Одинокий и малый кенотаф

      Душная камера с потускневшими простынями на кровати, железная дверь с маленьким оконцем – единственный источник света, – крики по ту сторону комнатушки, пропитанной спертым после сна воздухом, холодный пол, чья неуютность – последнее, что еще удерживает на рассыпающихся берегах реальности. Воспаленная боль в глазах – то ли от слез, то ли от жалких попыток не спать, – ощущаемое не своим тело, ноющие синяки от падений и неловких столкновений с малочисленными предметами мебели, пощипывание кожицы около отгрызанных ногтей и привычно бешеный стук сердца, за которым следуют скрежет проржавевшего глазка и тяжелое дыхание. Знакомый раздраженный вздох и сильный хлопок. Под кроватью невыносимо жарко. Пахнет потом. Нечем дышать. И очень, очень страшно. Он не ушел. Он все еще стоит там, за дверью, выжидая, обманывая – ему не нравится, когда не спят, не нравится, когда сопротивляются.       Влажные руки дрожат уже не так сильно, но пальцы начинают ныть от крепкого, отчаянного сжимания того одинокого, что помогает еще держаться, помогает еще надеяться. Потрепанная кукла нежно касается руки своей наклоненной головой и в колючести ее волос ему чудится что-то ласковое. Он подарил ему ее. Но Он не знает, кто она такая.       Приглушенный скрип ботинок нарушает безмолвную борьбу, что повторяется из раза в раз, заканчиваясь тем же – надзиратель уходит ни с чем, но это не значит, что он не вернется.        « – Что ты видишь в своих кошмарах? – Спустя минуты слышится едва различимый вздох, после чего голос взрослого становится тяжелее. – Рауль , мне нужно, чтобы ты ответил, в противном случае я не смогу тебе помочь.       Его улыбка пустая – такой на него часто смотрят взрослые, напоминая, что он остался совсем один и именно поэтому, вероятно, “мучается дьявольскими снамиˮ. – Полагаю, в прошлый раз мы начали не с того, – продолжает врач, наблюдая за ним страшным взглядом. Так обычно смотрят кошки, когда затаились в кустах и ждут, чтобы выпрыгнуть на птицу. Мужчина тянется рукой к столику, и его немигающие глаза лишь на миг дают желанную передышку – тело затекло от напряжения, в любой момент готовое к побегу. – Вот, – на широкой, желтоватой ладони круглая конфета в обертке. К ней не тянутся. Он медленно убирает руку, будто давая шанс передумать. – Что ж, ты в самом деле ешь слишком мало… – бормочет, помечая что-то неприятно скрипящей ручкой в блокноте. Чужие темные глаза, густые и непроницаемые, как железо его «палаты», вновь поднимаются к нему. – Медсестры отмечают, что ты довольно… насторожен по отношению к другим детям и не идешь с ними на контакт. Ранее твои… воспитатели сообщали об этом же. Кажется, тебе довольно сложно завести друзей, Рауль?       Уже не впервые произнесенное имя начинает раздражать. Его произносят не так, его изворачивают и мучают так же, как и всех доставленных сюда. Хочется огрызнуться, поправить, громко прокричать так, как называли родители, как звали!..       Вниз, нужно смотреть вниз дальше – на хищника никогда нельзя смотреть прямо. Особенно на того, что умеет усыплять. – У меня есть решение, пускай и временное, – шорох какой-то замедленный, и любопытство и страх торопят узнать наперед, что ему хотят предложить. «Никогда не гляди ему в глаза. Никогда. Не гляди. Ему. В глаза» – зубы стиснуты, воспаленные ранки на пальцах начинают саднить из-за сжатых кулаков. – Посмотри, а? Какая красавица, – перед опущенными глазами возникает тряпичная кукла. Она кажется такой крошечной на огромной ладони, такой беззащитной и хрупкой. У нее рыжие хвостики, круглые темные пуговицы-глазки, зеленый комбинезон. Что-то в ней почти сразу начинает нравиться, и руки сами тянутся к…       … Игрушка резко исчезает и оказывается рядом с лицом взрослого. Он улыбается, стекла его очков туманно-мутные. Это ловушка! – Гипнотизер добился своего, и чужой взгляд замирает, едва ли не дрожит от умело расставленного капкана. – Я знал, что она тебе понравится. Я отдам ее тебе, но ты должен поспать. Не пора ли прекратить эту детскую борьбу с усталостью, Рауль? Если будешь так мало спать, так и останешься маленьким и слабым.       Что-то за спиной доктора начинает завораживающе плавно раскачиваться из стороны в сторону. Вправо и влево. Вправо и влево. Веки опускаются, тяжелеют, словно плащ под сильным ливнем, пока вкрадчивое гудение уговаривает его сдаться… В комнате запахло чем-то густым, пригвождающим к мягкому широкому креслу массивным одеялом. Мужской голос становился все тише… – Тебе будет очень сладко спаться, особенно с твоим новым другом, – куклу неаккуратно потрясли, и психиатр, казалось, слегка удивился тому, как легко и беспомощно заходила ходуном ее головка. Это махонькое создание не издало ни звука, но наблюдать за его мучениями было невыносимо. Тонкая рука потянулась вперед, хотя его все безжалостнее затягивало куда-то назад. – О? А ты довольно настойчив. – Фигура доктора стала увеличиваться, возвышаясь, как недосягаемая гора, но размывалась выпущенным кем-то маревом. Где же она? Где эта несчастная кукла? – Держи-держи, но хорошо запомни то, что увидишь в своем кошмаре, Рауль.       Желанное сокровище сунули ему под нос. Неожиданно повеяло чем-то свежим, будто травой после дождя или мятой. Успокаивающий аромат. Ослабевающими руками он прижал игрушку к груди. – Я знаю, что ты – очень наблюдательный мальчик, поэтому я рассчитываю на тебя.       Спать... нельзя!..       

… спать… нельзя…

      

…спать… не-…»

      

***

      Каждый раз он просыпался в новом месте, и это было даже более пугающим, чем все остальное – никогда не было известно, что ожидает, когда ты откроешь глаза. Или кто.       Иногда ему везло и его встречало пустое, заброшенное место, где приходилось пробираться почти наощупь, прислушиваясь к любому шороху, слепо щурясь в темноту, и то и дело ускорять шаг, прячась за какими-то обломками. Он называл это место «Нигде» или же более непонятным «Небытие», и никогда ничего не рассказывал о нем, предпочитая только спрашивать и спрашивать, и спрашивать.       Все здесь было жутко увеличенным в размерах, как в сказках о великанах – слишком громадные стулья и столы, уходящие ввысь двери и дверные ручки, мощные шкафы и полки. Поиск выхода выматывал быстро и беспощадно из-за постоянных подъемов, прыжков, перебежек. Порой было слишком холодно, отчего немели пальцы, или жарко, когда руки и ноги потели, и это только усложняло его испуганный побег. Почти везде пахло чем-то протухшим, жирные слои пыли и песка напоминали сугробы, и из-за них дышать становилось еще труднее. Несмотря на это, было редким счастьем очнуться там, где ты мог просто идти вперед, ведь останавливаться было нельзя. Никогда нельзя было останавливаться. Задержка чуть дольше положенного приманивала их – жителей Нигде.       И каждый из них хотел его сожрать.       Особенно ясно он понял это в тот момент, когда вместо высохшего пустынного безмолвия его встретил громкий чавкающий звук. Слишком близкий к нему.       Второго гостя каменной пещеры, чьи своды даже не удавалось разглядеть, выдал льющийся откуда-то сверху свет. Высокое, худощавое нечто с вытянутыми серыми руками и ногами и с выпирающим, несоразмерно большим животом сидело на корточках перед чем-то, что с удовольствием обгладывало, едва ли не хрюкая от удовольствия. Его обвисшая кожа напоминала свечу, что медленно таяла в промерзшей комнате, темные редкие волосы на полулысой, точно наполовину съеденной кем-то, макушке скрывали лицо. Стоял невыносимый запах – дурной, вязкий, тошнотворный.       А затем что-то сбоку от него упало.       Раздался испуганный, почти плачущий звук. Существо остановило свои ужасающие шевеления и медленно подняло голову. Привлеченное неожиданным шумом, оно отвернулось слегка направо, и даже части его жуткого лица хватило, чтобы сердце замерло от страха. Плавно втянув воздух, чудовище вдруг хихикнуло, оскалилось острыми, тонкими, как иглы, зубами, а затем закатило глаза, шевеля в разные стороны опустевшими белками.       Какое-то движение оторвало от наблюдения за мерзким монстром, и тогда он увидел бледную, заплаканную девочку. Ее глаза были пугающе расширены от ужаса, рот скорчился и дергался. Обе ее щеки отметили царапины и что-то темное, что не удавалось распознать. Безумный взгляд приковывал к себе, не позволяя сдвинуться с места. – Помогите!..       Существо ринулось к ней, царапая вездесущие камни, и поначалу он дернулся на помощь, но свод пещеры стал осыпаться все яростнее!.. Пришлось отвлечься, чтобы сообразить, как добраться до незнакомки и уцелеть самому, однако чудовище оказалось быстрее него. Оно тут же схватило девочку – раздался полувскрик. Затем хруст. И снова то самое чавканье.       От услышанного задрожали зубы – он прикрыл рот ладонями, чтобы хоть как-то приглушить этот стук, что мерещился ему слишком заметным для этого монстра. Пятясь назад на корточках, он пытался убраться подальше, едва ли веря в успешное нахождение выхода. Выступы камней рассекали кожу коленей, локтей, щек, несколько раз он врезался и ударялся головой, пока разворачивался, но показанное правило запомнилось ему отчетливо – долго стоять нельзя.       Наткнувшись пальцами на шероховатые от полопавшейся краски металлические прутья, он не поверил. Обшарив находку руками, он не поверил снова. Откуда в пещере могла возникнуть решетка? Он медленно надавил на нее вперед – она не поддалась. Тогда он попробовал приподнять ее и лишь теперь это сработало. Оглянувшись назад, он увидел, что пугающее существо подозрительно водит носом, будто что-то почуяв. Он замер, стараясь не шевелиться, но все еще сжимал стальные прутья. Боясь разглядывать чудовище слишком пристально, он отвел глаза и… наткнулся на маленькую голову. Без тела.       Головка с двумя лохматыми косичками была усыпана глубокими порезами. Зрачки закатились, рот неестественно вытянулся. На щеках кое-где виднелось что-то красное и… белое. Кажется… это были зубы.       Паника охватила его в тот же миг, и он потянул дверцу на себя, откидываясь всем телом. Скрип оглушил, но даже сквозь него он услышал зловещее хихиканье. Больше тянуть нельзя! Чужое приближение ощущалось все отчетливее, когда дурацкая, проржавевшая решетка, наконец, открылась, сразу же захлопнувшись за ним, а сам он кубарем пролетел вперед. Голова закружилась, заболела шея, но он попытался проползти дальше, чтобы его точно не достали. Что-то грузно врезалось за его спиной в металл, заверещало, заскреблось, судя по всему раздвигая железные пруты. Мерзкое страшилище подбиралось все ближе и ближе к нему, пока он, крича от ужаса, полз вперед-вперед-вперед, пока…       … пока не наткнулся на камень. Большой, высокий и абсолютно точно не сдвигаемый с места.       Дальше бежать было некуда.       Острые когти пробороздили сухую землю совсем рядом с его босой ногой. Желтые и плотные, все в земле. Огромные руки щупали круглые стены лениво, без спешки, а эхо мерзкого хихиканья между тем нагоняло свою жертву все торопливее.       Он закричал.       И лишь тогда ему позволили проснуться.       

***

      Доктор Отто приходил в восторг от его рассказов, и награждал кучей цветных конфет, на что всегда получал отказ. Казалось, Он все чаще пребывал в благодушном настроении – его лицо подобрело, улыбка стала чуть мягче и уже не так пугала, как до этого, и потому Он даже не сердился. Жизненный опыт подсказывал, что именно в такие моменты, когда взрослые настолько довольны, у них можно что-нибудь попросить. Делать это нужно осторожно – как тогда, когда крадешься от тех самых монстров из Небытия. – Карандаши и бумага? – удивились без раздражения и запрятанной угрозы. Последовало веселое хмыканье, когда психиатр задумчиво продолжил: – Ты смелее прочих, хотя такая мелочь мне вовсе не в тягость – ты заслужил.       Как и было обещано ранее, куклу у него не отобрали, хотя то, как Он на нее смотрел, ему не нравилось. Именно так смотрят на то, что в скором времени собираются украсть или сломать. Он знает об этом не понаслышке.       Приятно пахнущая игрушка пряталась от любых глаз тщательнее, чем любые с трудом добытые вещицы, и хотя ее необычный аромат действовал на него как-то странно, именно этот запах возвращал его в те дни, когда ему жилось хорошо и спокойно. Он назвал ее Элоун , потому что она была такая же одинокая, как и он сам. Себя же он представил ей как Лоу , потому что именно так его когда-то звал отец, шутливо коверкая настоящее имя.       Получив свое, он все настойчивее и упрямее стал избегать Гипнотизера и прятаться от него. Тот навещал его почти каждый день, то ласково уговаривая пообщаться, то рассерженно угрожая отобрать все, что успел ему дать, но Лоу стоял на своем, не желая больше отправляться в мир кошмаров, который почему-то так привлекал Отто.       Нахождение новоприобретенной подруги рядом с ним придавало ему сил для борьбы, и апатия, что так долго владела мальчиком, стала отступать. Он изрисовывал бумагу с двух сторон, и сюжет его рисунков постепенно с размытых воспоминаний об увиденном в прошлом стал сводиться к мечте, к цели, что захватывала его все неистовее. – Это место – не наш дом, Элоун, – убеждал он свою приятельницу, старательно раскрашивая крышу нарисованного здания. – Вот увидишь – когда мы отсюда выберемся, ты поймешь, о чем я говорю.       Игрушка никогда не отвечала ему, но всегда внимательно слушала. Она была единственной, кто ничего от него не ждал и ничего не заставлял делать против воли, и именно поэтому он дорожил ей больше, чем дорожит потрепанной куклой обычный ребенок.       Ведь куклой она для него никогда не была.       

***

      Тело чувствовалось тяжелым, на груди будто бы лежал увесистый пес, не позволяя пошевелиться. Дышалось с трудом, и странное онемение блуждало то в руках, то в ногах, то в голове и животе. Мальчик начал волноваться, все яснее осознавая, что не может управлять своим телом – не может моргнуть, не может перевернуться, не может ничего. – Кажется, у тебя сонный паралич, – раздался знакомый голос откуда-то издалека, заставляя похолодеть от страха. Как доктор Отто вошел сюда? Давно? Часто он заходит, когда не удается справиться с желанием заснуть? – Уверен, что ты сейчас находишься в полном ужасе.       Со стороны двери послышался странно узнаваемый скрежет. И затем то самое мерзкое хихиканье, что он когда-то услышал, впервые встретившись с пугающей стороной Нигде. Лоу попытался отползти вбок, чтобы избежать встречи с отвратительным чудовищем, чей образ до сих пор не мог забыть, но издевательский голос вновь напомнил ему:       – Похоже, ты дрожишь. Полагаю, стараешься убежать от… кого-то. – Смешок словно стал сигналом для еще одного монстра, что свесился с потолка, широко раскрывая рот, и пугающе скалясь. Его он тоже помнит – он помнит каждого из них.       На него смотрели отовсюду, чужое дыханье бродило около него. Кто-то стоял в углу, кто-то у стены, кто-то скребся сверху или за дверью, а кто-то – даже затаился под кроватью. Маленькая темница наполнялась чудовищами чересчур стремительно, пока страх вдавливал мальчика в матрас жестче, больнее, все сильнее и неумолимее, точно тогда, когда обломок каменной плиты упал на него сверху, чудом не раздавив, но который сделал его сиротой .       Сквозь грохот в ушах и задушенные хрипы – жалкие попытки закричать, – до него донеслось мычание, напевали какую-то мелодию. Похожая на ту, которой убаюкивают малюток, она вплеталась в творящийся ужас, делая оживший кошмар еще более реальным. Что-то замельтешило перед глазами, когда холодный голос психиатра впился в истерзанный гомоном слух:       – Пора отправиться в твой самый длинный дурной сон, Рауль. Боюсь, ты даже можешь немного забыть себя, пока будешь путешествовать по нему. Но ничего, – на веки опустилась чужая рука. Монстры, как по команде, потянулись к нему со всех сторон, впиваясь когтями, зубами в кожу, дергая каждый на себя, – я отправлюсь туда вместе с тобой. Монстры, как по команде, потянулись к нему со всех сторон, впиваясь когтями, зубами в кожу, деря каждый на себя.       В этот раз он даже не смог закричать.