… ты была настоящим другом. Не из тех, что рядом для вида, а потом уходят. Была даже тогда, когда мне совсем стало плохо. И ты… спасла меня, а я не смог спасти в ответ.  Облажался, иначе ты была бы жива. Закрыл глаза, продолжая:  — Так скучаю по тебе, так чудовищно скучаю… — сказал, открывая, пытаясь сморгнуть пелену. — По колким комментариям, по закатыванию глаз, по тому, как видела насквозь, иногда даже давила, но всё равно… — сделал паузу. — Хочу думать, просто уехала куда-то. Такая, как ты, могла бы уехать в Париж, ты хорошо знала французский… или в Токио. Япония тебе подходит — такая же красивая. Ты бы никого не предупредила, потому что зачем? Ты же Лидия Мартин! Лидия не предупреждает, просто делает. И это в твоём духе, очень в твоём. Хоть и ужасно. Мрамор холодил пальцы, напоминая о невозможных фантазиях.  — Но ты не уехала. Блять! И это совсем не в твоём духе, хотя и очень хочется верить! — интонация стала выше. Не крик, но где-то на линии. — Прости, что… не уберёг, я собирался, правда, собирался! Это и был весь план — уберечь каждого, разобраться с… Питером, чтобы все остались живы. Отличная задумка была, да? Блестяще выполненная… могла бы. Слёзы заливали щёки — противные, горькие и солёные. Всё, что осталось. Всё, во что превратились остатки жизни. Джон был посередине — тот самый негласный установленный порядок. Тёмно-синие дельфиниумы. Вообще-то, шериф не особенно любил цветы, но эти Стилински запомнил, потому что однажды отец подарил такие Клаудии. Воспоминание смутное — скорее ощущение, чем что-то осязаемое: кухня, светящееся окно, смеющаяся мама. А теперь — пустота.  Сначала думал, правильнее положить рядом с Клаудией, но потом понял, такой двойной боли в один день не выдержит — и так захлёбывался.  — Пап, — сказал только это, прикладывая гигантское усилие, зависая над Марианской впадиной в свободном падении. Три буквы, а за ними столько, что не уместится на миллионы миллиардов страниц. Опустился на оба колена, обнимая руками высокое надгробие из тёмного камня.  — Ты бы злился, потому что не сплю нормально… уже не знаю, сколько. Всегда злился, когда я так делал. И волновался — два в одном. До сих пор помню, как среди ночи находил меня в гостиной, смотрящим телик. Говорил Стайлз, снова не спишь!? Не понимал, выговор делаешь или констатация таким тоном. До сих пор не понял, ты ведь умел… так. Так, чтобы никто не понял. А я и не спросил. Думал, в другой раз, а другого раза… не будет. Мы почти никогда нормально не разговаривали, оба не умели. Мама умела, но не мы с тобой. Ушла и нас не научила, мы только вокруг да около. — Мне жаль, и это говорю уже больше трёх лет. Каждый раз, как стою здесь. Знаю, ты бы ответил — нечего жалеть, сделал то, что был должен, это правильно, и вся эта полицейская мораль. Конечно, конечно ты бы так сказал! — вытер слёзы рукавом куртки, пропитанным влагой уже насквозь. — Но мне всё равно. Я любил тебя, но никогда не говорил вслух достаточное количество раз. И ты меня тоже любил, и тоже почти никогда не говорил. Оба прятали внутри, делая вид, что каждый и без слов понимает. Но так хочу сказать, просто сказать — без повода, без этих дрянных ситуаций, без… без всего, что вокруг. Лист с дерева приземлился прямо на цветы. Отбросил в сторону — казалось важным, чтобы дельфиниумы были видны.  — Папа, я люблю тебя. Видишь, могу говорить. Понял? Где-то в глубине кладбища несколько раз каркнула ворона — совпадение. Знаков больше не существовало.  Здесь проводил больше всего времени. Достал из кармана маленькую монетку, прокручивая между пальцев — привычка, появившаяся именно в этом месте. — Дерек и Коннор… думаю, вы бы смогли найти общий язык. Найлз тебя бы точно уважал, даже очаровал. Хейл… спорно, конечно, но было в нём что-то… что тебе бы понравилось, не смотря на всё остальное.  Медленно поднялся, ноги затекли, отказываясь слушаться. Глубоко вдохнул, собираясь с силами и мыслями, бросая взгляд на оставшиеся букеты: один — чёрные ирисы, второй — розы, белые и чёрные вперемешку, как волосы Коннора — всегда немного растрёпанные и пахнущие мятой.  — Иди, ещё две, — обратился к себе, не к Джону.  Они лежали рядом. И сам не знал, как так вышло. Родственники Найлза отказались принимать какое-то участие в похоронном процессе, а у Дерека просто никого не было. Наверное, смотрели на него из рая или, скорее, ада и ненавидели за поступок, но так казалось правильным.  Да уж, наверное, дерётесь там без конца, как ещё не выгнали за такое поведение? — Что же, привет обоим. Снова, — сказал, по очереди раскладывая цветы. Несколько раз выровнял букеты, чтобы почти по струнке, ни градуса отклонения — контроль хотя бы здесь.  — Дерек, — при произнесении имени голос стал другим. — Опять сегодня не смог вспомнить, какого цвета твои глаза. Помню — зелёные, но точный оттенок не восстанавливается. А ты же, бляха, такой скрытный, ни одной фотографии… и это злит. Не только то, что фото нет, а то, что даже такое простое уходит в ту часть, откуда уже не вытащить. Зато помню твой голос. Так отчётливо, что страшно, звучит в голове, как зажёванная кассета. Боюсь, однажды… перестану слышать. И его забуду.  Сел на землю, приваливаясь спиной к боковой поверхности плиты Найлза, чтобы видеть обоих. — А ты, Коннор, ворчал бы, что сижу на земле и заболею. Или рассказал что-то интересное, ты много интересного знал. Или обнял бы меня и молчал. Умел молчать так, что даже хорошо, что никакого разговора нет. Мало кто умеет… Господи, так по тебе скучаю, что хочу выть. Прямо сейчас. Прямо здесь.  Но не выл, лишь смотрел на имена, даты, букеты, которые будет таскать до перевёрнутой восьмёрки. Даже станет воровать цветы, если закончатся деньги. Чувствовал, как грудь превращается в кусок стальной пластины — ни вдохнуть, ни выдохнуть.  Лучше бы воздух просто закончился. Во всех вселенных.  — Зачем я выжил? Почему, блять, я!? — спросил вслух. Этот вопрос решался задавать только им. — Какого хуя!? Почему.. почему… — слова тонули, как несколько листьев в грязной луже на каменной дорожке. — Почему не вы? Почему вы… те, кто умел защищать, держаться, идти на риск… да вы ничего не боялись! Но почему вы ушли, а не я?.. Знаете, если есть какой-то ебучий Бог, Господь, Аллах или как его там называют, это его самая изощрённая шутка. Самая тупая, ублюдская, дебильная… у него хуёвое чувство юмора. Хуже, чем у меня, а я думал, таких не существует… Вытер глаза резким движением, вдавливая пальцы в веки.  — Нечестно, нечестно, нечестно… — вид такой, что готов сорваться в истерику прямо здесь. — Звучит так… как ребёнок, которому отказались покупать шоколад и мороженое. Но это нечестно, блять! И это единственное слово, которое… характеризует весь трёхлетний пиздец.  Лёг прямо на землю между двумя плитами. Закрыл глаза, чувствуя, как спина промокает. Даже почти хорошо — можно заработать пневмонию и всё закончится. — Я пытаюсь, — глядел почти в чёрное небо. — По-настоящему пытаюсь. Каждый блядский день встаю, делаю то, что должен — ем, учусь, даже подрабатываю. Знаю, вы бы хотели этого. И кошмары… приходят каждую ночь, там всегда вы. Но это хорошо — так хотя бы вижу вас. Иногда просыпаюсь и не могу понять, какого хуя жив и точно ли проснулся, может, это просто… продолжение дурацкого сна? Тучи не реагировали, равнодушно нависая сверху, грозясь разразиться ливнем. — Вы бы сказали, я — идиот. По крайней мере, веду себя точно, как он. Оба бы сказали, в этом точно бы сошлись. Дерек, ты с таким лицом, будто подтвердил твои худшие опасения на счёт человечества. А ты, Коннор, просто прямо, без злобы. Ты был прямолинейным, порой до неудобства, но я скучаю по этому неудобству. И по твоему ворчанию, Хейл, тоже.  Где-то со стороны донеслись шаги — кто-то навещал своих мёртвых. 🎵Gunpowderbob — Everything Ends Here — Наверное, нужно идти. Скоро совсем стемнеет, а в прошлый раз обещал вам, что не буду сидеть до темноты. Знаете, вряд ли смогу выполнить, но хотя бы попробую. Может, в этом буду не таким безнадёжным? Сел, стоило всех усилий мира. Тупо уставился на букеты.  — Я вас люблю. Обоих. Всегда буду. Единственная константа. Посидел ещё несколько минут в тишине, а потом поднялся. Боковым зрением заметил движение между деревьями. Обычный силуэт в глубине, даже не придал значения — люди часто приходят в это место против воли. Но… фигура двигалась странно, слишком ровно и уверенно, не так рассеянно и горько, как остальные посетители.  Стилински прищурился, мысль начинала формироваться, и ничего хорошего в ней не было. Силуэт выплыл из тени кустарника, и пространство, только недавно бывшее в несколько десятков метров, слишком быстро превратилось в пару шагов.  Ноги судорожно шагнули назад, запинаясь друг о друга, как в худших сценариях. — Ппп… пп… — буквы застряли.  — Ну здравствуй, Стайлз, — голос такой же, как помнил — с теми самыми аристократичными интонациями, с почти тёмным удовольствием, значащим, что происходит нечто ужасное. — Думал, всё закончится так легко?  — Пп… Питер… — наконец, имя выскочило, но легче не стало — наоборот, хуже. — Уже испугался, что не узнал, — едко усмехнулся старший Хейл, обходя по кругу, зная — никуда не денется.  — Чч… что нужно? Что тебе нужно от меня? — удивлён, что получился связный вопрос. — Поговорить, — чуть наклонил голову, напоминая не человека, а животное, умеющее притворяться человеком. — Три года прошло, а ты всё такой же. Почти… трогательно. И поэтично. Люблю такое.  — Не подходи! — Бог мой, Стайлз, — интонация та самая, которой родители разговаривают с непутёвым, ничего не понимающим ребёнком. — Ты ведь знаешь, зачем я здесь. Оглянись вокруг, сколько уже потерял. — Я… — Я пришёл за тобой, давно нужно было это сделать.  Стилински пятился в сторону, не отводя глаз от Питера. Нога поехала в сторону, теряя опору. Неловко завалился набок, не успев притормозить ладонями, колено впечаталось в чужую плиту с глухим звуком.  — Ббб… — должно было быть Блять, но гортань спазмировалась, буквы вновь застряли. Хейл оказался рядом — непонятно, как успел приблизиться, но лицо в трёх сантиметрах, а в глазах — безмятежное спокойствие, даже веришь, будто не монстр.  — Обещаю, будет не больно, — прозвучало ласково. — Ну или почти.  Стайлз думал — кричит, но не издавал ни звука. Пришло это чувство — чужие зубы на предплечье сквозь прочную ткань куртки. И боль не такая, как все прошлые — чернота заполняла внутренности, заставляя сбоить, переполняя до краёв — почти агония. Последнее, что видел — чёрные ирисы, склонившие головы от ветра.  Бездна без конца и края. Проснулся с криком — дрожащий, отбрасывающий одеяло в сторону. Несколько секунд сидел и смотрел перед собой, не различая реальность и сновидение.  Комната. Привычное помещение.  Ты дома. Дома. Никакого кладбища, никакого…  — Эй, — тихий голос сбоку.  Резко повернул голову и увидел знакомые волосы — белые с одной стороны, тёмные — с другой. Коннор привстал на локте и озадаченно смотрел разноцветными сонными глазами, но во взгляде чётко читалось Я здесь, рассказывай. Протянул руку, мягко сжимая плечо.  — Опять кошмар? — Да… — смотрел на пальцы, не перестающие дрожать. — Как обычно… вы все мертвы, и я один на кладбище, пять букетов и… — Стайлз, — Найлз сел, не убирая руку. — Я рядом. Помнишь, как дышать?  — Помню, — буркнул в ответ, раздражение рвалось. — Там был… он. Питер. В конце пришёл и… — Тсс, его здесь нет, — Коннор подвинулся ближе, перемещая ладонь с плеча на затылок. — Больше никаких кладбищ, никаких безумцев, ты дома. Дома — слово откликнулось эхом, растекаясь долгожданным теплом.  Стилински чуть опустил плечи — не расслабление, пока рано. Но судорога, взявшая в плен, ослабла. Пальцы Найлза перебирали пряди, и этот жест всегда работал.  — Нормально?  — Почти… но в большей степени — нет.  — Знаю, — Коннор притянул к себе, крепко обнимая. За окном выл ветер, но не из мёртвого сна. — Странно. — Мм? — откликнулся Найлз, оглаживая голую кожу на спине.  — Ты, — ответил коротко. — Ты пахнешь не так. — Что? — Коннор чуть склонил голову.  — Обычно… ты пахнешь мятой. Всегда только ей — зубная паста, жвачка, гель… что угодно, но мята, а сейчас… — нахмурился, пытаясь уловить аромат точнее. — Что-то другое.  — А, — отмахнулся Найлз. — Новый гель для душа, решил попробовать кедр. Вернуть мяту?  — Нет, если тебе нравится, — замолчал, потом добавил. — Просто привык к тому запаху.  Коннор не отвечал, рука на спине зависла в одной точке. — Ты мой? — вопрос был странным. — ..чего? — переспросил Стайлз.  — Ты мой? — повторил Найлз, и что-то в тоне изменилось, стало непривычным. — Ты же знаешь, что… — начал не спеша, и по рукам провели куском льда, но не потому, что в комнате было холодно.  — Ты будешь только моим, — и вот теперь это была совсем не интонация Коннора. За эти три года Стилински выучил сотни оттенков его голоса — знал, когда шутит, когда говорит серьёзно, когда специально применяет этот свой прямой тон, чтобы не ускользнуть. А это совсем не оно — голос его, но остальное…  Попытался отстраниться, но Найлз грубо удержал, не позволяя сдвинуться. Пальцы оказались на затылке, сжимая волосы, заставляя повернуть голову.  Сердце пробило грудную клетку, оставив истекать кровью. Его глаза были… алыми. Оба горели знакомым цветом, который никогда не принадлежал Коннору Найлзу. Ни разу за всю жизнь.  — Что… ты… такое… — выдохнул почти беззвучно.  Коннор широко улыбнулся, демонстрируя острые клыки. Стайлз закричал.  Проснулся по-настоящему только через несколько вдохов. При первом показалось, вынырнул с несколькикилометровой глубины. Во втором — приступ паники, и только с третьего увидел белый потолок с трещиной в углу, которую собирались зашпаклевать пару тысяч раз, но руки так и не дошли. Потом пришёл он — знакомый шум волн, ровный. Этот звук был каждую ночь, каждый день, двадцать четыре часа в сутки, и сейчас цеплялся, как за якорь. Сердце успокоиться не могло, стучало с запредельной скоростью, планируя убить носителя. Океан, ты слышишь — значит, дома. Сбоку что-то шевельнулось. Повернул голову, замечая белую прядь на подушке — знал макушку наизусть. Как выглядит утром, как после душа, как, когда порой засыпает прямо посреди разговора.  Найлз открыл глаза обычного цвета, никаких красных вспышек. — Снова? — только и спросил. — Ага, — подтвердил, отчаянно надеясь, что в реальности, а не в очередной петле. Рука Коннора, когда дотронулся до лба, была чуть прохладной. — Могилы? — Могилы, — не стал вдаваться в подробности. Иногда рассказывал, но чаще — нет. В основном потому, что сны всегда повторялись, лишь с мелкими корректировками.  Найлз никогда и не настаивал на деталях — просто был рядом и ждал, когда Стайлз решится заговорить. — Ты дрожишь, — заметил Коннор. — Пройдёт. — Да, — Найлз чуть взъерошил его волосы. — Ты почти сразу проснулся. — Ну… как сказать, ты просыпаешься достаточно… громко, — чуть улыбнулся, пытаясь сгладить фразу. — Намекаешь, что кричал? — поморщился, потупив взгляд в простынь. — Нет, просто громко просыпаешься. — Спасибо, — Стилински перехватил руку, прижимая к собственной щеке, целуя каждую костяшку по очереди. — Спасибо, что каждую ночь рядом со мной. — Разве могу оставить? 🎵Ari Abdul — So Good Стайлз молчал, перебирая его пальцы и наслаждаясь звуком волн. Движение сзади было тёплым и тяжёлым, знакомая рука скользнула по бедру, потом поползла выше по торсу. — Что случилось?.. — голос с ночной хрипотцой, когда только вырвали из сна. — Твоё сердце бьётся так быстро. Стилински почувствовал, как тянут на себя, спина прижалась к горячей груди. — Ты же знаешь… — Господи, опять ублюдские могилы?  — Да, но всё нормально, — устроился удобнее в чужих руках, переплёл пальцы с Коннором.  — Ты так не трясёшься, если нормально, — интонация Дерека чуть дрогнула, словно кошмар был не чужим, а его. — Всегда трясусь, если нервничаю, пора привыкнуть. Двадцать один год с этим живу. — С переменным успехом, — хмыкнул Найлз со своей стороны.  — Понятно, спасибо за поддержку. Кое-кто, как медицинский работник в прошлом, должен сочувствовать. — Сочувствую, но и правду говорю, одно другому не мешает. Стайлз почувствовал, как Хейл через него тянется к руке Коннора. Теперь их пальцы тоже были переплетены, обе руки Найлза оказались заняты. Господи, почему я так сильно люблю вас обоих?  Мысль была привычной, но все равно каждый раз чуть ошарашивала. Не потому, что странная — в их мире после той ночи не могло быть чего-то ещё более странного. А потому, что всегда казалось — реальность пойдёт иначе, закончится ужасом. Стилински неиронично верил — сейчас у него либо самое большое везение, и запас до конца жизни исчерпан, либо просто берёт в долг, который придётся выплачивать позже. В принципе, не думал, что может любить настолько сильно, и что чувства хватит сразу на двух людей, ещё и таких разных. Но больше не понимал, как получилось, что все точки сошлись и они оказались вместе. Нет, в мире точно что-то сбоило.  — Расскажешь? — коротко спросил Дерек. — Не горю желанием.  — Значит, не рассказывай, — в этом был весь Хейл. Точнее, стал таким за последние два года. Научился, перекроил от и до, и самому нравилось. Привычный стиль поведения исчез. Раньше давил лишь фактом присутствия в пространстве, сейчас стал… другим. Наверное, исцелился. Стайлз думал именно так — любовь вылечила его, вылечила их всех.  — Стандартная программа — все мёртвые, я один.  Повисла тишина, второй рукой Дерек поглаживал его плечо, а Коннор выводил узоры на внутренней стороне ладони. Они рядом, настоящие. Больше не сон.  — Эй, вы оба, — позвал Стилински, когда молчание затянулось.  — Что? — Чего? — откликнулись почти синхронно.  — Хочу вас прямо сейчас.  Найлз хихикнул, ничего не говоря. — Это твой способ приходить в себя после кошмаров, помним, — произнёс Хейл. — Это мой способ напоминать самому себе, что мы с вами существуем в одной реальности, так что каждый раз ошибаетесь, а я называю это… эээ, терапевтически обоснованным подходом? — Не уверен, что это входит в стандартные методики, — Коннор рассмеялся.  — И что? Может, творю историю! Создаю прецедент. Или вы против?  — С тобой сложно не соглашаться, — шепнул Дерек в самое ухо, обжигая раскалённым дыханием.  Стайлз подался вперёд, целуя Найлза. Не то, чтобы был какой-то порядок в этом деле, хотя, когда всё начиналось, к удивлению всех, именно Стилински приходилось выступать дирижёром этого… трио разврата. Сейчас Коннор был ближе, никакого пространства — сразу губы в губы, без осторожных приближений и хождений вокруг да около. Найлз рвано выдохнул, на миг застыв, а потом ответил. Ладонь приземлилась на скулу, придерживая, привлекая ближе, и это было так тягуче и правильно, что дыхание перехватило не только от возбуждения. Почувствовал мягко покалывающую щетину на шее — Хейл чуть прикусил кожу, рассылая отряды мурашек. Повернулся, заглянул прямо в глаза — и вот оно, тот самый цвет, который не мог вспомнить во сне.  Запечатать бы это в себе навсегда…  Дерек смотрел выжидающе, потом не выдержал и поцеловал сам. Пальцы запутались в волосах, Стайлз закинул ногу на его бедро. Хейл целовался не так, как Коннор, и отчего-то до трясучки нравилось проводить параллели. В первые секунды почти всегда сплошной контроль, а потом отпускал, вкладываясь и отдаваясь на полную. Найлз часто называл его влюблённым волком, и это была правда. — Тебе лучше? — спросил Коннор, подвигаясь ближе со спины.  — Становится, но пока не до конца, — ответил между поцелуями. — Твоя самооценка… — О, заткнись, — перебил Дерека, увлекая в ещё более резкий танец языками. Больше всего нравилось, что Хейл позволял делать это с собой, исчезла извечная борьба в каждом атоме тела. Смазка лежала в тумбочке — точнее, целый арсенал. Стилински любил экспериментировать со вкусами, эффектами типа холода, излишнего тепла, покалывания и прочего… сомнительного. Найлз поддерживал инициативу, а вот Дерек часто морщился, приговаривая о том, почему нельзя остановиться на нейтральном. Однажды флакончик вылетел в окно после того, как члены у всех троих начали светиться в темноте.  — О, люминесцентная! — радостно завопил тогда Стайлз. — Так вот как работает! — Волчий Бог, что за пиздец?.. — сказал Хейл, брезгливо осматривая каждого по очереди. — Что же… наверное, в этот раз чуть переборщили, — Коннор озадаченно почесал голову. В один вечер притащили лубрикант с тыквенным вкусом. В тот момент глаз у Дерека задёргался на полном серьёзе — ненавидел тыкву и всё с ней связанное.  А в другой раз Стайлз где-то раздобыл экземпляр с мелким шиммером — в тот вечер блестели не только его глаза. — Почему… блять, почему ЭТО блестит?  — Ну… типа праздничная, — невозмутимо ответил Стилински. — А у нас праздник? — спросил Хейл самым скептическим тоном, на который был способен.  — С тобой — каждый день! Дерек сказал, что ни его, ни Найлза нельзя подпускать ни к аптеке, ни, тем более, к интернету. С тех пор старались выбирать что-то спокойнее, чтобы окончательно не подорвать ментальное здоровье Хейла, и тот вообще не запретил приближаться к подобным полкам в магазинах. Стайлз потянулся за флакончиком, пока Дерек придерживал за бедро. Поначалу после воссоединения боялся почти каждого прикосновения, дурацкая история для Кейт не выходила из головы, хоть и узнал другую сторону. Только спустя время научился доверять заново, и теперь угроз не существовало. Он рядом стал просто чем-то надёжным и неповторимым. Хейл сдвинулся и Стилински почувствовал его эрекцию. Закусил нижнюю губу с внутренней стороны, нетерпеливо устраиваясь на бёдрах. — Как обычно? — уточнил Дерек. — Да, ты просто лежишь, а я… — бросил тюбик лубриканта рядом с его головой. — Всё контролирую.  — Серьёзно? — прыснул от смеха Найлз. — Мне кажется, ты ничего не контролируешь в своей жизни.  — Умник, лучше снимай трусы. Это точно могу контролировать. 🎵Nero — Into The Past (ost Great Gatsby), 5:18 Хейл издал звук, появившийся в его арсенале недавно — что-то между смехом и хмыканьем. Делал так каждый раз, когда не мог выбрать, какую эмоцию использовать, или если донимали бесконечными разговорами. Молча открыл смазку, щедро выдавливая на пальцы. Стайлз видел, как поблёскивает в лунном свете, и от зрелища во рту выделилось чересчур много слюны. Собственный член стоял колом с первого поцелуя, а Дерек будто специально тянул время.  Коннор оказался рядом, проводя руками по лопаткам и спине. Прижался губами к задней поверхности шеи под затылком, поцелуи в это место Стилински любил больше всего. Откинул голову назад, растворяясь в объятиях. В этот момент почувствовал ладонь Хейла, нежно оглаживающую член и спускающуюся ниже. Один палец массировал вход, мягко надавливая, чередуя с круговыми движениями, раскрывая постепенно — никогда не спешил там, где спешить нельзя. Стайлз застонал, нетерпеливо заёрзав, пытаясь насадиться сам, и Дерек понял моментально — медленно ввёл палец, ощущая, как кольцо мышц смыкается вокруг.  — Да, — выдохнул, слегка подмахнув, заставив ускориться.  Второй палец оказался внутри без сопротивления. Губы Найлза между лопатками, осыпая бабочками-поцелуями. Коннор взял Стилински за руку, заводя за спину, кладя на свой член. — А ты, наоборот, нетерпеливый, — заметил, довольно улыбаясь.  — Этому научился у тебя, — парировал Найлз сквозь стон. С третьим пальцем пришло то самое чувство растяжения, граничащее между очень хорошо и чуть дискомфортно. Но так было только сначала, потом нега полностью затапливала сознание, и не разбирал ничего, кроме запредельного удовольствия. Пару раз даже думал, умрёт от переизбытка чувств и эндорфинов. Рука на члене Коннора сама сжалась сильнее, пока выдыхал.  Дерек наблюдал, не отрывая взгляда. На лице написано — ты мой, и ты тоже мой, я знаю, и даже не нужно говорить вслух. Но Стайлз, всё-таки, не выдержал и озвучил за него:  — Вы оба мои.  Опустил обе ладони на грудь Хейла, улавливая сбитый ритм чужого сердца. Постепенно начал опускаться, дюйм за дюймом. Ощутил, как входит головка, как мышцы поначалу пропускают с лёгким жжением, почти сразу же рассыпающимся в сладкие мурашки — кристаллы сахара на коже. Замер на мгновение, позволяя обоим прочувствовать момент. Дерек откинул голову на подушку, сдавленно застонав сквозь сжатые зубы. Двинулся дальше, пока полностью не сел.  — Блять, — вырвалось полушёпотом. — Хорошо, — ответил Хейл, и этот странный разговор поняли только они вдвоём. Найлз встал рядом, член — на уровне лица Стилински, и приглашение было не нужно. Потянулся, сминая пальцами ягодицу, придерживая то ли себя, то ли его. Провёл широким мазком языка по всей длине, задевая упругие яйца, возвращаясь к кончику. Так уверено для себя трёхлетней давности — порой становилось смешно, когда успел стать таким?  Губы сомкнулись на головке, но не торопился брать дальше. Коннор втянул воздух, кладя руку на голову, перебирая пряди. Стайлз знал, каких трудов тому стоит не надавить на затылок, тело буквально дрожало от желания. Опять дразнящее лизнул, задевая уздечку, а потом, наконец, медленные движения — под тот ритм, который Дерек задавал снизу. Каждый толчок прошибал — скользил по стенкам, задевая простату, и это было так хорошо, что сдержаться от стона возможным не представлялось. Тот получился гортанным и низким, горло послало вибрации и Найлз что-то зашептал. Пришлось напрячь слух, чтобы вернуться в комнату, а не отлететь в бескрайний космос. — Ты делаешь это специально. Стилински весело хмыкнул что-то вроде Угу. — Он всегда всё делает специально, — раздался хриплый голос Хейла. — Почему ты… — начал Коннор, сильнее сжимая волосы, теперь уже надавливая на голову, ускоряя чужие движения. — Ты… вот же… — слова сорвались, когда Стайлз сделал один из тех своих финтов, которых начитался в интернете, и Дерек и Найлз почти падали в обморок от того, как хорошо это было.  — Что? — невозмутимо уточнил Хейл.  — Ты не должен быть в состоянии… говорить… Бог мой, Стайлз!  — Я всегда в состоянии говорить, — последовал ответ, а за ним особенно размашистый толчок, от которого у Стилински глаза оказались почти на лбу.  — О да, знаю… больше полутора лет, и меня… это… всё ещё бесит.  — Найлз, — получилось со стоном.  — Хейл. — Можете прекратить? — Стайлз оторвался от своего занятия, смотря на Коннора снизу вверх, тот смотрел в ответ и был богически красив — волосы растрёпаны сильнее обычного, нижняя губа прикушена, виднелся лёгкий след от зубов. — Серьёзно спрашиваю, это вообще возможно хоть когда-нибудь остановить или мне нужно встать и уйти? — Ты не уйдёшь, — уверенные руки Дерека крепко обхватили бока, насаживая на себя, вырывая череду стонов и Невероятно. Стилински принимал до упора с обеих сторон. Наконец, оба прекратили комментировать, полностью погружаясь в процесс. Найлз закрыл глаза, начав двигать тазом чуть быстрее, и Хейл внизу сделал то же самое. Движения синхронизировались, заставляя забывать о недавно пережитом кошмаре, оставляя за километровыми стенами. Стайлз понял, Дерек скоро кончит — мышцы напряглись, дыхание стало более сбитым, а толчки грозились сорваться в хаос. Выпустил член изо рта, спровоцировав разочарованный стон Коннора, уставился в глаза Хейла. — Нет уж, не так легко. Дерек мгновенно замер, прищуриваясь, зная, чего хочет. — Ложись, — прозвучало почти приказным тоном.  — Я уже лежу, — не сдержался от ответа Хейл.  — На живот, умник.  Дерек перевернулся с таким покорным видом, что кончить можно только от созерцания происходящего. Стилински провёл ладонями по его спине, сильным плечам, наклонился, чуть прикусывая мочку уха, а потом зализывая это место, словно в качестве извинений. Потянулся к лубриканту, выдавливая.  — Никогда не думал, что я… что мы… — закрыл глаза, в уголках скопились непрошенные слёзы. Не от горя, как во снах, а от счастья, переполнявшего настолько, что мир кружился на самых крутых аттракционах. Найлз погладил по щеке в молчаливом жесте поддержки. Подобные порывы происходили у Стайлза всё чаще, потому что выразить словами чувства не мог — в мире не было букв для описания происходящего в сердце. Каждый раз, глядя на этих двоих, рёбра окутывал розовый туман, между костей прорастали дивные разноцветные цветки. Наверное, если бы существовала магия проявления эмоций, их дом был бы цветущим безграничным полем, по которому стелется светящаяся дымка. Смазка растеклась, пока пытался обуздать себя. Опустил руку вниз, раздвигая ягодицы Хейла, получая молчаливое согласие — дыхание изменилось, и это было тем самым знаком, что хочет не меньше остальных. Палец вошёл лишь на фалангу, останавливаясь в начале, давая время привыкнуть. Начал движения, просовывая вторую руку под живот Дерека, проводя по твёрдому члену сверху-вниз. Хейл рыкнул в подушку, опираясь на локти и сгибая ноги в коленях.  Коннор добавил свою ладонь к ладони Стилински, идеально дополняя, полностью накрывая чужой член. Дерек дёрнул его за руку, привлекая к себе, утаскивая в круговорот поцелуев. Застонал прямо в губы, резко толкаясь языком, когда Стайлз добавил второй палец. Найлз улыбнулся, проводя языком по его верхней губе. — Кто бы думал, что мы с тобой будем так самозабвенно целоваться.  Что-то в лице Хейла едва заметно дрогнуло, а потом появилась столь знакомая улыбка. — До сих пор не понимаю, как… так… вышло… — произнёс, роняя новые стоны.  — Опять начинается, — прокомментировал Стилински, приставляя член к входу.  — Не тяни, — Дерек подался ягодицами назад, довольно закрывая глаза.  Стайлз боялся причинить хоть каплю боли даже сильнее, чем Хейл ему. Когда дело касалось самого — порой был готов запрыгнуть чуть ли не без подготовки, и остальным приходилось его тормозить, но, если говорить о партнёрах — выверял каждое движение до миллиметра. Самого иногда бесили эти страхи, но ничего не мог поделать. Казалось, мир взорвётся, если доставит хоть каплю дискомфорта — слишком много боли пережито в прошлом. Да, была моральной, но легче не становилось.  Ладонь Коннора по-хозяйски легла на бедро. Плавно, без резких движений, Стилински ощутил, как тот входит в него. Калейдоскоп в груди взорвался — чувствовал Дерека под собой и Найлза за спиной. На несколько секунд залип, пытаясь собраться воедино — чересчур, чтобы что-то соображать. Бархат рябью прошёлся по позвоночнику, заполняя каждую клетку. — Это просто… блядский Боже… — сказал в пространство.  — Неинформативно, — заметил Коннор у затылка с хрипом, дающим понять, что спокойствие и контроль даются титаническими усилиями. — Это всё, что могу сказать, — двинулся, входя полностью. Найлз сделал то же самое. Пальцы Хейла сжались на простыни, чуть повернул голову, перехватывая взгляд Стайлза, и тот потянулся за поцелуем. Было не сильно удобно, но лучше неудобство и мягкие губы Дерека. — Ты в порядке? — беспокойство всё равно рвалось.  Хейл безмолвно кивнул, вновь самостоятельно двигая бёдрами. Понял — больше можно не сдерживаться, начал двигаться ритмичнее, чувствуя, как Дерек принимает его, а Коннор подхватывает сзади. Получилось то, что всегда — ритм на троих, который не нуждается в согласовании, тела выучили всё сами. Опёрся о плечи Хейла, обхватывая шею одной рукой, перекрывая кислород на секунды, отпуская и повторяя. Толчки Найлза сзади стали быстрее, чуть поменял угол, и Стилински сразу почувствовал, как упирается в нужную точку. Под веками заплясали сияющие звёзды — так близко, так далеко. Изо рта вырвалось что-то между словом, стоном и непонятным звуком — реакция на то, когда бывает слишком.  Это были они — нежно и крышесносно, колкие комментарии и пальцы на бёдрах, волны за окном и та самая трещина на потолке. Три части пазла из миллиардов, нашедшие друг друга, подходящие всеми зазубринками. Ритм уплотнился — больше никто не сдерживался, всё нарастало, как прилив, который не повернуть вспять.  — Эй, — негромко, для обоих сразу.  — Эй, — ответил Дерек под ним.  — Эй, —  повторил Коннор сзади. Никто не знал, что иногда значат эти странные переговорки, но были частью того прекрасного, происходящего между тремя людьми. Может быть, порой думал Стайлз, это наш способ говорить ‘Я люблю тебя. И тебя. Я люблю вас’. Слов не стало — только слаженные движения и напряжение внизу живота, закручивающееся в мириады узлов, не дающее думать ни о чём. Чужие ладони и губы везде, и их именно столько, сколько нужно.  Хейл кончил первым, без рук, глаза на мгновение загорелись неоном, мышцы сжались вокруг Стайлза, послышался треск ткани — ещё минус одна наволочка, и уже устали покупать новые, но порой Дерек не мог сдержаться. Это толкнуло и его самого — двенадцатибалльное землетрясение прошлось по телу, вдавил пальцы в спину Хейла, оставляя несколько отметин.  Найлз оказался последним, вцепившись в бёдра Стилински, не давая тому сместиться ни на миллиметр, пока изливался внутрь. Зависли втроём в таком положении, позволяя магме заменить кровь. Коннор вышел первым, падая на постель рядом, раскидывая руки. Стайлз так и остался лежать поверх Дерека, когда тот опустился на постельное. Через пару минут отлепился, скатываясь с него, устраиваясь между Хейлом и Найлзом, обнимая обоих, чувствуя, как чужая сперма стекает между ягодиц.  — Хорошо, — констатировал для всех.  Дерек тоже перевернулся на спину, оба головами легли на грудь Стилински.  — Трещина, — произнёс Стайлз.  — И?  — Собирались зашпаклевать.  — Мы много чего собирались, — буркнул Хейл, явно недовольный внезапной сменой темы.  — Завтра зашпаклюю, — спокойно сказал Коннор.  — Ну… ты говоришь так уже пару месяцев. — Завтра, — повторил Найлз. — Зашпаклюю.  — Значит, буду свидетелем. — Мне свидетели не нужны, — с небольшой гордостью в голосе. — Потому что не веришь самому себе? — Дерек закатил глаза. Хоть и не было видно, но по тону все поняли, что сделал именно это. — Ой, ну вот не надо тут! — Значит, я зашпаклюю, — вызвался Хейл.  — Удачи обоим, — засмеялся Стилински. — Обычно разговорами всё и заканчивается.  Спина Дерека завибрировала — значит, тоже смеялся, но едва слышно. В принципе, смехом это можно было назвать с натяжкой. — Тебе самому смешно, — с тонким обвинением в тоне произнёс Стайлз.  — Я так дышу.  — Ага, смеёшься, но притворяешься, что дышишь.  — Давайте просто помолчим и послушаем волны, — предложил Коннор, очевидно, опасаясь, что и правда заставят шпаклевать.  Лежали и слушали звуки, ставшие любимыми. Дрожь в руках после плохого сна давно прошла. Только на сегодня, напомнил мысленно.  — Коннор, — подал голос Стилински через какое-то время.  — Мм? — Правда зашпаклюешь завтра?  Пауза повисла почти на полминуты, потом Найлз тяжело выдохнул: — Нет.  — Так и думал.  Хейл сбоку опять задышал тем странным образом. Оба — вот этот, смотрящий в потолок с невозмутимым лицом, и второй, путающий дыхание и смех, были только его. И чувствовали тоже самое — никто давно не нуждался в словах подтверждения.  — Спите, — сказал Дерек, переплетая пальцы с Коннором.  — Смотри, наш человек-светофор опять командует, — улыбнулся Найлз.  — Вообще-то, он грозный волчара, — поправил Стайлз.  — Спите, — повторил Хейл. — Спим.  Закрыл глаза. Океан убаюкивал, тепло с обеих сторон укутывало в кокон. И трещина, которую, быть может, когда-нибудь зашпаклюют, смотрела сверху. Кошмар остался там, где его место — за границей тьмы и света, под закрытыми веками, далеко-далеко, где не должна ступать нога человека. Не исчез — придёт следующей ночью или через сутки, но сейчас неважно. Пока ощущал жар слева и чуть меньший справа — знал, утром проснётся. Оно наступит, как и каждый день. И будет всегда, пока рядом есть они.  ——— 🎵Message To Bears — Mountains Байрон-Бей стал тем местом, о котором нельзя сказать мы переехали, тут больше подходило мы добрались.  Добрались до той самой точки на карте, которую не так легко найти, но они нашли. Конечно, не сразу, а через пару месяцев после ночи, изменившей всё. Через города, штаты, всю Америку и несколько других континентов, через кучу съёмных квартир и мотелей, когда казалось, настоящего дома больше не будет нигде и никогда.  Но, к всеобщему удивлению, нашёлся. И здесь было прекрасно — пахло солью, зеленью и тем самым ощущением, что никакие неприятности не смогут добраться через тысячи миль безграничной воды.  Само собой, обманчиво, но всё равно остались. В конце концов, человечество пока не колонизировало ни одной планеты, так что с Земли не сбежать. Был ещё вариант обосноваться в Индии, затеряться среди уличных торговцев, и там уж точно ничего не найти. Но дружно отмели — чересчур. — Это станет самым крайним планом, — сказал тогда Стайлз, морщась. Дом был райским — просторный, двухэтажный, с несколькими ванными, панорамными окнами и верандой такого размера, как раньше у Стилински весь второй этаж. Дерек даже думал выкупить, но было решено не спешить с подобным — слишком зыбкая почва под ногами. Однако, мечтать не запрещали — возможно, когда-нибудь это станет их истинным уголком, а не арендованным жильём на краю света.  Даже был свой маленький пляж — никто, кроме них, не приходил с полотенцами и зонтиками. С двух сторон скальные выступы, и при всём желании из гостей могли быть только русалки, но Стайлз надеялся, что их не существует — оборотня под боком хватало. Особенно любил это место на закате, когда можно выбраться с бутылкой пива, Коннором в охапку и бурчащим Хейлом. Солнце светило так, что казалось, попал в лучшую инста-фотографию. Вот и сейчас Стилински сидел на песке, вытянув ноги, глядя на горизонт, наблюдая, как большая звезда начинает игру в прятки до завтрашнего утра. Сигарета дымилась в пальцах.  Три года — могилы, три года… и сегодня это. Почему он? — Ты же бросил, — раздался голос за спиной.  Стайлз не повернулся и не пригласил присесть — им не требовалось. Знали, можно без разрешения. Коннор опустился рядом, специально чуть задевая плечом. Повисло молчание, но не давило, а предлагало раскрыть тайны. — Ты бросил почти год, — продолжил Найлз, доставая свою пачку. — И я вообще-то тоже.  Стилински не ответил, затягиваясь, выпуская дым в сторону от Коннора — автоматически, не задумавшись. Так, как всегда раньше. Бросили одновременно, вот только Найлза хватило на месяц, потом Дерек сам прикурил и вручил пачку, сказав, что невозможно находиться рядом, когда тот занимает ворчащую роль, по праву принадлежащую ему. За те тридцать дней Коннор и правда стал невыносим без привычной дозы никотина, и Стайлз миллиарды раз пожалел о том, что поспорили, кто дольше продержится.  В общем, тогда Стилински и выиграл наверное впервые в жизни. — Что происходит? — задал вопрос Найлз, глядя в упор.  Стайлз знал — не отвертится, нужно отвечать, иначе продолжит бомбардировать вопросами до могильной плиты. — Сон, — ответил неохотно. — Там был он. Коннор не переспрашивал Кто? Не было нужды — и так знал, что значит он в этом контексте. — Раньше не было? — сглотнул чуть нервно, не пытаясь замаскировать. — Нет. Три года — только кладбище, цветы, чёртовы могилы, и я один. Это стало… хуй знает… почти привычным, что ли. Не в смысле хорошо, просто… знал, чего ожидать. Знал — будет больно, знал — проснусь, знал — пройдёт. А тут всё… — затянулся для паузы. — Вышел из глубины кладбища, шёл прямо ко мне. Выглядел так, будто всегда там сидел, притаившись, ожидая нужного момента.  — Что он сделал?  Молчал, затушив сигарету о песок, хотя оставалась ещё почти половина. Сразу потянулся за следующей, щелчок зажигалки заглушил даже успокаивающий шум волн.  — Укусил, — почти хмыкнул. Найлз рядом напрягся. — И не знаю, почему вдруг. Это… никогда не было особо моим страхом, а тут… в предплечье. Я проснулся. Но проснулся во сне, а не в реальности. И только с третьего раза… ёбаная петля какая-то, — дым растворился в фиолетовом небе, смешиваясь с дымом Коннора. — Это просто сон, понимаешь?  — Знаю. Умом понимаю, но раньше не было. И… мне кажется, может что-то значить. Или просто отъехал чердаком. Опять. В очередной раз, что вполне вероятно. — Нет, ты не сходишь с ума, — Найлз положил руку на его колено. — А тебе-то откуда знать?  — Ты слишком много думаешь и анализируешь для того, кто свихнулся. Так что сойти с ума просто нет времени. Стилински чуть улыбнулся, не понимая шутка или нет.  — Никогда не перестану удивляться твоим доводам. Закаты и рассветы в этом городке были, наверное, самыми красивыми во всей солнечной системе, и даже спустя почти три года красота не смогла стать привычной, каждый раз заставляла остановиться и смотреть, затаив дыхание. — Здесь он нас не найдёт, — чуть тише сказал Коннор, большим пальцем выводя узоры на ноге Стайлза. — Мы на другом конце света. И прошло три года. — Знаю. Но кошмары этого не знают. Он был таким спокойным. Как человек, который… знаешь… ну типа, вот у него есть всё время вселенных, и точно знает, что получит планируемое. Где-то на скале громко закричала птица, другая ответила. Перекличка длилась несколько секунд. Атмосфера столь далекая от того несуществующего ноябрьского холодного кладбища с мокрой травой и свинцовым небом. На мгновение стало почти смешно, как тот небосвод и этот могут существовать одновременно. — Даже не думай ляпнуть Дереку. — Стайлз, — попытался начать Найлз, но Стилински резко оборвал. — Нет. И я абсолютно серьёзно. Такая вещь… может выбить его из колеи. Прекрасно знаешь, как реагирует на всё, что касается… ты понял. Ты видел. Не хочу, чтобы это случилось вновь. Это просто сон, кошмар — сам так сказал. Давай не будем ставить трагедию, ладно? Коннор молча смотрел двухцветными глазами, в них застыло то самое выражение, значащее, что думает, но с ответом пока не торопится.  — Правильно понимаю, просишь что-то скрыть от него? — Нет, просто прошу не волновать без необходимости. — Ты… понимаешь, что это одно и тоже? — Коннор, — с небольшим нажимом, появившимся за годы, произнёс Стайлз. — Пожалуйста. — Ладно, — выдохнул Найлз, продолжая смотреть в глаза. — Но обещай, если повторится, тогда будем говорить по-другому.  — Если повторится — сам скажу Дереку.  — Ага, конечно, ничерта не скажешь. — Скажу. — Я ведь знаю.  — Хорошо, договорились. Тогда расскажешь ты. И, в случае чего, весь гнев от этой маленькой тайны обрушится на тебя, а не на меня. Да и, в принципе, тебе можно больше доверять в вопросах, что нужно говорить, а что нет.  — Это комплимент или перекладывание ответственности?  — И то и другое, — улыбнулся Стилински, коротко целуя в щеку. — Так и подумал, — Коннор затушил свою сигарету. — Вообще что-то ел сегодня? После… того сна.  — Какая резкая смена темы. — Не резкая, просто следующий вопрос по моему списку заботы.  — У тебя нет такого списка. — А этого знать не можешь, — прозвучало настолько убедительно, что Стайлз на мгновение задумался, вдруг такой список и правда существует. — Так что?  — Не. — В курсе, что уже восемь вечера? — Ну… — протянул, нервно почесав шею. — Пошли, приготовлю что-нибудь. Хочешь сладкое? Недавно выучил новый рецепт — пальчики оближешь!  — Боже, звучишь, как моя бабка, — принял руку, чтобы подняться. — Царство ей небесное. — Может и так, но зато у вас всегда есть вкусненькое.  Найлз открыл дверь, пропуская вперёд. Начал перечислять возможные варианты ужина, Стилински кивал, иногда говоря что-то вроде О да, вот это точно будет круто! Но думал совсем о другом. Коннор прав, мы на другом конце земного шара, он не доберётся сюда. Я просто… впечатлился.  В доме пахло уютом и обеденной выпечкой — Найлз уже успел сегодня что-то сделать. Наверное, шедевры для клиентов. Иногда брал заказы, уже была целая очередь из постоянников, но Коннор старался не перерабатывать, поэтому некоторым беднягам приходилось ждать неделями, пока любимый кондитер снизойдёт и сообщит, что появились окошки, расхватываемые в первые полчаса. Но оно того стоило. Выпечка Найлза пришлась местным по душе и почти всегда оставляли щедрые чаевые. Причём такие, что Стайлз порой сомневался — точно ли кулинарные изыски продаёт или приправляет это ещё какими-то сомнительными услугами сверху. В общем-то, можно сказать, жизнь стала похожа на маленькое чудо. Окончательно убедился, когда по лестнице спустился улыбающийся Хейл в одном полотенце на бёдрах — к этому было невозможно привыкнуть. А вдруг просто сошёл с ума и на самом деле всё еще в Эхе?.. Дерек подошёл ближе, впиваясь долгим поцелуем в губы, пока Коннор что-то щебетал за спиной. Нельзя ему говорить, это лишь раз, просто кошмар. ——— Несколько дней после того разговора на пляже терзала только одна мысль. Не давала спать, есть, спокойно ходить в душ и даже заниматься любимым делом — сексом. И знал, прекрасно знал, что это именно то, что трогать нельзя, но рука тянулась сама.  Старый номер — вот, что нужно. Просто… восстановить старый номер, и больше ничего.  Знал — это значит оставить след. Возможную нить, за которую можно потянуть и найти конец. В теории, да? Это ведь только в теории. Уехали именно для того, чтобы никаких нитей не было. Чтобы ничего не связывало с Бейкон Хиллс. Австралия стала идеальным вариантом. Кто-то бы сказал — Это бегство, и, наверное, так и называлось. Но лучше бегство и спокойствие, чем не бегство и ежедневные призраки прошлого. Почти три года жили в прекрасном неведении, и всё почти стало забываться, но иногда это случалось, как гром среди нового солнечного неба. Её имя — Лидия. Всегда приходило без разрешения. Порой среди дня, когда делал привычные вещи — пил холодный кофе, сидел на веранде, слушал извечные споры Дерека и Коннора о том, кто из них допил последнее молоко и вылил на панкейки весь лавандовый сироп. Это еженедельная тема ссор и, наверное, то единственное, что могло вывести обоих из душевного равновесия. Почти никогда не ругались, но если дело касалось…  — Да потому, что что-то не меняется, и я про тебя! — громко говорил Найлз. — Не мог разве прикинуть, что я тоже захочу этот блядский кофе с этим блядским молоком!? С КОКОСОВЫМ МОЛОКОМ — МОИМ ЛЮБИМЫМ, МЕЖДУ ПРОЧИМ!  — А ты не мог подумать, прежде чем выжрать весь мой любимый сироп!? Что-то раньше не замечал у тебя тяги к лаванде! — Лаванда! Лаванда, блять! У тебя обострённый нюх, вообще должны отпугивать такие запахи!  — Это помогает мне держать себя в тонусе, — отбил атаку Хейл. — А вот ты сделал так специально, чтобы меня выбесить!  — Это я-то?.. Возомнил себя большим и злобным волком, а я должен страдать! Мы должны! Стайлз, скажи ему! Всегда быстро успокаивались после того, как один затыкал другого поцелуем — забывалось и молоко, и лаванда, и панкейки. А потом дружно ехали в магазин пополнять запасы.  🎵Max Richter — November  А Стилински всё думал и думал о Мартин — больше трёх лет и ни единого слова. Ни знаков, ничего. Никто даже не знал, жива ли. И почему-то все старались обходить тему — проще молча купаться в океане вины. Джон как-то пытался найти Лидию по старым связям, но результата не было — та в прямом смысле провалилась сквозь землю. Было известно, что родители подали заявление о пропаже, но дело стояло бездвижно месяцы напролёт. В полиции предполагали, скорее всего, мертва.  И вот Стайлз решил сделать это. Найлз и Дерек орали друг на друга по привычному сценарию, потом целовались на кухонном столе, после кто-то перед кем-то встал на колени прямо там, звали и его, но даже не вникал, а теперь довольные уехали в магазин. Специально сказал, останется дома, хочет побыть в тишине. Дождался, пока хлопнут двери авто и двигатель затихнет вдали. Поднялся на второй этаж в рабочий кабинет, давая время передумать и сказать стоп.  Восстановление номера заняло меньше времени, чем думал — всего-то пара кликов, какая-то форма, оплата и подтверждение. Уставился в светящийся экран смартфона, на который пришло сообщение об активации. Идиот, что наделал?  Что-то непоправимое, шепнуло сознание, тут же растворяясь. Казалось, телефон стал тяжелее в прямом смысле. Спустился на первый этаж в гостиную, расхаживая из угла в угол. Подошёл к панорамному окну, смотря на то, что всегда успокаивало — океан. Спокойнее не становилось, только тревожнее. Выключи, нужно выключить. Ты уже, блять, включил! На кой хуй теперь выключать? Уже… Боже… Сообщений на голосовой почте немного, и все — спам из давно несуществующей жизни. Женский голос предлагал страховку, другой — банковские услуги, третий, мужской, рекламировал доставку еды. И на что надеялся? Что там будет сообщение от Мартин? ‘Стайлз, привет, это я, у меня всё хорошо, давай встретимся, как в старые добрые?’ — Ничего полезного, только реклама, — сказал сам себе. — Поздравляю, ты совершил самый идиотский поступок за последнее время. Решил, послушает ещё несколько и хватит. Среди кучи хлама что-то странное — приятный голос, сдержанный, усталый, даже с нотами отчаяния. Напрягся. Кажется, когда-то слышал его. По крайней мере, точно показался знакомым с первой буквы. — Здравствуйте. Надеюсь, попала туда… — небольшая заминка. — Никак не могу дозвониться, у вас постоянно отключён телефон. Это… Стайлз Стилински? Верно сказала? — Верно, — ответил записанному сообщению, медленно опускаясь в кресло, чувствуя, как немеют не только ноги, но и остальные конечности. — Меня зовут Натали Мартин. Не может быть… — Когда учились в школе, вы были друзьями с моей дочерью — Лидией. Не знаю, помните ли, но она хорошо отзывалась о вас, называла другом, — женщина замолчала на несколько секунд. — Думаю, должны знать… — Она мертва?.. Нет, только не это! Пожалуйста, она не может быть мертва! — подскочил, вжимая телефон в ухо, боясь, что следующие слова растворятся или оборвутся, или случится ещё что-то непоправимое и узнать продолжение не сможет. — Есть новости о Лидии. Если интересно — пожалуйста, перезвоните на этот номер в любое удобное время. Буду ждать… спасибо. Автоответчик закончился, Стайлз смотрел в стенку, продолжая держать смартфон у уха. Медленно опустил его, а потом сел на пол прямо там, где и стоял. Дойти до кресла или дивана не осталось сил. Телефон упал рядом со звуком, будто бросили кирпич. Новости о Лидии… о Лидии…  Закрыл лицо руками, запустил пальцы в волосы, сжимая до боли. Чувствовал, как сердце сбоит, пропуская удар за ударом, грудная клетка сокращалась конвульсивно — быстро, мелко, давая понять, следующий вздох не станет полноценным. Три года имя Мартин было тем, что нельзя называть. Стала той точкой в пространстве, к которой не прикоснуться. Потому что если прикоснёшься — будет только больбольболь, и никогда не достать дна. Месяц… звонила почти месяц назад… — Пиздец, — не узнал собственный голос.  Заставил себя дышать — теперь стал экспертом в том, как глушить панические атаки. В этот раз получалось паршиво — прямо, как в школьные годы. Подождал, когда немного отпустит — не полностью, но достаточно, чтобы подняться и не упасть по дороге.  Вывалился на веранду, а потом по нескольким ступеням сразу на песок — тот ещё был тёплым, сохраняя последние лучи солнца. На берегу всегда становилось легче. Сел, начал курить одну за другой, почти без перерывов. Стало ужасно — с непривычки затошнило, голова пошла кругом. Но лучше, чем то ноющее ощущение на месте того, что зовётся сердцем.  Что вообще значит ‘есть новости’? Это… плохие? Или хорошие? Где была всё время? Что случилось после той ночи, после… после всего? Тогда… всё рассыпалось. Просто… растворилась… и теперь...  — Теперь это может быть ловушкой, — произнёс, делая очередную затяжку. Но хотя бы узнаю, жива ли! Три года не давало покоя, и скоро сойду с ума, если буду постоянно думать! Если мертва, значит… — Блять, — обратился к океану. Тот ничего не ответил, продолжая нагонять волны и пену.  Телефон лежал рядом, одновременно маня и отталкивая.  Один звонок, узнаю и всё, ничего дурного…  После третьего гудка задрожали не только руки, но и всё остальное зашлось в неконтролируемых спазмах. Трубку не взяли. Попытался убедить, что попробовал, достаточно, теперь окончательно отрубить номер и забыть. Уже предпринял попытку выяснить, что происходит, но никто не ответил — так бывает. Что-то внутри порывалось набрать ещё раз, но задушил порыв на корню. Палец завис над кнопкой деактивации — теперь навсегда. И именно в этот момент на экране высветились те самые цифры — всё внутри ухнуло в пятки. — Здравствуйте? — тот же голос, что и на автоответчике.  Открыл рот, пытаясь ответить, но получилось неразборчивое блеяние. — Вы меня слышите? И вновь не смог ничего сказать. — Наверное, что-то со связью. Могу перезвонить поз… — Нет! Нет, я здесь, я слышу! — вскинул одну руку вверх, хотя Натали не могла видеть. — Это… это Стайлз, вы оставляли сообщение. — Да, — тон стал чуть теплее. — У меня записан ваш номер. Спасибо, что перезвонили. Вы… вы ведь помните Лидию?  — Конечно, — тело превратилось в сплошное сокращающееся нечто, колотящееся в ритме сердца. — Мы были… да, были друзьями в школе. Хорошими. — Она упоминала вас в те годы, — секундная замешка. — Позвонила вам потому… в общем, несколько недель назад мы нашли Лидию. Вернее, её нашли, и… Гул океана стал громче. Или это кровь так шумела в ушах? — Она… извините, она… — не мог произнести слово вслух. — Она жива, только… не совсем в порядке. При ней были документы, так вышли на нас, — миссис Мартин всхлипнула. — Не в порядке?.. Это… что это значит? — поднялся с песка, закусывая большой палец правой руки. — Что с ней? — Она сейчас… в Доме Эха. Мы вернули Лидию в Бейкон Хиллс. Песок под ногами стал зыбучим, утягивая в беспросветную тьму. — В Доме Эха… — повторил, рухнув на колени. — В Доме… — ещё один повтор, чтобы быть уверенным, что точно понял правильно.  — Да, — подтвердила Натали, больше не пытаясь скрыть рыданий.  — Что с ней… где… как вообще… Боже… — слов так много, что не мог собрать хотя бы одно внятное предложение. — Стайлз, понимаю, у вас много вопросов. И у меня их тоже очень много, и живу с ними уже несколько лет с того самого момента, как она пропала. Но… это не телефонный разговор. Вы… вы, наверное, должны сами увидеть, потому что объяснить на словах… — Подождите, — попытался медленно выдохнуть. — Хотите, чтобы я приехал?  — Вы можете подумать об этом. Не знаю, возможно ли, но когда-то моя дочь говорила, вы — её единственный настоящий друг. И подумала, что… может быть… если Лидия увидит вас, она как-то… не знаю, вдруг станет лучше? — миссис Мартин замолчала, Стилински тоже не знал, что ответить. — Но это ваш выбор. Не могу настаивать и понимаю, у вас может не быть возможности, и я приму. Просто… — Я… — запнулся. — Я приеду. Найду время, смогу… — Спасибо, — кажется, Натали улыбнулась, или так лишь показалась, но в интонации мелькнуло облегчение. — Не представляете, что это значит для нашей семьи. Полностью компенсирую затраты на поездку, об этом даже не переживайте. — Не нужно, — отмахнулся Стайлз. — Это… пустяк. Рад, что она жива. И… постараюсь быть у вас в ближайшее время. — Спасибо. Попрошу, чтобы вас добавили в список посетителей. И… если захотите поговорить о ней, когда будете в городе, — набирайте, готова встретиться в любой момент. — Хорошо… — ответил почти шёпотом. — Спасибо, что вы… что сообщили. Я… я много думал о Лидии эти годы, и… — голос сорвался. Заплакал, закусывая ладонь до крови. — Простите, что… что я так… извините… — Не извиняйтесь. Вы — единственный, кто откликнулся. Звонила ещё паре её школьных приятелей, но никто не согласился приехать. Даже Джексон… а они ведь долго встречались. Сказал, у него нет на это времени… на это — звучало так, будто Лидия — ненужный предмет, — у Стилински во рту от этих слов стало по-настоящему горько. — Простите, больше не буду донимать. Звоните, как будет удобно. Спасибо, Стайлз. — До… до встречи… — выдавил, слушая короткие гудки. Потянулся к пачке, успевшей опустеть почти наполовину. Не заметил, когда успел столько выкурить. Она в доме Эха. Лидия в доме Эха… и никто не согласился приехать… Господи… почему сказала, что это нужно видеть? Неужели там… что-то такое, что не поддаётся описанию словами? И что может быть?  Зажмурился, чувствуя дым на губах. — Что с тобой случилось, Лидия? Мысль о том, что это ловушка, ударила камнем по затылку в который раз. Именно с тех пор научился думать только так — сначала ловушка, и только потом всё остальное. Может быть подставой. Приманкой для тех, кто спрятался и давно молчит, не отсвечивая. Это выбор без выбора — тот самый, к которому начинаешь подходить и делаешь вид, словно не знаешь, каким именно будет ответ, но, если честно, уже всё решил. И было ещё одно огромное но — это Мартин. Первая школьная любовь — та, кого не смог защитить. Кто оказалась во всей истории против воли, кто… — Дерек меня убьёт. Коннор меня убьёт. Папа меня убьёт. Эллисон меня убьёт, — пауза, в которую вкладывал всю серьёзность слов. — Они все убьют меня, когда узнают.