Отдохнуть в Инадзуме

Когда они вдвоем уже в который раз заснули друг с дружкой на диване в холле винокурни так и не дойдя до кровати, Дилюк понял — пора отдыхать. Причём не день, не два, а минимум пару недель и начинать надо уже сегодня. При одной только мысли, что ему сегодня по-хорошему нужно идти в Долю Ангелов, вставать за барную стойку на правах бармена и разменять с десяток сил на анализ новостей от пьянчужек, виноделу вдруг реально захотелось всё отменить и сбежать — ему! — самому ответственному мужчине Мондштадта, — словом, немыслимо! Но деваться некуда, он собрал всю свою волю в кулак и заставил себя. Заодно, пока утрясывал в голове сложную сделку с самим собой, он прошёлся по пути меж лавок с газетами и брошюрками, долго и прицельно всматриваясь в красочные обложки и рекламные буквы. И вот, он зацепился взглядом за «Путеводитель по курортам Тейвата». Яркая обложка манила, привлекала одним только словом «курорт», а заработавшаяся буднями голова сразу же нарисовала пару приятных картин у морских берегов с бокалом виноградного сока в руке. Кажется, это именно то, что им сейчас было нужно! Он в спешке покупает найденное спасительное средство, чуть бодрее шагая к таверне. Вечером Кэйа пришёл в таверну и уселся за столик на улице, едва не валясь с усталости. Очередная зачистка в окрестностях города, кажется, уже четвертая за неделю. Нет, он — крепкий малый, один из лучших капитанов штаба, но с накопившейся усталостью в затяжных битвах, стал сдавать позиции. Может, то был первый звоночек нездоровья? Заболел чем-то? Ежели так, то следовало с самого утра записаться на приём к их штатному врачу штаба. Но тогда придется вставать ни свет ни заря, чтоб уложить сей визит до службы. Не хотелось. Записаться в Соборе? О, а там начинают принимать ещё раньше, чем в штабе и очереди в разы больше. Тяжело выдыхая и подперев подбородок ладонью, он и не заметил, как за столик подсел Дилюк. — Кэйа, поехали отдыхать, — выдал винодел без всяких приветствий и разглагольствований, положив на стол вместо изумрудно-янтарного напитка, решающего все проблемы в моменте, яркую брошюрку с видами на пляжи. Кэйа выплывает в реальность, удивленно придвигая к себе журнальчик. Он задумчиво листает и пытается связать мысли воедино: — Это… курорты? В смысле хочешь уехать? Глаза напротив сверкнули напирающим, заинтересованным блеском. — Поедем вместе. Бери скорей отпуск у Джинн. — Но, — замялся тот, — а как же мои подчинённые? Уеду я — они так вообще загнутся. Дилюк хмурится, оценивающе пробегаясь взглядом по Кэйе, а потом вдруг хватает того крепкой хваткой чуть ниже плеча, сдавливая пальцами. Кэйа стискивает зубы и взнывает: — Нгрх!.. Больно же! Дурак, пусти! — Дилюк тут же отпускает, очень говорящим взглядом уставившись на проступающие пятна крови на рукаве рубашки. Не нужно и к гадалке ходить, ведь ясно как день, что Кэйа опять ранился в битве. Да, Дилюк определял его состояние сходу: по слегка учащенному дыханию, чуть туманному взгляду и испарине на лбу от немного поднявшейся температуры. — Я напомню, — скрещивает руки на груди Дилюк, — это — уже в шестой раз за месяц. Если так пойдёт и дальше, то я тебя из Ордена силком заберу. В следующий раз это может быть уже не просто глубокий порез на руке — как до тебя не дойдёт? По частям я тебя собирать не буду, ты мне нужен здоровым. Кэйа виновато отводит взгляд: — Я ненарочно, правда. Это был главарь банды, мы дрались один на один, — но вдруг он о чём-то вспоминает, и меняет тон на претензионный, — эй, разве не ты вечно ругаешься: Орден — то, Орден — сё, неэффективные и бесполезные рыцари. Дак вот он я! Работаю за десятерых! Понимая, что его подловили на противоречии, Дилюк устало выдохнул и покачал головой. Рыцари действительно неэффективные, и вообще-то настоящему воину положено иметь несколько боевых шрамов для истории, но Кэйа — случай особенный! Он не может позволить себе спокойно смотреть на раны и увечья очень дорогого для себя человека. — В общем, бери отпуск, а завтра утром выдвигаемся, — смягчается Дилюк, накрывая ласково ладонь капитана. И следующим утром они садятся на корабль, отправляясь в далёкую страну молний — Инадзуму. С тех пор, как Путешественник разобрался с проблемами загадочной страны, состоящей из одних островов, и Архонт вновь открыл страну для посещения иностранцами, появились разные умельцы и дельцы, организовывающие перевозки в Инадзуму. Дилюк и Кэйа хорошо с ними были знакомы, так как новый морской путь — это априори новые возможности для торговли. Отправились они частной перевозкой прямо с недавно построенного морского порта у Побережья Сокола. Судно встретило их с распростертыми объятиями; перевозчик не пожалел им условий, прекрасно представляя, что за люди к нему обратились. Им выделили отличную, уютную каюту с приятным, некричащим декором, с двумя кроватями и отдельной комнаткой удобств внутри. Разобрав частично вещи и посетив сытный обед, они спустились обратно в каюту. В пространстве с приглушенным светом они улеглись вместе на одну кровать, растворяясь в ощущениях легких покачиваний на волнах. Кэйа поворачивается к Дилюку, опираясь на локоть, и смешливо вглядывается: — Э-хе-хех, да я же теперь всамделишный пират со своей повязкой. Наконец и вопросов не будет ко мне. Да… пожалуй, я начинаю ощущать этот ваш «отдых». Дилюк приоткрывает глаза и тянется к щеке Кэйи, мягко касаясь: — Мы же тут одни. Можешь её вообще снять. Кэйа вертит головой: — Не могу. Мне так привычнее. И никто не увидит этот шрам, а нет шрама — нет переживаний. Тем более для тебя. Кэйа принципиально не хотел лишний раз расстраивать брата, являя на свет травму из прошлого. Дилюк снисходительно хмыкает. Конечно, сто баллов Кэйе за такую заботу о нём, но в глубине души винодел хотел, чтоб они вместе взмостились превыше всех ран и обид, и просто жили, принимая всё как есть. Он медленно поворачивается к Кэйе, игриво ловя того за запястье: — Тогда придется снять кое-что другое, — и свободная рука потянулась к неформальной рубашке капитана, выхватывая белые пуговицы на груди из петель, в считанные секунды взволновав Кэйю: — Эй-эй-эй! — по лицу скользит нервная улыбка; он трепыхается и елозит по постели, — прямо сейчас? Мы даже дверь не закрыли!.. Дилюк молчит и лезет напролом, переключается с расстёгнутой рубашки на чуть холодные ладони, сплетается романтично со смуглыми пальцами и склоняется к его лицу. Пуньк. Соприкасается носами и коротко-быстро целует. Кэйа же смотрит смущённо и недоуменно в ответ: — Но сейчас ещё даже не вечер, — а сам сглатывает в нетерпении, дышит глубоко и вожделенно. Ему так, чисто номинально уточнить, действительно ли… Прямо сейчас?.. Вот только две секунды спустя, Дилюк отстраняется и строит привычную серьезную мину. — Конечно. Потому и нужно сменить повязку на руке сейчас, а не потом. А? Когда до Кэйи дошло, что его просто облапошили, он тут же вспыхнул, так по-живому: — Ну, ты чего меня дразнишь-то? Я уж было, — но вместо него договорил рассмеявшийся Дилюк: — Обрадовался? У Кэйи даже задергался уголок губ: — Да я тебя под трибунал вызову. Конечно, он обрадовался. Разве могло быть иначе? Кто бы сказал ему до отношений, что в Дилюке вернётся частично та игривость, присущая тому лишь в юности, Кэйа бы решил, что говорящий рехнулся. Ведь это же — Дилюк! Вечно бледный и серьёзный Теневой Король Мондштадта, выругивающийся на всё, что связано с рыцарями. Суровый воин и бизнесмен, несущий на своих плечах половину величия Мондштадта. И каждый такой случай выбивал словно землю из-под ног капитана, сражал наповал. Он попадался на его крючки снова и снова. — Ладно-ладно, не сердись, — мастер провёл нежно рукой по его ладони, а рыжие пряди так и пронеслись шаловливо возле Кэйи, коснувшись неприкрытой, бронзовой груди, — но бинты сменить и вправду пора. Так что садись поудобнее. — Тц. Вот же… И Кэйе-то сказать на это нечего. Разве можно противостоять этой дразнящей нежности? И он послушно сел, отдавшись на волю его приятным рукам. Дилюк осторожно снял и отложил в сторону белую рубашку, стянул через голову чёрную майку под ней, затем довольно быстро расправился со старыми бинтами. Являя порез на свет, он всматривается: глубокий, затягивается не слишком быстро, но к счастью, кожа и плоть стянулись достаточно, чтоб не кровоточить при лёгких нагрузках, а рана не гноилась. Ловко обмакнув кусок ваты в физраствор, Дилюк со всей нежностью и точностью, на которую только была способна рука владельца клэймора, коснулся раны, похлопывающими движениями обтирая-очищая её. Кэйа лишь слегка сжал плечи и шумно выдохнул; он полностью доверился ему. Когда рана была очищена, в ход пошла заживляющая мазь, Кэйа прикрывает глаза, чуть мычит, немного саднило. — Потерпи, — близко и тихо говорит Дилюк, невольно вызывая в Кэйе волну приятных мурашек на фоне трескуче-щипающей боли. Когда же дело подошло к концу, и Дилюк уже бережно обматывал несчастное место чуть ниже от основания плеча свежими бинтами, крепко и на совесть стягивая последние узлы, Кэйа в последний момент сопротивляется желанию податься всем телом вперед, ближе к любимому. Он уводит глаза в сторону, и чувствует, как вокруг невероятно спокойно, а щиплющая боль уходила куда-то на второй план. Это и есть отпуск?

***

— Нет, — тон Дилюка был непреклонен. — Эй! Ты же мне не нянька, чтоб запрещать мне пить! Кэйа злится. Несильно, но опять начинается это идиотское ограничение в выпивке. Они же взрослые люди, какого мага бездны, спрашивается, его любимый старший брат (всё включено) запрещает ему? В который раз! — Я понимаю как ты зол, — рассудительно отвечает Дилюк, попивая сок в ресторанной корабля. Они вот-вот поужинали, сидели за деревянным столом друг напротив друга, как Кэйа резко поймал официанта и настойчиво спросил об алкоголе. Напиток не заставил себя долго ждать, как и разом недовольной реакции Дилюка. — Но позволь тебе в который раз напомнить, что случается, когда ты решаешься «немного» выпить при ранениях и травмах. О, конечно Дилюк знал, как не в пример быстро хмелел Кэйа при ранах, а пить хотел больше, чем когда он был в здравии, но подробнее всего винодел знал, точнее видел, как нелегка была после подобных позволений и вольностей борьба капитана наутро с собственным организмом. — Я тебя за волосы держать больше не буду. Но у Кэйи было собственное мнение на этот счёт. Это ему просто так не везло, и Дилюк заставал его именно с таким нелицеприятным раскладом пару раз, но в другие-то дни! И не такие раны были, и объемы выпитого были побольше, в итоге — хоть бы хны. Проспался ночью и пошёл наутро себе спокойно в штаб. — Я тебя умоляю! — разводит раздраженно руками Кэйа. — Ты ещё не помнишь, в каком состоянии тебя находил я, когда случайно в ночной патруль выходил: ты валялся, надышавшись дымом и спорами от дендро-слаймов. Настало время Дилюка чуть осечься со своим самообладанием: — Я… Кхем! Это случалось из-за затяжных битв в узких пространствах со множеством противников. Кэйа, предчувствуя победу в их споре, разводит руками: — Да, да, как скажешь. Это просто замкнутые пространства виноваты, а не одиночные опасные вылазки среди ночи. Ощущая стыд от нахлынувших воспоминаний, Дилюк ушёл, недовольно подняв кончик носа кверху: — Хм! Делай, что хочешь. И оставил Кэйю напиваться, а сам ушёл преспокойно читать в каюту. К вечеру выглянули на палубу барды, принявшись наигрывать танцевальные мелодии для гостей их водного рейса. Люди, обрадованные выбранным классом обслуживания, пустились весело в пляс; кто-то даже вытащил свои инструменты, чтоб поддержать ритм и настроение, так что теперь лютням и флейтам бардов вторило несколько тамбуринов. Дилюк вышел из каюты в вечернюю прохладу: подышать свежим воздухом, понаблюдать за тёмными волнами, а заодно проведать одного непокорного выпивоху-тире-младшего брата. И увидел. Как Кэйа, явно выпивший больше положенного, отплясывал вокруг молодёжи, особенно девушек, являясь чуть ли не центром танцевального развлеченья. Заводной, манящий, с глазами если не обольстителя, то кокетливого зверя, желающего всеобщего внимания. Яркий румянец, проявившийся с крепкими напитками, приковывал волнительные взгляды. Не самые осторожные движения для раненой руки, выявляли в капитане любовь к риску. Волосы, сливающиеся с цветом морской ночи, волнующиеся в такт его танцу, завлекали так, словно он загадочный чародей, который всех вокруг околдовал. В довершении — вздохи очарованных им девушек, которые показывают, как Кэйа подкупляет, как притягивает, как все его хотят. Дилюк напрягается, но понимает, что он и сам не в силах оторвать взгляда. Кэйа слишком красивый. Кэйа слишком выделяется. Кэйа очень пластичный и всегда танцевал лучше него. Почему этой красотой приходится делиться, кому-то показывать? — Ах! Как он хорош! Пойдём, нужно с ним непременно познакомиться! — Какой горячий, я вся таю! — Он словно ночная стихия! Дилюк наблюдает молча, тихо, затаённо, подставляя спину суровому ночному ветру. В какой-то момент Кэйа перестаёт кружить энергичных девушек, что-то им говорит и шагает к бортикам, едва переводя дух. Вина он выпил слишком много, а рука от танцев стала поднывать. Едва он вдыхает грудью, чтобы перевести дух, как Дилюк из ниоткуда, из темноты хватает его за здоровую руку и ведёт вниз по лестнице, а затем по коридору, прямиком в их каюту. — Д-Дилюк? Ты был здесь? — недоуменно следует Кэйа, — полегче, полегче, — его дыхание сбивается накатывающей слабостью. Они заходят в каюту, Дилюк резко запирается на замок и прижимает Кэйю к двери. Он не будет терпеть, он не хочет видеть его в окружении охотливых до любви соперниц. Не в своем отпуске для двоих. По-жадному ревнивые губы жмутся к запотевшей от танцев шее. Кэйа мнётся, не слишком понимает его переменчивость и резкость, но влажные касания вмиг заполняют всё тело истомой. Жалко лишь, что от алкоголя перед глазами немного плыло, а голову тяготило и кружило. Дилюк теряет контроль и, отнимаясь от шеи, тут же опускается на его губы, кисловатые, с бордовым, ягодным отливом. Кэйа не противится, немного тормозит, чуть отвечает, но не может перехватить инициативу, как обычно он любил делать в поцелуях — сил хватает лишь обхватить чужую шею руками и позволить себя вжимать в дверь ещё сильнее. Дилюк сплетается с языком, успокаивается, не чувствуя в Кэйе подвязавшихся чужих ароматов — только помесь их собственных парфюмов, играющих терпкую увертюру по их обонянию. Кэйа сбивается дыханием, не держит даже темп, каждые несколько секунд отстраняется, шумно-загнанно дышит, и Дилюк ловит себя на мысли, что таким Кэйа ему безумно нравится. До дрожи по нервам. Он тянет его в сторону кровати, по-киношному не отпуская плененных губ, и мягко роняет брата в постель, утягивая Кэйю за собой в потопляющую вязкую бездну на всю ночь. Наутро же блаженство сменяется тяжелым маянием желудка. Кэйа бежит в одном исподнем в уборную, чувствуя, что из него сейчас вырвется всё, что только можно. Дилюк поднимается следом с ворчанием: — Я же говорил. Так и провели они в плавании до Инадзумы несколько весёлых дней. Было много приятного: вечера, разбавленные настольными играми, безудержные подшучивания по утрам, общение с разными людьми днём, волнующие беседы друг с другом ночью. Каким чудом они игнорировали вторую кровать и умещались вдвоём на одноместной — неизвестно. Как и то, что их стоны не вырывались за пределы хорошо сделанных межкаютных стен, и люди из соседних кают не кидали осуждающих и непонятливых взглядов в их сторону. И вот, спустя дни, они ступили на землю Электро Архонта. Не совсем ещё привыкшие к чужакам загадочные острова-архипелаги встречали с предвкушением, с неким таинством. Два хорошо слаженных господина с совершенно нетипичными для земель восходящего солнца чертами лица, стали вскоре бросаться в глаза жителям даже на, казалось бы, привычном для иностранцев острове Рито. Морской воздух подмешивался к удивительным ароматам краснолистных деревьев, передавая невообразимую атмосферу свежести, красоты и неизвестности. Сверяя документы на контрольно-пропускном пункте, работница не смогла скрыть своего удивления, растерянно глядя на звания и фамилии двоих иностранцев. — Прошу прощения, я правильно прочитала? Рагнвиндр-сан, вы являетесь владельцем знаменитейшей винокурни «Рассвет»? — Всё верно, — ответил Дилюк спокойным, ровным тоном. — А вы, — обращается девушка к Кэйе, — капитан из Ордо Фавониус, Альберих-сан? Получается, что вы — военный из Мондштадта? Кэйа опирается локтем на деревянный выступ у оконца проверочной будки и подпирает щеку ладонью, задорно поглядывая: — Леди, в нашей стране у нас это называется рыцарство. В целом вы правы, и рыцари — все равно что военные, но, но, но! — он сладко играется словами. — Но рыцари — это целая романтика, культура, эстетика! Днём мы защищаем свои земли от монстров, а вечером поём девушкам под окнами серенады. Дилюк поднял вверх брови от услышанного. Насколько он помнил, чаще всего по вечерам рыцари… приумножали доходы в его таверне. — И… — растерянно протянула девушка-проверяющий, которая не знала, как правильно подобрать слова таким особенным гостям. Как бы не нарваться случайно на международный скандал. — И с какой же целью два таких важных для Мондштадта человека как вы, прибыли в нашу страну? Девушка ожидала услышать что-то серьезное или невероятное: про тайную операцию, отлов особо опасного преступника, который сбежал в их страну, засекреченную миссию или исследование, но ожидания не оправдались. — Мы приехали в отпуск. Вот тебе и раз. Никаких политических маневров, никаких выгодных торговых предложений, только желание провести в другой стране отпуск. Проверяющая не могла поверить и отчаянно перебирала документы — пыталась обнаружить хоть какой-то подвох. Что ж, продержали их в пункте долго, прежде чем выписали все необходимые разрешения и пожелали отличного отдыха. И первым же делом, помимо наблюдения красот, необходимо было где-то заселиться. По их совместному плану, остановиться им хотелось именно в столице, поэтому они первым же делом стали искать маршрутный катер до столицы Инадзумы. Пришлось потаскаться пешим ходом с чемоданами к месту посадки и поиску владельцев катеров, но перевозчик весьма скоро нашелся. Погрузившись и отправившись, братья с интересом выглядывали из окон пассажирских сидений, наблюдая морские пейзажи небывалой красоты, предвосхищая, что их отдых будет столь же прекрасным как эти пышные морские облака. Скрытые тенью крыши, они переплетаются пальцами, чувствуя настоящее единство друг в друге. Наконец-то они достигают столицу Инадзуму и заселяются в приятной гостинице с видами на городские сакуры. Обстановка восточного жилища по-своему впечатляла: предметов мебели было немного, но все нужные и обставлены были со вкусом. От всего вокруг веяло спокойствием несмотря на то, что они находились в столице — главном средоточии жизни всей страны. Гостиница явно отдавала предпочтение в интерьере дорогому дереву, а ходьба без сапог по необычным полам-татами непривычно расслабляла ноги. В какой-то момент, пока управляющая повествует им о всех доступных благах их гостиницы и о ближайших достопримечательностях, им предлагают арендовать мужские летние юкаты для возможности прочувствовать их культуру поближе. Тогда Дилюк отвечает следующее: — Давайте мы просто у вас их купим. До работников сразу доходит, что клиенты их непростые, и потому, устраивают им целый подбор одеяний, помогая примерять те гостям перед зеркалом. Примерно спустя полчаса суеты Дилюк теперь стоял облаченный в тёмно-малиновую юкату, а Кэйа нарядился в мягко-серого оттенка с тёмно-синими вкраплениями и парой крупных узоров-вышивок. Дилюку к образу подняли волосы в высокий хвост, а у Кэйи всё также мягко тянулись на плече. — Давно тебя не видел с высоким хвостом, — проговаривает Кэйа, любуясь новым образом возлюбленного, — и цвет тебе подобрали… гм-м… волнующий. В самом деле его безумно влекло сочетание ярко-красного огня волос и ночной малины под луной на тканях в любимом брате. Сердце против воли учащалось. — Нравится? — спрашивает Дилюк, махая рукой, полностью обвитой широким рукавом. — Ещё бы, — отвечает Кэйа подходя к нему и поцокивая в деревянных сандалиях, — как бы сказать… Такое ощущение, что ты готов сотворить сейчас что-то неприличное, — но словив заигрывающую улыбку напротив, Кэйа стушевался и быстро перевел тему. — З-зато вот в таких сандалиях ходить страшновато, не находишь? — Думаю, не сложнее, чем шагать по твоим ледяным мостам. Кэйа раздраженно хлопает его по плечу, подняв брови: — А кому-то и до сих пор пройтись по ним не под силу, да, Дилюк? Винодел ловит его за руку, и неожиданно обнимает за талию. Кэйа замирает в чужих руках, но он по-прежнему недоволен. Дилюк все напирает: — Не под силу. И я готов плавить не только твои мосты. Нечестно. Просто нечестно! Именно так, в таком же объятии они в первый раз изъяснялись друг другу в любви. Надо сказать, что чувства их были более чем взаимные, и каждый собирался скрывать свои намерения до последнего, но однажды, одним непогожим вечером, их умеренно-формальное общение дало беспросветную трещину. Кэйа с поникшим лицом пришел и заявил Дилюку, что в его Альбериховской родословной есть основатель Ордена Бездны, и что эта мысль мучает его уже который день. Он объяснил, что попросту не мог с этим смириться, памятуя о том, что ему родной отец приказывал шпионить за Мондштадтом, и вдруг всё это связано, а город он всё-таки любит и не хочет подвергать опасности. Единственным своим выходом Кэйа видел только долгосрочное путешествие на опустошенные земли бывшей Каэнри’ах в поисках ответов на свои вопросы о том, как жить ему дальше. Потому, — Кэйа так и заявил — это могла быть их последняя с Дилюком встреча перед длительной поездкой, но он непременно хотел рассказать ему. Осветить остатки своей еще более неприглядной правды и родословной. Кэйа был сильно бледен в тот день, то ли от преследуемых мыслей, то ли от того, что мучился не одну ночь перед этим разговором. В какой-то момент они оба подумали: это может быть запросто их последняя встреча вообще. И простятся они навсегда. Внезапно Кэйа дергается, хватается за бок и сгибается пополам. Колкая, пульсирующая боль, явно нервозной природы, словно гвоздь поражает крепкие мышцы и расходится неудержимой рябью по нервам. Он судорожно откидывается на спинку кресла, чтоб хоть немного разжать напряженное тело, надеясь, что сейчас его отпустит. Дилюк подбегает к нему; он весь рассказ слушал молча, мрачнее грозной тучи перед бурей, и завидя, как Кэйа согнулся, тут же кинулся к нему, матеря весь Тейват в голове. Он предчувствовал, он осознавал с каждым сказанным словом, с каждым неровным, едва слышимым глубоким вдохом, что Кэйе нехорошо, что своим откровением он додавливал последние остатки своей моральной выдержки. Дилюк, тяжело слушая и без того неприятную новость, отчего-то знал, что Кэйа не выдержит говорить до конца. Что-то пойдет не так. Он не закончит. Винодел спешно подсаживается на подлокотник, сбрасывает резко перчатки и кладёт ладонь на лоб капитана. Холодный. Он спешно ощупывает его туловище на предмет ранений: грудь, ребра, бока, наконец, живот, предварительно поймав другой рукой его похолодевшею ладонь и осторожно оттянув ту от очага боли. Кэйю всего ломало, но на краешке сознания он ощущал касания беспокойных рук, и от них ему стало просто невыносимо. — Ты не ранен, — заключает тихо Дилюк, без злости, без напирания. Температуры не было, ран тоже. Если бы боль была от удара натупую, капитан заныл бы, едва рука задела гематому. Была ещё страшная мысль о внутреннем ранении, но Дилюк отбросил её, потому что был уверен, что проблема только в самом Кэйе. Глупый капитан мог быть сколько угодно на виду у всех крепким, весёлым и надёжным как мондштадская мельница, но прямо сейчас в его руках сгибался замученный одиночеством и сомнениями брат, который собирался сказать: «Моя родословная оказалась ещё ужаснее, чем раньше, поэтому, прощай?..» — Дыши спокойно. Глубже. Я рядом, — Дилюк ловит его беспокойную ладонь, сжимает покрепче, — не уезжай, если не хочешь. Боль стала отпускать, и только сейчас капитан понял, что желанный старший брат был к нему непозволительно близко. Мучительно выдыхая, он приходит в себя, усаживается посвободнее, ожидая, что Дилюк теперь отпрянет, вернётся на своё место и будет неприятно коситься на него как на душевнобольного, но этого не произошло. — Но я должен, — говорил капитан, не веря самому себе. Близость Дилюка напрягала, хотелось отнять руку и не касаться. Не пятнать своей и без того перегрешившей плотью его сильных и благородных рук. — Я в порядке, можешь уже отойти. И ничего не меняется. Если Дилюк послушно отойдёт, то их жизням засветит в дальнейшем только беспросветное одиночество. Винодел остаётся рядом. Придвигается ближе положенного, крепче сжимает его руку. Он не отпустит его. Нельзя. Кэйа дёргается; ему слишком близко: — Дилюк, пусти. На грани всего надуманного и тяжёлого, винодел отпускает. А в следующий момент тянется руками за спину, обхватывает талию и прижимается к Кэйе в одном нежном порыве: — Не могу, Кэйа. И всё вокруг замирает: время останавливает свой ход, а пространство распадается на части. Кэйа пораженно смотрит перед собой, ощущая, как чужое тепло оплетает всё его тело. Сердце поневоле скачет в аритмии, атональности, взгляд бежит в бесконечность множества скитающихся звёзд; он сходит с ума. Глупый голос дрожит в обращении к брату: — Д-ди…люк… И меж ними навсегда затухает звездопад драмы и боли; он тонет в завтрашнем дне, который хотел разлучить их, но вместо этого оставит их вместе, вдвоём, озаряя их путь в светлое будущее. Дилюк немного отстраняется; они сцепляются взглядами. И что-то в их жизнях меняется; подступает и накрывает, недостойное, пугающее и непринятое обществом. Сантиметр за сантиметром растворяются в их сбитом дыхании и давящем ощущении чуть ниже диафрагмы. Проходят секунды, и они дотрагиваются друг друга губами. Нежно, чуть сминая, накрывая, потопляя. Признания проливаются драгоценным вином-шёпотом из трепетных «люблю», «не отпущу», «не уеду». И Кэйа никуда не уехал.

~~~

Разъезды заняли у них большую часть дня, и потому уже вечерело. Им принесли ужин прямо в номер и разложили на непривычно низкий деревянный стол. К приборам положили не только палочки, но и чуть более привычные им вилки и ложки. Что ж, чуткости инадзумского народа было не занимать. В маленьких мисках красовался суп из бобовой пасты и тофу, рядом с ними были чашки, наполненные рисом, отдельные тарелочки с маринованными овощами, свежеприготовленное филе морских рыб, уже политое сладко-солёным коричневым соусом, небольшая посудина с пожаренными в кляре морепродуктами. Неизвестные блюда завлекали своей красотой и аппетитностью; молодые люди набросились на еду, усевшись прямо на колени перед низким столом, ощущая, как причудливый восток наполнял их отпуск чем-то невероятно сближающим. Кэйа честно ухватился за палочки и даже сумел перетащить несколько маленьких кусочков филе, держащихся на тонкой кожице к себе в чашку с рисом. — Смотри, смотри! Получилось! Да я же гений! — радуется Кэйа ухватываясь зубами за лакомый кусочек рыбы. Дилюк тепло смотрит, но сам не решается коснуться палочек. Слишком тонкий навык для его рук, так привыкших к сражениям с тяжёлым двуручным мечом. Кэйа подмечает его смятение и предлагает нечто несуразное, прихватив еще один кусочек рыбки и настойчиво приблизив тот к Дилюку, едва-едва удерживая тот палочками. Брат принимает угощение: подается вперёд и ухватывает губами сладкий кусочек с его палочек. Пережевывает, закрыв глаза. — М, — кивает головой, — недурно. — А то! — Кэйа показательно поклацал палочками, но те тут же сменили положение, съехав ниже пальцев. — Оух, чуть не уронил. — О, представь, что это просто две отмычки, — Дилюк тянется за следующими аппетитными яствами, используя привычную вилку, — никогда не забуду, как ты взломал замок от погреба. — Эй! Это не одно и то же. Там пока отмыкаешь, в каждой руке по палочке, а здесь сразу две в одной. — Да, да, — подтрунивает старший брат, — и утащил ты тогда сколько бутылок? Помнится, четыре? — Не понимаю, как ты заметил, — Кэйа отважно переключился на свою тарелку, — и потом, я извинился тогда. — Извинился, да-а-а, — намеренно тянет Дилюк, вспоминая те убедительные, ночные извинения. Кэйа вспомнил тоже и резко потянулся за стаканом воды. Сильно захотелось пить. А всё ведь начиналось так безобидно в тот день. Кэйа приехал на винокурню в выходные во время праздника ветряных цветов. Он вдоволь наобщался с домашними и Дилюком, пока ему вдруг не пришла безумная идея в последний день пребывания там. Именно. Стянуть вечерком пару-тройку бутылочек и унести с собой в город. Вестник его дёрнул, конечно; и зачем он только так поступил? Кажется, он был совсем нетрезв и сильно поспорил о чем-то с Дилюком. Лёгкое помутнение обиды взыграло в голове, и он взломал замок от погреба, утащив незаметно четыре бутылки хорошего алкоголя наружу. Преступление было бы идеальным, если бы не проницательность Дилюка. Он обнаружил пропажу почти сразу же и хищно выжидал следующего визита капитана. Когда же тот случился, Дилюк опасно улыбался, прислонившись к одному из столов в холле: — «Белая Мэри», две «Полуденных смерти» и бутылка «Закатной глуши́». Где? Кэйю стали разом настигать постыдные воспоминания. Бутылки были у него, даже целёхонькие — ни разу не вскрытые, а взыгравшее желание слегка отомстить ушло и забылось уже на следующее утро, когда тот проспался, и алкоголь усвоился. Но то, что он сделал — факт. Как только Кэйа осознал, что в действительности совершил, он бросился на колени и хлопнул лбом по холодным полам: — Виноват!!! А дальше их сцену прислуга старалась не замечать. Дилюк конечно же не садист, он быстро ухватил брата за локоть, поднял на один уровень с собой, посмотрел тому в глаза, но испытывающий, чуть издёвочный тон всё равно подвязался к языку. — Замок был взломан очень чётко. Видимо рыцарей научили чему-то новому, пока меня не было. Кэйе аж живот свело, ведь он понимал, что виноват был на все сто, а от пронзительного взгляда напротив хотелось сбежать как можно дальше отсюда. Но он не сбежит! Будет держаться до последнего! — Я… Я всё верну, — он постарался не отвести взгляда, надеясь на благоразумное решение их странного инцидента. — Вернёшь, значит? А зачем? — рука, держащая за локоть, вдруг спустилась ниже и подцепила ловко голубой жилет, разом притянув за него к себе. Кэйа только и успел подумать: «Во я влип!». А дальше его заставили подняться на ноги и потянули за несчастную ткань как за поводья наверх, прямиком в спальню. И Кэйа понял, что извиняться придётся гораздо искреннее и искусней, чем планировалось. Но всё так или иначе закончилось хорошо. Кэйа выпил целый стакан воды, стараясь не накапать случайно на юкату. От нахлынувших воспоминаний стало жарковато, чего не скажешь о Дилюке. Ему-то могло быть жарко и двадцать четыре на семь, тем более сейчас, когда он выспавшийся, отдохнувший, а рядом причина его бесконечно хорошего настроения. Впрочем, Кэйа веселился не меньше. Ближе к ночи они решили прогуляться по городу, наблюдая таинственную восточную луну и замысловатое освещение в виде симпатичных, круглых фонариков. Пользуясь тем, что на улицах уже мало кто ходил, они взялись за руки и ходили так весь остаток вечера, чувствуя себя ещё ближе, чем обычно. Следующим днём они проснулись около полудня, на необычном развернутом матрасе под названием футон. На удивление, отдохнуть на нем удалось не хуже, чем на обычной кровати, и Кэйа сильно удивился, когда понял, что тело вовсе не ныло и не билось в истерике от такого необычного сна, хоть и было ему ну уж очень непривычно. Впереди их ждало ещё одно испытание: надеть юкаты обратно. Но вдруг встал вопрос: а надевать ли их вообще? Не проще ли будет гулять в привычных одеждах? А вдруг нужно будет вступить в битву? Если да, то в этих восточных одеждах ничего не получится. С другой же стороны зачем драться, если по плану им нужно только отдыхать и прогуливаться? Дилюк вертит головой: — Нет, всё-таки в своём привычнее. Вдруг нарвемся… Кэйа хватается за крепкие плечи руками: — А я думаю, что нужно расслабиться, и не паниковать. Тебя же будет сопровождать один из лучших капитанов Ордо Фавониус. — Но надев её ты тоже будешь скован в движениях. — А я прошу тебя мне довериться. Совсем расслабиться? Дилюк не мог. — Но если что-то случится? — всё не унимался он. Кэйа сильнее сжимает его плечи: — А я настаиваю. Призываю тебя расслабиться и чувствовать себя на отдыхе. Мы не на поле битвы, бездна меня возьми! И Кэйа победил, с огромным трудом уговорив Дилюка всё же одеться в их новые, премилые одежды на восточный манер. Дабы одеться, они позвали на помощь одну из местных горничных, и та помогла им с поясами. Сегодня они записались на хорошенькую экскурсию по окрестностям: понаблюдали за восточными красотами, разглядели простой быт инадзумских людей, поели безумно вкусное блюдо из лапши на наваристом мясном бульоне, заглянули в читальный зал Издательского Дома Яэ, и удивились тому, какая литература нынче была в моде. Благодаря тому же экскурсоводу, они встретили живых ёкаев и поразились, как много разных подвидов ёкаев могло существовать, а многие даже от людей могли быть неотличимы. Ближе к закату они поднялись в храм Наруками, подивились здоровенной инадзумской вишне, которая внешне напоминала лису, и ради интереса они потянули гадальные палочки там же — оба вытащили удачу. Под вечер их отвели на так называемый «инадзумский фестиваль», и они прошлись почти по всем палаткам и ларькам, украшенным гирляндами и фонарями, восторгаясь необычной едой, сувенирами и палатками с необычными активностями. Кэйа показал класс в тире с небольшим мушкетом, выиграв очень милую игрушку совы, с вышитыми овалами-глазками и забавным клювом. Сунув её в руки Дилюку, он заявил: — Смотри! Ну, копия твоя. Дилюк посмотрел сове в глаза, пытаясь сопоставить её с собой. Не получалось. Особенно потому, что он привык видеть в сове некий эталон мудрости, а игрушечная казалась нарочито-детсковатой. — Ты думаешь, что я настолько же мил?.. Капитан серьезно берёт игрушку из его рук, и ставит, придерживая, виноделу на плечо. Думает, хмыкает, оценивающе изучает и, наконец, говорит: — Нет, — он с удовольствием наблюдает проскочившее замешательство на лице винодела и, выдерживая томительную паузу, договаривает, — ты — милее. И мягкая улыбка скользит по губам Кэйи, Дилюк же скрещивает руки на груди, пытаясь унять в себе большой прилив смущения и радости. Под конец фестиваля, жители вдруг весело зашагали в сторону ближайших возвышенностей. Кто-то — о, Барбатос! Как такое возможно? — пролазил в этих деревянных сандалиях на холмы, кто-то на мосты, кто-то даже на деревья. Озадаченные братья, решив, что это мог быть такой обычай, на всякий случай тоже взошли на безлюдный выступ, участливо поглядывая по сторонам. — Может шоу какое намечается? — задумчиво протянул Кэйа. И сразу же за его спиной последовал странный свист, а после, в небе отчего-то громыхнуло и распустился ярко-красный цветок из искр и вспышек. Вместе с красочным светом отовсюду раздались радостные восклики инадзумцев. Дилюк и Кэйа с восторгом посмотрели на небо, которое несметные снопы огоньков окрасили в самые разные цвета. Оторваться было невозможно, как и от объятий, в которые они завлекли друг друга. Следующим утром к ним с поклоном вбежала хозяйка гостиницы. Она была безумно взволнована и очень загнанным голосом переспрашивала о происхождении гостей. Узнав, что Дилюк и Кэйа — не просто любопытные туристы, а знатные фигуры из Мондштадта, она несколько раз переспросила, не возникло ли у дорогих гостей каких-либо неприятностей или неудобств во время проживания. Двое парней уговаривали её как могли: убеждали что всё хорошо, и что никаких трудностей им не встретилось, пока хозяйка наконец не успокоилась и не взяла себя в руки. Она выдохнула, пришла в себя и передала им в руки два красиво уложенных, золотых конверта. — Дорогие гости, теперь, зная, что вы столь важные люди в международном общении наших стран, мы просто не можем не предложить вам в качестве комплимента посетить самые известные наши инадзумские купальни — Бани Аиса. Здесь два особых пригласительных для вас. Бани «Аиса» предлагают широкий спектр услуг: от простого купания, до терапевтического сеанса с профессиональными ёкаями-баку, которые способны избавлять людей от их переживаний и кошмаров. Место популярное, невероятно приятное. Воспользуйтесь, пожалуйста, пригласительными билетами нашей гостиницы, по ним можно попасть даже без очереди. Вот так и попадают Дилюк и Кэйа в необычные, нашумевшие купальни. Горячий пар захватил их у самого входа, приласкал сразу кожу приятной теплотой, а тишина и покой внутри так и умиротворяли сознание. Они выкупались в банной комнате, после чего зашли в сами горячие источники. Им слишком повезло, и источники были практически полностью в их распоряжении. «Видимо услуги терапевта по снам прельщают инадзумцев даже больше, чем возможность понежиться в горячей водичке» — подумалось им обоим. Как иностранцы они, без сомнения, выделялись: в коридорах и общих местах все на них засматривались, на их необычайную, благородную красоту. За пару дней винодел и капитан уже привыкли к излишнему вниманию местных к ним, поэтому просто не обращали внимания, предвкушая интересный опыт купания в горячем источнике. Прежде чем войти в воду, оба как смогли, собрали волосы в неровные, смешные пучки, то и дело подкалывая друг друга о том, «в чьём гнезде яйцо оказалось больше». Было слегка неловко входить в общественный источник совсем нагими, даже без полотенца на бёдрах, поэтому не зря они вчера вытянули в храме Наруками две «удачи» — в мужской купальне и вправду было всего два других посетителя, купавшихся где-то на другом бережку. Расположившись поудобнее в одном из уголков, братья мгновенно ощутили блаженство горячей воды. К большому счастью капитана, рана на плече к тому времени успела хорошенечко затянуться. Если бы сложилось иначе, то Дилюк бы просто не позволил бы Кэйе войти в воду. Кэйа расплылся в улыбке от удовольствия, стараясь как можно быстрее привыкнуть к воде. Дилюк же тайком поглядывал на брата, оценивая мельком его состояние. Ну, мало ли, от любимого Кэйи можно было ожидать чего-угодно. — Да не переживай ты, — трётся плечом об него Кэйа, улавливая на себе его пронзительный взгляд, — я один из сильнейших и надежнейших капитанов нашего славного Мондштадта. Ничего со мной не случится. Дилюк, проявляя всем своим видом полнейший скептицизм к сказанному, погружается в воду поглубже, оставляя на поверхности только нос и пару внимательных глаз. Сильнейший и надежнейший — это правда. Но не во всём уж точно. В последнее время Дилюк только и делал, что изучал слабости капитана. — Эй, — нервно улыбается Кэйа, — можешь хотя бы не так открыто сомневаться во мне? Я же обижусь! Он шутливо мстит, ущипнув Дилюка за ухо, и винодел безмолвно ретируется, шагнув чуть назад от брата. Кэйа напротив, шагает к нему же, напирает, щипается снова и снова, пока их перепалка не обрастает тихими смешками. Выйдя из купален, они приловчились, повязали уже юкаты себе самостоятельно и ушли в холл, ждать обещанного терапевтического сеанса. Им несказанно повезло, ведь их решила принять самая старшая и опытная из ёкаев-баку — Юмэмидзуки Мидзуки. Вот уж точно вытянули две удачи. Сначала на сеанс отправился Дилюк. В мягкой обстановке, навевающей лишь сны, столько же лёгкие и приятные как облачка на каком-нибудь сказочном, кем-то выдуманном небе, он попадает в некоторый транс, в лёгкую дремоту и пытается отвечать на вопросы девушки с безумно приятным, шелковистым голосом. Она же спрашивает: — Дилюк-сан, какой ваш самый большой страх? Можете ли вы им поделиться? Почувствовав, как перед глазами замелькал волшебный туман, в голове лишь призрачными образами замерцали обрывки его горестных воспоминаний, связанных с отцом и Кэйей. Прокрутившись как в водовороте, сменяя картинки и мгновения, остался лишь один человек, ведущий его за собой в будущее, и Дилюк без сомнения отвечает: — Потерять любимого человека. Ладонь ёкая опускается на рыжую макушку и его затягивает в полусон: сначала тёмный, тянувшийся серыми облаками и мрачным дождём, ржанием лошадей, лязганьем мечей и рёвом чудовища из того самого дня. Извне звучали осторожные вопросы госпожи Мидзуки; её голос был сродни шуршания родника, освещенного солнцем, и постепенно он отвечал ей что-то, даже сам не до конца понимая что. А после сон посветлел. Тёмные облака отступили, выглянули утренние лучи солнца, ярко-изумрудная трава, величественные мондштадские холмы, усыпанные цветами, и Кэйа, по-ребячьи тянувший венок из астр и сесилий на голову. Когда он проснулся, прошло не так уж много времени, но Дилюк ощутил себя в ту минуту самым отдохнувшим человеком в мире. Ум благодарно воспевал тишину, покой, веру в будущее. Сердце расслабилось и не готово было в любую минуту болеть и напрягаться за каждую поджидающую его подлянку в торговых бумагах как раньше. Лёгкие дышали полно, глубоко, без спешки. Ему было несказанно хорошо. Немного погодя пришла очередь и Кэйи. Впечатленный невообразимой, до того невиданной расслабленностью Дилюка, капитан шагал с предвкушением и маленькой тревогой. Всё же неизвестно, как глубоко будут копаться в его душе. Лёгкая дремота подступила и к нему, едва он вошёл в комнату, но некоей внутренней силой воли, он старался сопротивляться. Они поприветствовали друг друга. Кэйа шутливо представился стражем порядка из одной свободной рыцарской страны, а потом его стал окружать всё тот же мистический туман. Стены пастельных цветов стали постепенно сливаться, таять, притуплять всю его осторожность. И тот же прозвучал вопрос: — Кэйа-сан, чего вы больше всего боитесь? Можете ли вы со мной поделиться? Туман клубился все сильнее, обволакивал, кружил, оседал своей тяжестью на плечи рыцаря, пожирал в нём всё напускное, вытаскивал настоящее и переплетал его нутро и душу с образами самых крепких страхов в его жизни. Ему почудились белые, костяные маски и уродливые, тёмные руки-лапы. Хиличурлы. Их было семь или восемь, и все они тянулись за ним, трогали, облепливали, настолько неприятно; касания тёмной шерсти поднимали в теле нервные мурашки, а вокруг сгущался мрак. Кэйа сглатывает, жмурится, мышцы лица обдает немеющим холодом, и когда Кэйа храбрится всё же раскрыть глаза, он видит, как часть рук закрывает ему рот, держит за плечи, а другая часть тянет такую же белую маску к его побелевшему от страха лицу. Он невнятно мычит, вертится, ему плохо. Рядом проносятся одежды со знакомыми до боли ромбовидными, вытянутыми узорами, мелькает хищный блеск лезвий — клинков. Кэйа дёргается, и в следующий момент наступает темнота. Когда она рассеивается, он видит свой дорогой Мондштадт, а он весь в огнях. Привычные башни ордена порушены, собор изничтожен, дома в руинах, мельница, рассеченная пополам, догорала своими частями порознь. В разных уголках улиц лежали мертвые тела его знакомых и друзей. Перед обугленным до неузнаваемости зданием, которое раньше было его любимой таверной стоял полусогнуто Дилюк, весь израненный, в крови, он едва опирался на свой массивный меч, и смотрел вперёд — на него, Кэйю, с болью, злостью, разочарованием и… усталостью. Изо рта раздалось лишь кровавое: «Некоторые не меняются, да Кэйа?» Кэйа тяжело дышит, вздрагивает и заваливается куда-то набок с мягкого стульчика. Юмэмидзуки успевает его поймать, и серьезно смотрит в бледное лицо рыцаря-иностранца. — Кэйа-сан, дышите глубже. Морок скоро пройдёт. Мне позвать вашего спутника? Кэйа, оторванный от реальности стал дрожащими губами проговаривать: — Я… с-снова… предам, — и было ясно, что он не слышал голоса Мидзуки. Ёкай-баку осторожно приподняла капитана, позволив тому прилечь головой и грудью на стол, а сама спешно направилась к двери, стала оглядываться снаружи. Поймав взглядом винодела, сидящего неподалёку от её терапевтической комнаты, она подала знак, чтобы тот вошёл в комнату. — Дилюк-сан, требуется ваша помощь, — серьёзно произнесла Мидзуки, и Дилюк, поняв, что что-то пошло не так, поспешил к Кэйе. Войдя к ним, он удивленно уставился на стол, где его любимый не иначе как мучался. Винодел присел к нему рядом и прижал Кэйю к себе, позволив тому вместо стола улечься себе на плечо. — Что произошло, госпожа Мидзуки? — серьезно спросил он, оглядываясь на лицо, охваченное холодным потом. Девушка ловко встряхивает неизвестный флакончик, раскрывает крышку и обмахивает тот веером в сторону Кэйи. Аромат был похож на некую помесь лаванды и цитрусовых, весьма спокойный и мягкий. Ёкай разъясняет: — Похоже, что Кэйа-сан держит в себе слишком много страхов и кошмаров. Возможно, он научился их в себе сдерживать и никому не показывать, но дело в том, что он не забывает о них ни на секунду и живет с ними постоянно. Как вы понимаете, это по-своему истощает. Мой гипнотический туман в норме снимает с людей привычную осторожность и скованность, нагоняет немного сонливости, чтобы можно было проще выведать, что конкретно их мучает и гложет, но в ситуации с Кэйей-саном — сложнее. Его множественные переживания и кошмары прорвали оплот его обороны и захватили весь его ум. Дилюк обеспокоенно коснулся лба Кэйи и заботливо поправил тому чёлку. Он подозревал, что младший брат охвачен переживаниями, но, чтобы настолько? Он невольно сжимает его ладонь в своей. — Что можно сделать с этим? — с оттенками грусти и переживаний спрашивает Дилюк. Мидзуки понимающе кивает и отвечает: — Его нужно ввести в глубокий сон. Тогда я смогу попасть в его кошмары и поглотить их. — Тогда, прошу вас, — винодел склоняет голову, прямо по-инадзумским обычаям, стараясь донести всю глубину своей просьбы. Мидзуки создала в своей ладони снопы искр, и подула на них, позволив тем, разойтись по комнате. Затем, с помощью анемо-энергии, девушка сделала три широких взмаха своим маленьким веером, и комнату поглотила её особая магия сновидений. Поскольку Дилюк находился рядом с Кэйей, его тоже затянуло в сон. Очнувшись, он стоял посреди обожженных руин Мондштадта рядом с госпожой Мидзуки, внутри сновидений Кэйи. Они направились вперёд, расследуя обстановку. — Гмм, — задумчиво смотрит по сторонам ёкай-баку и вежливо констатирует, — переживания вашего друга не иначе как исполинских размеров. Дилюк кивает: — Вижу. Я знаю причины некоторых его переживаний, но уже долгое время я не замечал за ним тревожности. С тех пор, как мы помирились, он всегда выглядел веселым. Разве что, — Дилюк начал вспоминать о причине их путешествия, — в последнее время он всё чаще возвращался со службы с ранами и травмами. Списав на переутомление, я предложил ему вместе отправиться в отпуск. — Хмм… Очень похоже на симптомы зацикленности. Некие события прошлого или нехорошие мысли множат его беспокойства. Просто понимая, что ему как мужчине не следует показывать свои переживания другим, он о них умалчивает, чтобы его не сочли слабаком или трусом. Такое встречается часто. Выделяется тут только размах переживаний. Видимо у Кэйи-сана выдалась не самая простая жизнь. А постоянно держать и носить в себе столько переживаний — сами понимаете. Он будет постоянно истощаться и травмироваться. Не в порядке душа — значит не в порядке тело. Дилюк молчит, безрадостно размышляя. С началом их отношений ему казалось, что многие проблемы и недомолвки между ним и Кэйей были решены, но теперь выясняется, что его горе-любовник попросту скрывал переживания в себе. Досадно. Разве Кэйа не мог просто поделиться с ним? Ну и что такого, если он явит перед ним свои слабости? Он его что, в чем-то упрекнёт что ли? Этот болван Кэйа! К счастью, так как Дилюк сам только что прошёл терапию, негативные чувства не задерживались в нём надолго. Наоборот, хотелось поскорее избавить Кэйю от его кошмаров, поэтому он шёл уверенно рядом с ёкаем-баку, исследуя мрачные уголки души Альбериха. На некоторых руинах, среди разрозненных кирпичей разрушенных домов стояли загадочные экраны-зеркала. Над одном таком они с Мидзуки остановились. Они поняли, что на всех зеркалах изображалась одна и та же картинка. На ней посреди мрачного, дождливого пейзажа стоял высокий мужчина в тёмно-синем плаще с капюшоном, ткань содержала ромбовидные узоры. Мужчина указывал своей твёрдой рукой маленькому мальчику в сторону винокурни. Дилюк сразу понял о чём была картинка, и поделился соображениями, про себя отмечая, что лица мужчины совершенно невозможно было разобрать. Оно было словно в тумане. Словно Кэйа давно позабыл как выглядело это лицо. — Это — его настоящий отец. Кэйа родом… из древнего сумерского поселения, и его отец однажды бросил его вблизи нашей винокурни, сказав ему шпионить за Мондштадтом. Мой отец подобрал и усыновил его, мы жили втроём как семья. Про шпионскую роль он сознался гораздо позже, после трагичной смерти моего отца. Говорил, что мучался в противоречиях. Ёкай собрала картинку в голове воедино: — Ах, начинаю понимать. Родной отец просил шпионить, но, по сути, бросил его одного. Вы же дали ему новый дом и семью, но его мучала мысль о происхождении и последний наказ отца. Достаточно непростой набор переживаний для таких юных лет. — Не исключено, — продолжил Дилюк, — что это — корень его нынешних проблем. Он любит Мондштадт и верно ему служит, но знает, что принадлежит тому самому поселению из Сумеру. Понятливая Мидзуки начала догадываться: — Похоже речь о поселении, уничтоженном бедствием около пятисот лет назад? Дилюк тактично уводит взгляд. — Что ж, это многое объясняет, — говорит Мидзуки и вглядывается в лежащие тела у других разрушенных домиков. Дилюк смотрел в напряжении, то и дело узнавая среди обожженных и раздробленных тел знакомые лица: из ордена, из гильдии приключенцев, из молодежи, с которой Кэйа дружил и поддерживал хорошие отношения. Вид был жутковатый. Потом они прошли чуть дальше и увидели сцены битвы: могущественные воины в броне и одеждах, шитых каэнрийским узором, призывали Волков Разрыва, и рубили своими безупречными клинками жителей Мондштадта налево и направо. Дилюк попытался выбежать вперёд и призвать свой меч, но остановился благодаря вдруг возникшей Мидзуки: — Вы не сможете взаимодействовать с его кошмарами. Мы — вторженцы, нас просто никто здесь не увидит и не почувствует. Нам надо найти самого Кэйю-сана. А долго, к слову, искать не пришлось. Они нашли его, сидящим беспомощно на коленях в огромном сгустке кошмарных миазмов перед обугленной таверной, и смотрел он на окровавленную проекцию Дилюка, едва державшегося за меч, с сочащейся по всему телу кровью. Тот Дилюк разочарованно, со злостью и ненавистью чеканил жуткие слова. «Предателям — предательская жизнь». «На кого я только понадеялся?.. А-ха-ха!!!». «Ну, как тебе, Кэйа, семейная встреча удалась? А вот землю и людей, приютивших и вырастивших тебя, ты утопил в крови!». И с каждым словом изо рта той проекции Дилюка разило несметным количеством чёрной крови. Кэйа же всё это слушал, опустив голову, и всё сильнее поддавался миазмам кошмаров. Дилюк подошёл к нему, присел, встряхнул за плечи, но Кэйа его не видел, напротив, по щекам капитана неслись очень тихие дорожки из слёз, а взгляд был стеклянен и пуст, как будто у куклы, которой не суждено больше ожить в чьих-то руках или фантазиях. Мидзуки подошла к Кэйе со спины и принялась поглощать всю эту темноту, кружившую над капитаном. Она словно вдыхала её ртом будто большой пар или дым. Ей хватило двух минут; Кэйа в руках Дилюка вскоре обмяк, а горелый Мондштадт стал растворяться в розово-голубых облаках. Они очнулись ото сна в терапевтической комнате бань Аиса. Кэйа раскрыл глаза, словно глупенький зверёк, не понимая, что вообще только что произошло, и как он оказался на плече Дилюка, если на терапию, он пришёл один? В голове была мягкая пустота, в сердце — непонятной природы спокойствие. Рядом просыпается Дилюк и первым делом проверяет, не упал ли с него Кэйа, и, убедившись, что тот поблизости, прижимает его к себе крепче. Юмэмидзуки сидела напротив них сосредоточенно, явно переваривая поглощенное. Она заговорила: — Кэйа-сан, вам следует больше доверять своему брату и друзьям, если не хотите множить свои кошмары и навязчивые мысли. Сдерживание своих страхов нельзя назвать силой. Я пропишу вам успокаивающий травяной отвар, принимайте его перед сном в течение недели. Кэйа и Дилюк поблагодарили Мидзуки и сразу же отправились прямиком в свою гостиницу, попросив подать им чай. Кэйа настойчиво стал вызнавать, что же с ним произошло в терапевтической комнате, и Дилюк честно рассказал, как капитана они вдвоем с госпожой Мидзуки вытаскивали из густого и тяжелого кошмара. Кэйа тут же виновато отвёл взгляд, осознавая неприятную вещь — что у его кошмаров появились свидетели. — Я не подозревал, что тебя что-то мучает, — сказал Дилюк, подсаживаясь поближе к Кэйе с пиалой чая и пододвигая тому сладости из рисовой муки, которые местные называли «моти», — я думал, что между нами достаточно доверительные отношения. Кэйа, чувствуя, что разговор может уйти в совершенно нехорошее и унылое русло — а вина полностью-то его — резко стал оправдываться: — Нет! Всё так! Между нами всё доверительно! Я просто… Дилюк обнимает его со спины и придвигается ближе. — Просто решил казаться сильнее, чем есть на самом деле, — договаривает за него винодел. — Впредь мне хотелось бы, чтобы ты стал со мной откровеннее. Если тебя гложет твоя родословная, то просто расскажи мне об этом. Да, — он опускается лбом к его плечу, а тон его становится всё грустнее, — ты мне рассказал однажды в ту ночь правду, и я повёл себя как полное ничтожество, разрывая с тобой все связи и оставив глубокие раны на твоем теле, но ты же доверился мне и в тот день, когда собирался сбежать в Сумеру. Если тебя что-то волнует, то расскажи мне об этом. Я уже другой, всё пойму, не натворю больше глупостей, просто доверься мне! Доверься, — слабее повторяет он, отчаянно сжимая брата в своих руках, — хотя бы немножко. Я не хочу видеть, как ты страдаешь. Кэйа жмурился так, словно с каждым словом его щипали по струнам его тяжеловесной души. До того чувственно, что его поневоле одолевало смущение, а всё тело пробирало до дрожи. Подсознание же желало раствориться в его тёплых, настигающих словах. Кэйа ловит Дилюка за ладонь и прислоняет ту к своей щеке: — Хорошо. Я понял. И больше не буду держать всё в себе, буду с тобой делиться. Так что не грусти и вот, — он тянется за одной моти и приближает ту прямо к губам Дилюка, заставляя того поднять голову. Винодел без сопротивления захватывает сладость в рот, а затем порывисто бросается на губы напротив. Тягучая сладость оказалась меж двух ртов, оба её чуть кусали и перекатывали друг другу на языках. Кэйа ухватился за брата в ответном объятии, прижимаясь ближе к крепкой груди, ощущая накатывающие волны из неудержимых чувств. Дилюк же намеренно гоняет моти туда-сюда, но не зажёвывает, чтобы поцелуй длился как можно дольше, как можно жарче, как можно слаще. Языки скользили о рисовое тесто, влажно ласкаясь друг о друга, сладость накаляла вкусовые рецепторы, и слюны вырабатывалось всё больше и больше; по губам одного и другого она начала стекать тонкой дорожкой убегая к подбородку. Дилюк заваливает Кэйю на спину и продолжает развязно целовать, чувствуя, как сердце подскачивает в бешенном ритме. Когда сладость наконец стала растворяться и прожевалась, они разъединились, перепачканные слюной, объятые румянцем, в сбитом дыхании и захваченные возбуждением. Дилюк потянулся руками к поясу серой юкаты, расправляя замысловатый халат в стороны, Кэйа же хватается за его лицо руками и вновь тянется с поцелуем. Оба точно знали, что эти дни отпуска им запомнятся надолго.