(с)криптонит

Они не целуются — и Антон думает об этом больше, чем следовало бы мужчине, чей возраст давно перевалил отметку в пятьдесят.  Он думает об этом, пока сводит биты, закрывшись ото всех в своей уютной студии на севере Москвы, он думает об этом, когда забирает у Поза свежую партию донорской четвёртой, он думает об этом так много, что его умственные потуги начинают замечать друзья — и Антону нечего им сказать, потому что он не готов пока этим — что бы это ни было — ни с кем делиться.  — Таким ты мне нравишься больше, — смеётся Арсений, вырядившийся по привычке целиком в спортивное, когда Антон оборачивается мышью. — Наконец-то не перебиваешь меня, пока я говорю.  Антону хочется возмутиться: он Арсения за месяц знакомства перебил один-единственный раз, и свой урок выучил быстро, когда он весь насупился, скрестил руки на груди и наотрез отказался продолжать свою мысль. Но превращаться туда-сюда ради такой мелочи — слишком истощающе для его новой пакетной диеты, поэтому он только вытягивает вперёд когтистую лапу. В том, что Арсений обозначенный фак поймёт, Антон не сомневается. — Ну-ну, Антонио, — Арсений только цокает и бережно проводит пальцем по шершавому крылу. — Не злись. Мы так далеко не уедем, если оба будем злопамятными.  В том, что даже Супермен не умеет понимать мышиное шипение, есть свои плюсы, потому что Антон, который кроме русского разве что по-английски сможет связать пару слов в предложение, способен по сути на другом языке высказывать всё, что думает, не фильтруя, ему прямо в лицо.  Сомнительный бонус, если рассуждать логически, но есть в этом что-то терапевтическое.  — Ты лучше скажи мне, куда мы едем, — шипит он, подставляясь ласковой ладони. Арсений не лукавил, когда сказал, что ему нравятся летучие мыши. Оказалось, что ему в целом нравятся животные: с двойной жизнью и забитым графиком завести себе кого-то он не может, поэтому подкармливает кошек у своего дома и порой выбирается на природу, чтобы побегать за ежами и пауками.  Те крупицы информации о себе, которыми Арсений делится, Антон бережно складывает в отдельную папочку с надеждой, что оно всё не окажется бесполезным через пару месяцев.  Потому что они не целуются — и из способов связи у них только дурацкие картонки на крыше. Антон такие видел у Савины на столе, когда однажды заходил к Позу в гости посмотреть футбол — плотные, разноцветные с двух сторон, как раз для школьных уроков ИЗО. У Антона зелёно-фиолетовая, у Арсения сине-золотая. Повёрнута зеленой или синей — значит оставили новое сообщение, если забрал послание — переворачиваешь чужую.  Обмениваться записками, может быть, было романтично где-то в школьные годы, но спустя месяц такой жизни Антон хочет простой человеческой соцсети, куда можно было бы написать — и моментально получить ответ. Только всё равно он исправно переворачивает свою картонку зелёной стороной вверх и каждый день поднимается на крышу, надеясь заметить синий отблеск. Антон пока что согласен на полумеры, если это означает, что его будут ждать в назначенное время на знакомой девятиэтажке.  Арсений умиротворённо подглаживает его загривок, уместив его целиком в своих ладонях. Антон думает, что нет на самом деле ничего особенного в ночной Москве. Он рассказал Арсению о своей привычке бессонных полётов в одну из первых встреч — и с тех пор приобрел себе компанию. Из-за чего пришлось перейти исключительно на пакеты, потому что от одной мысли, что он будет кого-то пить, пока Арсений ждёт где-то в сторонке, Антону стало слишком странно.  — Я и в человеческой форме довольно симпатичный, — шипит Антон, наблюдая исподлобья за умилённо улыбающимся лицом. — Почти два метра, гладь не хочу.  — Да, ты прав, пора выдвигаться, — Арсений выпадает из своей релакс-медитации и разжимает пальцы.   — Я хочу тебя поцеловать. Насколько проще говорить слова, зная, что тебя не услышат и не придется разбираться с их последствиями. Антон знает, что это невечно. Однажды даже он устанет бояться разрушить статус кво.  Но пока Арсений взмывает в воздух, рассказывая про ограбление, которое недавно предотвратил, Антону достаточно того, что он рядом.  ** Антон нервничает. Ему всегда тревожно перед публичными выступлениями, сколько бы опыта он ни приобрёл за годы практики.   Клоунская маска давит резинкой на затылок, и Антон, удостоверившись, что в просторной гримёрке никого нет, стягивает её. Ему не слишком нравится дизайн; Заяц в своё время настоял на клоуне из Оно, потому что, если верить ему, Антон чем-то смахивает на младшего Скарсгарда. Тогда Антону было плевать, это был его первый клуб, и в нём дай бог можно было тридцать человек насчитать на танцполе. А потом он набрал аудитории — и хобби превратилось в стабильный заработок, а маска — в личный бренд.  Тяжело вздохнув, Антон обводит пальцами топорщащиеся уши своего клоунского альтер-эго.  Арсений в своей привычной уклончивой манера покивал на приглашение, сказал, что «да, конечно надо сходить» — и после этого к теме не возвращался. Как будто Антон его в кино на очередной Форсаж пригласил, а не на собственное выступление. Арсений в свою настоящую жизнь его пускать не хотел, даже фейковый инста профиль отказывался сделать для общения, потому что и это, конечно же, ненадёжно, по айпи же вычислить его телефон как раз плюнуть.  А с каждой бесплодной попыткой хоть как-то Арсения затянуть в свою, познакомить с близкими, показать, чем он вообще живёт, Антон только ощущает себя идиотом, который не может понять прямолинейный намёк.   Наверно, им лучше остаться друзьями на полставки.  Проблема в том, что Антону скучно почти со всеми людьми, а если не скучно, то ни о какой химии — той самой, от которой хочется по-глупому улыбаться чужим сообщениям и волосы причесывать по пять раз перед встречей — и речи не идёт.  Он в Арсении собрал такой джекпот, что отпустить его кажется почти кощунством. Особенно когда тот сам напропалую флиртует с ним, трогает по поводу и без и соглашается на все встречи, которые только вдвоём.  У них же может получиться. Антон в этом уверен так, как не уверен в собственном проверенном-перепроверенном сете на сегодня. Но даже в солд-аут клубе, где в полумраке и мать родную можно не признать, Арсений появиться не соизволил.  Антон дышит глубоко, успокаиваясь, отписывается друзьям, что всё шикарно, он выйдет сразу после разогрева, и тупым взглядом сверлит телефон, где сохранено под три тысячи контактов — и нет самого желанного сейчас.  Он натягивает обратно маску и в который раз радуется, что дыхание для него — функция необязательная. Под ней душно жуть как.  Сет проходит хорошо. На разогреве стоял проверенный пацан, который играет обычно ровный микс хауса и электроники: толпа не скучает, но и не выдыхается раньше основного акта.  Антон шарится взглядом по клубу, стараясь разглядеть даже дальние закутки у барной стойки. В сегодняшнем вместимость около пятиста, идеальный размер для масштабированной камерности. Но помимо знакомых лиц у сцены — Макса с Олесей, их приятелей и Куруча — Антон никого не узнаёт.  Вот поржут, конечно, потом организаторы. Они до последнего думали, что просьба добавить в гостевой список Супермена — это какой-то прикол. Антону пришлось лично проследить, чтобы его вписали. Оказалось, что зря.  Он думает даже по-быстрому сменить финальный трек, поставив что-то из своего, как делает обычно. Но у Антона был план — и ему сквозь весь нервяк выступления становится вдруг так по-человечески обидно, что он оставляет всё как есть.  Под маской всё равно не видно, как он бормочет, подпевая, «only threw this party for you, for you, for you, I was hopin’ you would come through». Арсений английский понимает, хоть и говорит с акцентом хуже его собственного. Ему бы понравилось.  Но Арсений — слегка мудила, и они даже не целуются, чтобы Антон позволял ему раз за разом делать всё только так, как он хочет. Дружба с привилегиями, где из привилегий одна возня с чужими тараканами, того не стоит.  — Суперский сет, Шаст, — щедро хвалит его Макс, почти заваливаясь на него с объятьями, когда он незаметно для толпы выходит из-за кулис уже без маски. — Финал вообще разъёб. Как точка такая, знаешь. Прям пэнч.  Устало улыбаясь, Антон кивает и стискивает его в ответных объятьях. Ему не хочется больше быть здесь, не хочется отрываться на афтепати. Но свалить сразу же было бы невежливо, в конце концов, они его пришли поддержать.  И Антон идёт на бар взять всем шотов, потому что он — в отличии от некоторых — не мудила.  — Хорошо сыграл, — слышится вкрадчивый баритон под боком, когда Антон — спасибо маме за высокий рост — наконец продирается к барной стойке.  Он косится вправо и на секунду ощущает, как всё в нём оживает ядрёным счастьем. Голубые глаза, длинные ресницы, родинки на щеке.  Разочарование, когда Антон понимает, что это просто схожего типажа мужик в тонких очках, давит так сильно, что он почти злится.  — Ага, спасибо, — брякает он, на пальцах объясняя бармену, который стоит с затычками ушах, свой заказ. — Но я вообще не просто так в маске выступаю, мне моя анонимность ценна.   Посчитав на этом разговор законченным, Антон только удивлённо косится, когда тот притирается к нему всем боком и говорит: — Мне тоже. Но некоторые вещи важнее.  Подкат такого уровня откровенности не считать невозможно. Антон почти отпихивает его от себя, но вовремя тормозит. Он не считает себя мстительным, он даже обижается в целом редко, предпочитая всё спускать на тормоза.  Но если ему сама судьба подкинула мужчину, который выглядит чуть ли не как идеальная копия нужного, то кто такой Антон, чтобы отказываться.  — Как тебя зовут? — с мгновенно смягчившимся тоном спрашивает Антон и заказывает плюс два шота.  Мужчина задумывается почти незаметно для человеческого глаза, микродвижение нахмуренных бровей, но Антон не человек, и он точно знает: сейчас ему соврут. Арсений так делает почти каждый раз, когда речь касается любых около личных деталей его жизни. Антону бы пора прекращать мерить всех людей по Арсению, но они общаются всего чуть больше месяца — и флёр зарождающейся влюблённости так просто не перебить.  — Семён, — наконец представляется мужчина с такой заразительно хулиганской улыбкой, что Антон непроизвольно улыбается в ответ.  В чём тут шутка, если назвал он самое обычное имя, Антон не понимает. Ладно бы ещё что-то очевидно выдуманное, по типу Рафаэля или Джеймса. Хотя кто знает, может, даже взрослый, солидный на вид человек в хипстерских очках считает забавным созвучие Сёма-Семя. Во всём мире, наверно, только Арсений настаивает, что сокращение Семёна — это Сеня.  — Ты же пьёшь водку? — Если ты предлагаешь, — пожимает плечами Семён.  — Значит пьёшь.  Протянув ему стопку, Антон чокается и одним глотком приканчивает шот. Смотреть ему в глаза, выдумывать какой-то тост, даже клишированное «за знакомство», сейчас не хочется.  — За твой успех, — вполне искренне говорит Семён, и Антону почти некомфортно от того, с какой внимательностью он рассматривает его лицо. — Я рад, что смог увидеть это вживую.  — В первый раз пришёл?  — Раньше меня не звали.  — Так ты не один здесь? — Антон оглядывается по сторонам, но в настолько плотной толпе трудно что-то разобрать.   Семён усмехается, зачем-то убирая пятернёй назад и так зализанные волосы.  — Ну да, я же с тобой.  Антон никогда не считал себя ханжой: в его жизни был и секс на первом свидании, и секс без свидания, и даже клубные one night stands, эхо той, что намечается сейчас. Ему комфортнее в устоявшихся отношениях с одним человеком, но это не значит, что он идейно против чего-то без обязательств, особенно когда это требует ноль усилий с его стороны.  — Я… Я занят, — против логики выдыхает Антон, надеясь, что даже в гаме столпотворения его услышат, и повторять не придётся.  Это «занят» горечью отдаётся где-то между рёбер, потому что по факту — нет. Ему хочется быть занятым, хочется с уверенностью говорить, что вот этот чудик в шортах поверх леггинсов, остановивший сошедший с рельс поезд одной рукой — его.  Но всё, что у них есть, это вечера безмолвных полётов, пара походов в кино, многочасовые разговоры обо всём под кофе и — реже — пиво, сидя на полюбившейся крыше, и одно воскресенье, когда Арсений меньше чем за минуту домчал его в виде мыши до Питера и весь день, бродя по карнизам, сочинял истории о прошлом зданий и гуляющих по улицам под ними людей.  Антон почти поцеловал его, когда они дошли до Юсуповского дворца. Это была вторая неделя их знакомства, Арсений весь день выглядел счастливее, чем когда-либо до этого, и Антону хотелось эту радость в себя впитать, разделить её ровно напополам, отдав часть своей.  Всё было так предельно просто, шло к этому с момента их встречи, Антон даже почти не трусил, потому что внутри сидела уверенность — его не пошлют. Но буквально за минуту до того, как они вышли к каналу Грибоедова, он в шутку спросил у Арсения, не жил ли он когда-то в Санкт-Петербурге. Это была подводка к комплименту на тему того, как хорошо тот ориентировался в городе, но Арсений сразу замкнулся. Так Антон понял, что попал в точку — и что он готов подождать, пока Арсений не перестанет воздвигать эмоциональные стены каждый раз, когда речь заходит о нём-реальном.   Переспать и разойтись, как корабли в открытом море, они могли и после первой встречи. Антону же хотелось чего-то настоящего и настолько долгого, насколько их хватит.  — Оу, — разочарованно тянет Семён. — Прости, я не знал. Давно?  — Месяц как.  Эта информация Семёна почему-то радует: он весь светлеет, улыбается едва заметно. Только сейчас, впервые приглядевшись к нему, Антон замечает шёлковую чёрную рубашку, расстёгнутую почти до солнечного сплетения. Выглядит в идеальной степени вызывающе, но Антон о своём ответе не жалеет.  — Ему очень повезло.  — Он слегка мудила, — зачем-то говорит Антон.  То, сколько раз ему за последние пару минут дискомфортно прилетело локтями и прочими частями тела из-за того, что они не сдвинулись от барной стойки, вдруг стоит этой «мы видимся в первый и последний раз» откровенности.  — Ну я был идеально вежлив, а занят ты всё равно им. Значит что-то он делает правильно.  — Думаешь, зря? — Антон усмехается. — Я его звал сегодня. Добавил специально для него последний трек, хотя обычно такую попсу не играю. Он не пришёл. Мог хоть за кулисами мелькнуть, если толпа смущает, но нет. Ты мне скажи, разве не мудила?  — Мудила, — кивает Семён, поджимая губы. — Абсолютный мудила. Если не пришёл.  — Я бы его заметил, — фыркает Антон, потому что одна идея того, что он с вампирским зрением мог проглядеть мужика ростом метр девяносто, просто смехотворна.  — А как он выглядит? — с неожиданным весельем спрашивает Семён, словно не хмурился секунду назад. — Я же был в толпе во время всего сета, может, видел его. Ну само собой он красивый…  Антон не сдерживает смешка.  — Он тоже в этом абсолютно уверен. Как выглядит… Типа чуть ниже меня, глаза голубые, тёмные волосы. Нос слегка приплюснутый, как у тебя. На этой мысли Антона клинит. Голова почти физически начинает болеть от невозможности нащупать, что же не так. Когда он стряхивает с себя морок, место справа уже занято какой-то девушкой в блестящем топике, пытающейся заказать водку-колу. Антон относит шоты обратно к своей компании, извиняясь за задержку, и старается выкинуть из головы странноватого Семёна.  ** Ощутимый минус того, что все планы согласовываются через бумажные записки — невозможность их скорректировать.  Сидя, свесив ноги, на карнизе крыши под широким зонтиком, Антон думает, что вот это — уже край. У него насквозь промокли джинсы, капли то и дело стучат по резиновым носам кроссовок. Картонная упаковка Короны так долго простояла под дождём, что уже вся размякла.  Он мог подождать внутри у лестницы, но Арсений сюда добирается исключительно по воздуху, и вероятность того, что, увидев пустую крышу, он не станет его искать и просто улетит, была слишком велика.  Антон устало вздыхает, открывая одну из бутылок.  Он ощущает себя как мужицкая версия той самой клишированной девушки на подоконнике с пледом и кружкой какао с маршмеллоу. Будь он драматичнее по натуре, то откинул бы в сторону зонт, чтобы дополнить печальную картину, но Антон знает, что с мокрыми волосами выглядит совсем как чмошник.  Появляется Арсений к моменту, когда Антон уже на две трети допивает своё пиво и вполне серьёзно раздумывает над тем, чтобы в одиночестве прикончить всю упаковку.  — Ты почему под дождём сидишь? — выпаливает Арсений, не здороваясь, и тянется к нему обеими руками, чтобы — что? Перенести его в сухое место? Обнять?  Не суть важно, что там планировал Арсений, потому что Антон бьёт его по ладоням — несильно, скорее обозначая удар, чем реально пытаясь сделать больно.   — Что с тобой? — Арсений зависает в воздухе перед ним у края крыши.  На нём дождевик со следами массивных когтей сбоку, волосы, выбившиеся из-под капюшона, все промокли и липнут к лицу. Даже сквозь сырость Антон чувствует слабый аромат крови.  — Ты опоздал.  — Я был занят. — Арсений выразительным взглядом косится на порванный дождевик.  — Да. Мог бы написать… Стой, нет, я забыл. Голубиная почта же не работает во время ливня.  — Антон… — укоризненно тянет Арсений, из переживающего становясь каким-то неприятно разочарованным. — Я добрался сюда как только смог.  Язвить больше не хочется. Не из-за того, что на Антона отрезвляюще подействовал этот тон недовольного учителя — это наоборот только больше раздражает. Просто Арсений стоит — чисто технически левитирует — перед ним, и впервые Антон не уверен, что рад его видеть.  — Спасибо. От души, братан, — глухо произносит Антон. — Пива будешь? Арсений захлёбывается воздухом от возмущения, так и застыв с открытым ртом.  — Ты ведёшь себя как ребёнок!  — Арс, я устал, — Антону кажется, что он чисто физически не способен сейчас разозлиться в ответ, настолько бессильным он себя ощущает. — Я для тебя как будто игрушка, которую ты достаёшь из коробки, когда тебе удобно. А когда что-то нужно мне — это уже для тебя не в приоритете.  Видимо, осознав, что дело далеко не в опоздании, Арсений и сам теряет весь запал. Он опускается на карниз рядом — и Антон безмолвно придвигается к нему, накрывая их обоих зонтиком.  Даже сейчас, разочарованный и грустный, Антон понимает, что всё-таки соврал: Арсению под боком он при любых обстоятельствах рад.  — Я там был, — выдыхает Арсений, стягивая капюшон. Запах крови становится в разы ярче. — Вчера в клубе. Пришёл ещё до разогрева.  — Пиздишь, — Антон улыбается грустно и зарывается носом в его волосы, с облегчением понимая, что кровь отдаёт кошатиной.  Не стоило так срываться. Арсений в целом драки не любит, а если уж он умудрился весь в крови испачкаться, то вечер у него точно выдался не из приятных. Он на взводе, Антон успел накрутить себя со вчерашнего — идеальный рецепт для катастрофы.  — Нет, — вдруг ерепенится Арсений, не позволяя спустить тему на тормоза. — Я правда был.  — Арс, я не злюсь. Конечно, я хотел бы тебя там видеть, очень хотел, но я всё понимаю.  — Антон, — он отстраняется и смотрит на него с непривычной серьёзностью. — Я иногда ношу рубашки.  Если и есть в мире человек, способный не засмеяться от контраста между пафосом тона и содержанием самой фразы, то это не Антон. Потому что Антон почти падает с крыши, сложившись пополам от смеха. Арсений его ловит за шкирку и возвращает на место, но выглядит он при этом так угрюмо, что Антон не уверен, поймает ли он его в следующий раз.  — Я тебя поздравляю? — отдышавшись, предлагает Антон.  — И очки.  — Это какая-то ролевая игра? Ты — строгий старший коллега, а я — раздолбай-младший? Арсений… У тебя, кстати, есть отчество?  Обычно на все вопросы о личном Арсений либо отшучивается, либо врёт так очевидно, что сразу понятно — эту тему стоит забыть. Антон даже слегка жалеет, что потерялся в приколах и не уследил за языком, потому что натыкаться на эту стеклянную стену ему каждый раз неприятно.  — Сергеевич, — неожиданно спокойно говорит Арсений.  — Правда?  — Клянусь. Я знаю, что тебе кажется, что я с тобой ничем не делюсь. Но это не так. Я стараюсь. Может, не так расторопно, как тебе бы хотелось, но… Теперь ты знаком и с Арсением, который, ну, реально Арсений.  Видимо, заметив недоумение на чужом лице, Арсений усмехается и поясняет: — В качестве последнего моего вранья на эту тему тебе он представился как Семён.  Воспоминания вчерашнего вечера каскадом обрушиваются на Антона, который изначально не особо вникал, о чём вообще говорил с чересчур похожим на Арсения незнакомцем.  Кажется, тот упоминал, что его пригласили. И что ему понравился сет Антона.  — Ты не мудила, — растроганно шепчет Антон, потому что вот эту часть он помнит особенно чётко. Кто ж знал, что жаловался на Арсения он самому Арсению. — Совсем не мудила.  — Был бы, если бы не пришёл, — Арсений спокойно улыбается и кладёт голову ему на плечо, притираясь макушкой к шее.  С их разницей в росте они в этом плане совпадают, как детальки лего. Антону безумно хочется его стиснуть в объятьях, но он боится, что даже сверхчеловек может не пережить подобной силы — и вместо этого ласково целует мокрые волосы у виска.  — Всё дело в очках?  — Угу, — бормочет Арсений. — Очень удобная в моей ситуации вещица, но на переносицу жуть давит. Не понимаю, как люди так постоянно ходят.  — Значит ракетный залп прямо в грудь тебе норм, а очки — тут уже пиздец, мамочки, уберите, — пискляво передразнивает его Антон.  — Ты не знаешь сколько весят волшебные очки!  — Дашь померять? — тут же подкидывается Антон, потому что можно десятилетиями быть вампиром — и всё равно, когда речь заходит о магии, ощущать себя как дитё в канун нового года.  — Нет, — безапелляционным тоном отрезает Арсений.  Антон, всё ещё слишком счастливый, чтобы обижаться, молча прижимается губами к чужой макушке. Потому что это ему можно и, судя по прерывистому вдоху Арсения, очень даже приветствуется.  — Не со мной, — уже мягче уточняет Арсений. — Это… вымораживает иногда. Смотреть на знакомого человека — и в упор его не узнавать. — Хорошо, Арс. Никаких очков.  Под мерное накрапывание стихающего дождя всё происходящее кажется почти нереальным, эфемерным. Наверно, и хорошо, что джинсы по-прежнему мерзко облипают ноги. В вымышленной утопии не было бы места мокрой джинсе.  И оглушающе громкому даже на расстоянии грохоту, от которого Антон непроизвольно дёргаётся, цепной реакцией стряхивая со своего плеча Арсения. Он хочет было извиниться, но в этот момент замечает источник шума.  Издалека виднеются клубы дыма, поднимающиеся над многоквартирными домами тихого жилого района.  — Пиздец, блять, — вырывается из Антона, который за всю свою долгую жизнь впервые вживую видит взрыв такого масштаба.  Вечерняя тишь заполняется встревоженным шёпотом людей на улице, сиренами пожарных машин и гудящим где-то в отдалении вертолётом.  Когда Антон переводит взгляд на Арсения, различив обострённым слухом шуршание его дождевика, он уже замер в воздухе перед крышей — сосредоточенный, нахмуренный, мыслями уже на месте происшествия.  Но вместо быстрого «извини, мне пора», которое Антон слышал не раз, Арсений вдруг выпадает из «супер» образа, оборачиваясь к нему с сожалеющим выражением лица.  — Мы не договорили, — обещает он, стягивая порванную куртку. Антон, сжав зонтик подмышкой, складывает её возле себя на карнизе, лишь бы чем-то занять свои руки, потому что неожиданная искренность бьёт ему со всей силы под дых. Раньше было проще: Арсений эмоционально будто бы и вовсе не вовлекался, не ждал реакции Антона, когда его звал долг, потому что ему надо, он улетел, и если кого-то что-то не устраивает, то ну и можно на этом закончить. А теперь Арсений рвётся буквально в самое пекло, но тормозит на полушаге — и Антон не знает, что сказать. Перед ним как на ладони пугающая реальность: дым, крики, тянущийся в воздухе запах гари. Кто в своём уме с «да, конечно» отпустит туда небезразличного им человека?  Арсений наклоняется, бережно положив ладони на щёки Антона, и задирает его голову вверх. У него, несмотря на промозглую погоду, руки почти обжигающе тёплые.  — Антон, со мной всё будет в порядке, — чуть ли не по слогам проговаривает Арсений. — Посмотри на меня. Я не волнуюсь, мне не страшно. От его уверенного взгляда Антон и сам ощущает, как тревога сходит на нет. Арсений прав: он и в куда более серьёзных передрягах бывал, выходя из них без единой царапины. — Я подожду тебя здесь. — Я так только об этом и буду думать. — Арсений качает головой, хмурясь.  — А я по-твоему как себя каждый раз чувствую? Я никуда не тороплюсь. Хоть полночи там провозись, у меня телефон с собой есть, найду чем себя занять.  Аргументов у Арсения не остаётся, и он молча кивает.  Его лицо так близко, что Антон может рассмотреть каждую мимическую морщинку, едва намечающуюся щетину, блеск в серо-голубых от темноты глазах, стекающие с волос капли дождя.  Антону хочется его поцеловать, но это точно не то место и не то время, поэтому он просто прикасается лбом к его, замирая так на мучительно долгое мгновенье.  — Я вернусь как только смогу, — шепчет Арсений.  — Я знаю.  Антон не уверен, хорошо это или плохо, что со скоростью Арсения он даже не способен проводить его взглядом. Раз — и место перед ним пустует, оставив из напоминаний только резкий порыв ветра.  Он достаёт из-за спины новую бутылку Короны и открывает соцсети, уже ломящиеся от видео горящей новостройки. Вблизи это выглядит куда страшнее, но Антон усилием воли отгоняет от себя пессимистичные варианты развития событий.  Арсений практически неуязвим, если не окунуть его в чан с рыбой. Он справится. Антону нужно лишь немного подождать. ** То, что что-то идёт не так, становится понятно спустя полчаса. По возможности всех жителей и прохожих при помощи Арсения эвакуировали, освещают происходящее в основном профессиональные репортёры с высоты полёта вертолёта и отчаянные смельчаки, подобравшиеся на расстояние видимости взрыва. Спасательно-огнетушительная миссия превращается в физическое противостояние, когда Арсений заходит в полыхающий дом — и вылетает из него, проломив собой стену от силы удара. Антон раза три пересматривает видео; фокус кадра дрожит от дыма, но даже так видно горящую на Арсении одежду и угрожающе приближающуюся высокую фигуру в маске, которую Арсений отшвыривает обратно в здание, вылетая из кадра.  Антон почти срывается с места — в конец концов, не маленький мальчик и даже не человек, дышать ему не нужно, сможет помочь. Но прежде чем волнение за чужую жизнь перевешивает в нём всё остальное, соцсети взрываются словами, чей смысл Антон не понимает.  Это абсурд, враньё. Череп, скелет, коса.  Антон пялится на слово «погиб» так долго, что не замечает, как зонтик падает с крыши, выскользнув из его разжавшейся ладони. Нажать на заполнившие ленту видео у него не хватает сил. Он не готов к тому, что может увидеть. Не готов столкнуться лицом к лицу с реальностью произошедшего, с тем, как обрывисто может жизнь обернуться сущим кошмаром. Эхо собственных страхов, которые теперь кажутся орущей интуицией, сдавливают грудную клетку стальными тисками.  Антон утыкается лицом в мокрые от пота ладони и едва давит судорожный всхлип. Почему-то среди всех вязких, горьких мыслей, скапливающихся влагой в уголках глаз, больше всех жжётся самая неважная в контексте событий: ну какой же он идиот.  Надо было поцеловать.