Кинжал из Палантира

Пиппин сидел на корточках, сжимая шар между ног. Он низко склонился над палантиром — поза его была благоговейной, словно грешник, припавший к запретному причастию в тёмном углу собора. Плащ он откинул театральным жестом, обнажая не только шар, но и собственную уязвимость перед тем, что должно было произойти. Воздух вокруг достиг густоты предвкушения — той самой, что предшествует первому поцелую или последнему вздоху. Сначала сфера была чёрной и безжизненной. Лунный свет скользил по её поверхности, как нежное прикосновение пальца по обнажённой коже. Затем в самом сердце возникло свечение, пульсирующее, словно учащённое дыхание, и Пиппин не смог отвести взгляда. О, он был пойман — не силой, но собственной жаждой увидеть больше. Внутри разгорелось пламя. Шар вращался, или вращалось что-то внутри него будто это был танец, от которого кружится голова и сладко замирает где-то ниже живота. Потом огни погасли. Пиппин ахнул — звук вырвался непристойно громким в тишине — и боролся с собой, но оставался согнутым, сжимая шар обеими руками, как грешный подросток сжимает предмет своих фантазий. Он склонялся всё ниже, ниже, словно притягиваемый невидимой нитью к чему-то неизбежному. Губы его беззвучно шевелились — молитва? проклятие? или стон подавляемого наслаждения?

***

Внешний мир растаял, как одежда под нетерпеливыми руками, и внутреннее пространство шара заполнило всё сознание Пиппина. Огромные крылья вылетели из глубины — размах их был настолько поглощающим, что хоббит едва не задохнулся. На вершине шпиля пылали огни, и Пиппин попытался отстраниться, боясь, что из шара выскочит нечто крылатое и схватит его с жестокостью хищника. Но он не мог пошевелиться. Застыл, согнувшись над сферой, как столетнее дерево, изогнувшееся от постоянных ветров. Палантир держал его взгляд крепче, чем любовник держит запястья партнёра, прижимая к постели. Крылья заполнили всю сферу — чёрные, широкие, доминирующие. Когда тьма расступилась, Пиппин обнаружил себя высоко в воздухе, и это было одновременно ужасно и возбуждающе — парение на грани падения, оргазм на грани срыва. Вокруг кружили тёмные силуэты, но их бесчисленные движения не могли скрыть пламя кошачьего ока позади. Вертикальный зрачок — продолговатый, наполненный обещанием боли. Тело Пиппина приняло другую позу. Он больше не сидел. О нет. Теперь он был привязан к колу на вершине Барад-Дура — и где-то в глубине извращённого сознания хоббита мелькнула мысль о непристойной игре, в которую играют за закрытыми дверями. Руки согнуты вокруг кола и связаны за ним — острые края врезались в нежную кожу предплечий. Ноги расставлены широко, по-лягушачьи, согнуты в коленях и тоже связаны. Поза была унизительной. Уязвимой. И невыносимо, непростительно волнующей. Пылающий кошачий глаз приближался, поглощая весь мир. Пиппин зажмурился от его сияния, и пламя обожгло холодом, влажным ужасом, проникающим до костей. И даже с закрытыми глазами он видел зрачок — вертикальный, как лезвие, готовое к проникновению. Затем зрачок повернулся горизонтально и устремился к нему. Превращаясь в кинжал, чьё остриё медленно, издевательски медленно двигалось вперёд, заставляя умирать тысячью смертей в ожидании. — Расскажи мне всё!!! Голос был глубже самой глубокой трубы — гудение, которое чувствуешь не ушами, а пахом. Эхо подземной пещеры, где тебя похоронят заживо, и шорох червя, зарывающегося в ухо, и всё это одновременно. Голос был везде: вокруг него, внутри него, под кожей. Кинжал завис у горла Пиппина, и хоббит, связанный, беспомощный, не мог уклониться. Крошечная, далёкая часть его сознания наблюдала со стороны с беззаботным восхищением подростка, впервые увидевшего порнографию: «Чёрт возьми, это круто. И страшно. И… что со мной не так?» Остальная часть была готова сойти с ума от паники. Но лезвие не вонзилось в горло. Вместо этого оно прорезало воротник рубашки, скользнуло вниз — остриё зависло в волоске от кожи, как язык, который вот-вот коснётся, но ещё не коснулся. Ткань разошлась, словно лепестки непристойного цветка. Рубашка, брюки, нижнее бельё — всё разрезано с хирургической точностью, не затронув плоти. Одежда висела лохмотьями. Пиппин был обнажён — не только перед Оком, но и перед армиями орков внизу, перед назгулами, лейтенантами, лакеями и шпионами. Все они видели его. Все. Стыд был ошеломляющим. Унизительным. И — о, проклятье — сладострасным. Самым странным, извращённым образом. Быть настолько беззащитным, настолько видимым… Пиппин ощутил реакцию собственного тела и возненавидел себя за это. — Теперь ты расскажешь мне, что знаешь? Или мне придётся сделать с твоим разумом то же, что я сделал с твоей одеждой? Пиппин молчал. Частично из храбрости. Частично потому, что не мог говорить. Но главным образом потому, что его беспомощность — перед всевидящим Оком, которое скоро раздерёт не только тело, но и разум — одновременно пугала и возбуждала. Он был незначительным хоббитом. Никто никогда не смотрел на него так. Ни Мерри, как бы добр он ни был. Ни Арагорн. Тем более не Гэндальф. И теперь Око было направлено на него — его смертоносный зрачок готов пронзить, разорвать, обнажить все тайны. Оно жаждало Пиппина. Жаждало со страстью, которую он никогда не испытывал. Оно обещало боль. Но боль такого рода, которая вознесёт его на неведомые высоты бытия. — Где ты? Кто ещё с тобой? Молчание. Кинжал Ока пронзил воспоминания Пиппина — ищущий, исследующий, ласкающий. Образы вспыхивали и исчезали: танцы с Флоренс в «Потерянном пони», её медные волосы, развевающиеся, как занавес… Пиппин приготовился к гневу, к разрушению. Но кончик кинжала был нежен. Он не хотел разрушать. Он обращался с воспоминаниями осторожно, потому что они хрупкие, как девственность, и силовой подход их уничтожит. Это ужасало. Осознание своей хрупкости. Осознание, что одно неверное движение Ока превратит его в хнычущего идиота. Но это также заставляло чувствовать себя желанным. Именно он, слабейший хоббит, требовал такой осторожности, такого деликатного прикосновения от самого могущественного существа Средиземья. Пиппин не хотел отвечать. Он хотел продлить эту игру. Он понимал, что сопротивление приведёт к насилию — Тёмный Лорд забудет об осторожности и силой вырвет воспоминания. Но именно это делало игру захватывающей. Балансирование на лезвии между болью и наслаждением. Нож вонзился глубже и обнажил воспоминания, которые Пиппин прятал от самого себя. Руки Арагорна, стягивающие рубашку с плеча раненого Фродо. Пальцы, осторожно обнажающие кожу. И как Пиппин в тот момент жаждал, чтобы эти руки коснулись его, сняли с него одежду, обнажили его плоть. Зависть к Фродо пылала ярче, чем укус Моргульского клинка. Смех Тёмного Лорда раздался в голове Пиппина — глубокий, насмешливый, понимающий. Пиппин съёжился от стыда, его разум отшатнулся, пытаясь спрятать воспоминания в самые дальние углы сознания. Усилия были тщетными и жалкими — будучи маленьким хоббитом, он не имел много места для секретов. Но он старался. Толкал воспоминания о Братстве глубже, глубже. «Если хочешь их найти, засранец, придётся постараться. Вырезать миниатюрный дворец в жемчужине.» — Должен ли я раскрыть ещё больше твоих мелких, грязных секретов, прежде чем ты ответишь? Терпение Тёмного Лорда истощалось. Пиппин попытался выиграть время. — Прошу прощения, милорд, — прошептал он с непристойной покорностью, — но не могли бы вы напомнить, о чём вы спрашивали? — Идиот! — прорычало Око. Кинжал дёрнулся — и это было не метафорой. Воспоминания разорвались криво, их кровоточащие края сплелись неожиданными способами. Флоренс, танцующая в баре, внезапно выставила копыта и пнула его в лицо. Пиппин понял, что даже если вернётся домой, никогда больше не сможет смотреть на неё прежними глазами. — Ты решил не облегчать мне задачу. Тебе нравится эта игра, глупый хоббит, не так ли? Что ж, мы увидим, как ты сыграешь, когда тебя допросят лицом к лицу. Скоро это произойдёт! Огонь разросся и поглотил всё. Пиппин закричал — и рухнул навзничь, словно после слишком интенсивного оргазма.

***

— Ты лжёшь, — сказал Гэндальф, и голос его был холоден, как приговор. — Он развратил тебя. Как бы мало времени твой разум ни провёл в его власти, Тёмный Лорд всё равно успел его извратить. Пиппин был почти уверен, что это не так. Он не скрывал от Гэндальфа ничего о том, что видел в палантире или что рассказал Саурону — то есть, почти ничего. Он скрывал лишь чувства. Ощущение, когда его вскрывали, обыскивали, изучали. Сладостную боль Ока-кинжала. Непристойное удовольствие от беспомощности. Об этом он не мог говорить. — Если ты не скажешь, мне придётся вытянуть из тебя всё силой. Это прискорбно, Пиппин, но от этого зависит судьба Братства. И Пиппин понял: ужас этой ночи только начинается. Мы увидим, как ты будешь развлекаться, когда тебя допросят лицом к лицу. Скоро это произойдёт! Когда Тёмный Лорд это сказал, Пиппин решил, что тот уже посылает за Пиппином в Барад-Дур для допроса. Он считал это самой ужасной перспективой на свете. Но вместо этого допрос произойдёт гораздо раньше, руками Гэндальфа. Гэндальф узнает, как Пиппин относился к Тёмному Лорду. Гэндальф узнает о том страшном удовольствии, которое Пиппин испытал впервые в жизни, и о том, кто его ему подарил. Мысль о том, что Гэндальф узнает об этом и осудит его, была ужаснее всего, что мог причинить ему Тёмный Лорд.