Одинокий и малый кенотаф

      Им никогда не позволялось долго засиживаться в комнатах: медсестры и медбратья с серыми, пусто улыбающимися лицами, другие врачи, беспрекословно подчиняющиеся доктору Отто, регулярно выводили всех на прогулку, порой даже против воли. Детей кормили хорошо – лучше, чем у него в приюте , но после еды всегда хотелось спать, и потому наедаться стало забытой роскошью. – Для хорошего сна нужно почаще дышать свежим воздухом, – неустанно повторял Он, смотря на них сквозь стекла своих узких очков все так же жутко.       Лоу был одним из первых, кто начал что-то замечать, подозревать, сомневаться. Одним из тех, кто научился не доверять, а наблюдать. Но большинство заключенных здесь были обычными детьми, которые слепо следовали за любым приятным на вид взрослым, часто капризничая и плача, когда чего-то не получали. Он старался держаться от других чуть поодаль, ни с кем не пытаясь заговорить, –больше ни с кем, – однако часто становился невольным слушателем обрывков чужих разговоров, и многое узнавал через них. Так, он понял, что о Небытие знают практически все находящиеся здесь.       К нему все относились по-разному: кто-то боялся и мечтал никогда туда не возвращаться, кто-то боялся, но в целом, не так уж страшился возвращения в него, кто-то избегал любых разговоров и упоминаний о пережитом там. Что касается его самого, то он пока не успел сформировать о нем что-то кроме «слишком страшно» и «крайне опасно». Нигде оказалось ужасно реальным для выдумки и чересчур жутким для обычного кошмара...       Раньше, когда он еще жил в приюте для сирот , он попадал в какое-то темное место, где ему постоянно приходилось убегать и прятаться, но никто не воспринимал это всерьез – воспитательницы списывали все на "чертовщину" и "бесов", что овладели им после случившейся катастрофы, и именно поэтому, как ему думается, отправили сюда на «лечение». Его рассказам никто не верил, только Отто относился к ним со всей серьезностью. Поначалу это воодушевило, как и многих других детей, что очень долгое время не были услышанными… « – Это все ненастоящее, – неуверенно бубнил полный мальчик, который постоянно шмыгал носом. – Мама говорит, что все кошмары – просто выдумка и шутка нашего мозга, которому нужно что-то нам показать, прежде чем удалить из нашей памяти. Или это рассказывал папа?.. – Конечно, Барри. Я верю тебе, – утешали его. – Расскажи поподробнее – что ты видел?» « – Я не придумываю! Я правда видела их, понимаете! Этих маленьких гномиков в смешных колпачках, что явно им велики! Они очень пугливы и шустро убегают и прячутся, но совершенно безобидны! – Хорошо, Кэтти. Что же случилось дальше?»       …но постепенно Отто стал все больше их пугать. – Доктор вчера разозлился на меня, когда я рассказал ему о своем кошмаре. Он сказал, что я обманываю его и не говорю всей правды, но я рассказал ему все-все-все! – Он все время требует подробностей, и эти беседы с Ним длятся часами! Он не слушает меня, даже когда я говорю, что устал…       В детях крепла неуверенность, подозрительность и страх, они переставали доверять взрослому, который из раза в раз обещал им помочь. Единственному, что предлагал свою помощь, не отмахиваясь от их правды, как все остальные. Однако кто бы смог их спасти? Связь с внешним миром была здесь до того ничтожной и хлипкой, что надеяться на скорое вызволение перестало получаться, и постепенно каждого охватил новый страх – никогда отсюда не выбраться. Те немногие, у кого еще выходило поддерживать общение с родителями или близкими, признавались, что боятся не меньше тех, кому некого было ждать.       Паника все нарастала и это неизбежно привело к то и дело вспыхивающим спорам и стычкам. – Вы несете какой-то бред! – кричал темноволосый мальчик крепкого телосложения – Лоу предположил, что тот активно занимался чем-то вроде футбола или баскетбола. Его крик коснулся всех детей на игровой площадке, цепляя за горло на крючок, и от того всем стало еще больше не по себе. – Мои родители привезли меня сюда для избавления от глупых кошмаров и совсем скоро заберут меня отсюда!       В собравшейся толпе пронесся гулкий шепот – каждый успокаивал друг друга, как мог, дети заулыбались, осмелели, и уже готовы были наброситься на плаксу-зачинщика, который озвучил то, что зрело в них уже давно, если бы не веселый, скорее насмешливый напев: – Вы разве еще не поняли? – все обернулись к заговорившему с теми самыми взглядами, которая предвещает ярость и жестокость большинства. Многие выглядели неуверенными и смущенными, но были и те, кто угрожающе двинулся в сторону мальчика, расслабленно сидящего на спинке лавочки. Тот лишь шире заулыбался на такую провокацию, и неожиданно из-под его верхней губы в передних зубах показалась щербинка. – Все здесь – отказники. За вами не вернутся.       Тот самый мальчишка-спортсмен с гневным кличем побежал вперед, увлекая за собой часть толпы, и Лоу с тревогой проследил, как дерзкий спорщик умчался, надеясь, что тому достанется совсем немного. Ночью он обдумывал брошенные незнакомцем слова, поражаясь, насколько они совпадали с его собственными выводами. Это не приносило утешения и радости, ведь наверняка так и было – никто за ними не придет.       И сбежать отсюда ни у кого не выйдет.       

***

      Этот мальчик, видимо, привыкший огребать за свои слова, был первым, к кому Лоу почувствовал симпатию. То ли его впечатлила храбрость, с которой тот рискнул высказаться, то ли это и вовсе не имело никакой причины, но его глаза то и дело пытались отыскать дерзкого хулигана, к которому он все же не рисковал подходить ближе, чтобы убедиться, сходятся ли их мнения на еще какой-нибудь счет.       Заговорили они как-то случайно и совершенно не о том, что действительно стоило обсуждать в их положении. Оба прощупывали друг друга, осторожно, то и дело отслеживая реакцию, точно прицеливаясь, и никогда не показывались остальным вдвоем – любые объединения привлекали внимание, которого оба по возможности старались избегать. Взаимное недоверие утолщалось, и, как бы чудоковато это ни звучало, именно это помогло им расслабиться в компании друг друга.       – Меня зовут Эндрю, – лениво, будто бы нехотя признались ему спустя пару недель настороженного «общения». – Но я предпочитаю, чтобы меня звали Эн, – он вдруг хмыкнул, едва ли не рассмеявшись, и продолжил рассматривать листву деревьев по ту сторону изгороди. – Знаешь, от слова «nihil» – «ничего». Всемогущее, непобедимое «Ничего»… Самое то, чтобы сопротивляться такому месту, как Нигде, а? – заметив чужой удивленный взгляд, мальчишка все-таки рассмеялся в своей манере – громко, почти чересчур – за подобный смех взрослые обычно ругают. – Да расслабься – я вычитал это в какой-то умной книжке. Мало кто из остальной мелкотни понимает, что это значит, оттого еще веселее с каким дурацким, но восхищенным лицом они на тебя смотрят.       Эн был старше – ненамного, но это все же ощущалось. Он был то непривычно заботлив, то резко становился отчужденным и молчаливым, и все смотрел на каменную стену – гладкую, ровную и выбеленную. Недосягаемую для них и непреодолимую, какие бы варианты ты не испробовал. Вечно напоминающую, что им придется возвращаться в Нигде, питающееся их страхами и заключающее их в ловушки, что повторялись, повторялись и повторялись. Лоу никак не мог привыкнуть к участившимся ночным видениям, в которых постоянно мелькали полуразрушенные здания, обвалы, несдвигаемая груда холодных булыжников, через которые не удавалось протолкнуться , а вот Эндрю побывал в Небытие достаточно, чтобы вспоминать о проведенном там времени со смехом и издевками над снующими по ту сторону монстрами: – Запомни, малышня – никогда не оставайся на одном месте дольше двадцати-тридцати вдохов, иначе тебя сожрут, – делился он в моменты небывалой болтливости и искренности. – Если видишь кого-то с яркими глазами – почаще прячься в тени всякого мусора, потому что они, как лампы, излучают свет. Который тебя испепелит, – подросток загоготал, увидев, как его приятель неприязненно скорчился от прозвучавшего уточнения. – Если у кого-то глаз нет – значит, они очень хорошо слышат, поэтому надо передвигаться, как мышка. Кто там еще водится?.. Ох, да – не дай боже ты попадешься Учительнице – как же она верещит! Страшная, как смерть, а ее шея – сущий ужас, она бесконечная!       Они никогда не признавались о том, как им было на самом деле страшно, никогда не упоминали, какой кошмар видели в несчастливую ночь, когда провалились в дурной сон, никогда не касались жизни до появления в Исследовательском институте Гипнотизера, что все называли просто «лечебницей». Все это мелькало между ними вскользь оброненными обрывками, просачивающимися сквозь установленные ими обоими щиты. Напрямую говорить было нельзя – здешняя примета и закон: не говори о кошмаре, если не хочешь его призвать. Они и без того приходили по ночам, не прекращая.       Робко переплетающиеся узы превращались в буйки посреди бушующей воды – спасти они, конечно, не могли, но давали надежду, передышку и возможность поискать выход самому. Тайные места и закутки становились секретными базами, где обсуждались последние происшествия в лечебнице, где шепотом искрил смех, что, словно ограниченный запас кислорода, помогал не задохнуться. Дни окрашивались утешением, оно отвлекало, оно обманывало, из-за него наивно не возникало даже мысли о том, что что-то может пойти не так.       Плохо стало тогда, когда Эн начал пропадать чаще, на целые дни. Его вечно испачканное в земле лицо, – последствие неизменных побегов от других, – впитывало в себя нечто серое, словно он все-таки нечаянно наелся здешнего песка. Он стал сутулиться еще заметнее, одежда висела на нем почти комично, как на неподходящей вешалке, а глаза с красных от недосыпа превратились в почти прозрачные сонные. Лоу ни в чем не признавались, и тогда он еще не знал, что происходит с его приятелем, не знал, как себя вести.       В один из вечеров перед отбоем, после очередного богатого застолья, коим пытались соблазнить их медработники, Эн неожиданно приобнял Лоу за плечи и, мечтательно-устало уставившись на ненавистную им стену и манящие его деревья за оградой, хрипло произнес: – Знаешь, мелюзга, я научу тебя еще кое-чему. Это будет что-то, что ты будешь вспоминать, восхищаясь тем, насколько я велик и мудр. Мудрый Эн, Всезнающее Ничего, – принялся он дурачиться, за что тут же получил легкий тычок в бок. На этот раз чужой смех был каким-то бесцветным, не искрящим, как это бывало обыкновенно, и это беспокоило. Что-то уже происходило, уже случилось, вылезло, как монстр из Небытия, что уже находится рядом с тобой, но выжидает, пока ты в панике блуждаешь по округе. – Ладно-ладно, ты, как всегда, нетерпеливый ученик, который не ценит своего учителя, я понял. Так вот, мой глупый… ауч, ладно, умный, очень умный подопечный… – он резко наклонился к его уху и непривычно серьезно посоветовал: – Никогда не бери у Отто сладости. Никогда. Если он настаивает – бери, но никогда не ешь, понял? – младший ребенок испуганно кивнул. – Если съешь – будешь спать очень, очень долго.       Тем вечером погода щедро дарила им тепло, на небе плыл розово-сиреневый закат, красивый, мягкий и успокаивающий, как море. Лоу еще помнил, что когда-то в такие вечера плавал в теплой соленой воде, качаясь на волнах, пока родители не очень строго зазывали его обратно. Он любил не слушаться сразу, прекрасно зная, что отец вот-вот отправиться за ним и они устроят водный бой, затягивая возвращение домой еще ненадолго. Мама в этом время наблюдала за ним и пыталась выманить его любимыми вафлями со сладким кремом, и это почти всегда срабатывало.       Ветер принес ему легкий, цветочный запах, и темноволосый мальчик, поддавшись некоему особенному настроению, спонтанно поделился этим своим воспоминанием с другом. Эндрю слушал его очень внимательно, не перебивая, и Лоу даже показалось, что они находятся совсем не здесь, а на берегу знакомого ему пляжа, где нет никого вокруг. Наверху мелькнул чернильный силуэт птицы – под опустившимися ресницами это была прожорливая чайка. Пальцы запутались в коротком ворсе редкой травы – золотой, теплый песок возник под веками, утешая переливами мелкой крошки по коже. Резко вскрикнули дети, вновь что-то не поделив, и пришлось зажмуриться, воображая шелк безопасной тишины.       Стоит лишь вообразить себе желаемое, и оно оживает наслаивавшимся на действительность витражным облаком, проявляя в ней то, что обычно прячется от прямого взгляда. – Пойдем, – неожиданно осторожно прошептал Эн. – Уже почти отбой.       Прощаясь на уходящей вверх и вниз лестнице – они жили на разных этажах, – мальчики впервые улыбнулись друг другу открыто – без всяких прикрытий в виде неловких и подначивающих шуток. Молча, немного несмело, безо всякой ненужной мишуры из слов и объяснений. У них появился общий секрет – доверие, – редкое сокровище для подобного места. – Держи, мелюзга, – Лоу слегка пошатнулся, когда по рукам мощно шлепнули и оставили браслет с гладкими красно-синими бусинами. – Это чтобы тебе было не так страшно прятаться от Охотника с его ружьем, я ведь знаю, что ты – трусишка. – Мальчик рассмеялся, резко опуская глаза вниз, когда Лоу мстительно наступил ему на потрепанный ботинок. – Хорош, мелкий – такой худющий, а лапа, как у медведя уже! Считай, подарок – за твой рассказ о море и вафлях, – он пожал плечами, спрятав ладони в карманах грязных штанов. – Никогда его не видел, но мне понравилось, как ты его описывал. У тебя богатое воображение и хорошая память, раз ты из ничего смог сотворить такую яркую картинку. Давай, не очень кричи там во сне, ха-ха-ха!       Лоу с осторожностью прижал браслет к груди, все еще растерянный из-за столь непредвиденного жеста щедрости. Эндрю целый день ходил каким-то странным: с самого утра им владело мрачное, недружелюбное настроение; в обед он уже был слегка рассеян и задумчив, да так, что чуть не выпил суп, который всегда отказывался есть; вечером же он будто бы проснулся и вернулся сюда, в реальность, но оставался гораздо тише привычного. – Эй, Лоу! – мальчик заторможенно обернулся – Эн впервые позвал его по имени, которым он ему представился изначально. – Знаешь, порой кошмар дает нам больше свободы, чем неживое и настоящее Здесь. – Заметив, как младший приятель нахмурился, Эн ухмыльнулся и показал ему язык: – Может когда-нибудь мы еще и увидим твое море, а?       

***

      На завтрак Эндрю не пришел, и Лоу припрятал для него несколько булочек и яблок, чтобы тот протянул до обеда. Однако сегодня, видимо, был тот самый день, когда его друга снова запрятали в кабинете Гипнотизера и не выпускали. Это был уже четвертый раз на этой неделе – тревожно часто для негласных правил, установленных Им.       Другие дети тоже заметили, что главного смутьяна сегодня не видно, и на ужине, когда взрослые обращали на них меньше всего внимания, активно шептались о том, что могло с ним произойти. – Да забрали его и все, – раздраженно вставил кто-то. – Первый он, что ли, кого рано утром или ночью родственники увезли.       У Лоу неприятно похолодело на сердце – дети действительно пропадали, и им объясняли их внезапное исчезновение именно так. Они лишь вскользь коснулись этой темы с Эн, но оба мальчика были уверены – никто ни за кем не возвращался, дети просто исчезали. « – Они либо смогли убежать, либо, – что более вероятно, – их поймали и… В общем, теперь они точно никуда не убегут, – предположил как-то маленький хохмач. У его компаньона имелись не менее мрачные идеи насчет случившегося».       Его друг не появился ни на следующий день, ни через два, ни через неделю. Взрослые демонстрировали полное спокойствие, будто бы еще один их подопечный действительно просто уехал, и на храбрые, но редкие вопросы о том, куда же делся Эндрю, отвечали с приклеенной улыбкой: – Его забрали. Он отправился домой. Все хорошо.       И лишь Лоу знал, что ни дома, ни семьи у Эндрю не осталось. Ровно как и проверенного плана, как сбежать из возведенной вокруг них тюрьмы.       

***

      

Никогда не оставайся на одном месте дольше двадцати-тридцати вдохов…

– Что ты видишь в своем кошмаре, Рауль ?       

…иначе тебя сожрут.

– Видишь, пока еще я пытаюсь разговаривать с тобой по-хорошему, ведь я помню, что ты не любишь ни один из находящихся здесь аппаратов. – Блик на стеклах докторских очков странно заледенел, делая их совсем непроницаемыми. Отто наклонил голову ниже, смотря удушливыми, маленькими глазами прямо на него.       

Если видишь кого-то с яркими глазами – почаще прячься в тени всякого мусора…

– Рауль. Я жду.       

…потому что их свет тебя испепелит.

– Ты вынуждаешь ме-… – Там было очень темно. И пусто, – мальчик нервно облизнул губы. Он выразительно поднял брови и наклонился корпусом вперед, слегка утратив свой угрожающе-предупреждающий вид. Но этого еще было мало, чтобы отвлечь чудовище. – Там было много песка и… И пустых ящиков. Я… Я просто шел, стараясь найти выход.       Психиатр очень любил подолгу молчать, когда они оставались вдвоем. Как тот монстр, что очень хорошо слышал даже малейший шорох, он вынюхивал крупицы страха, высасывая их бездушной, вязкой тишиной, которую распускал, как паутину. Отто ждал, обдумывал, давал возможность заслужить поощрение самому, но Лоу больше не говорил. – Ты видел Паромщика, Рауль? Ты ведь помнишь, как он должен выглядеть?       Мальчик скрестил ноги – украшение из багрово-синих бусин под штаниной коснулось задней части голени. Стало чуточку легче собраться, хотя ладони уже начинали болеть из-за вдавленных в кожу отросших ногтей. – Нет. Нет, я не видел его. Там никого не было. Сегодня никого.       Послышался расстроенный вздох, и ребенок сжался еще сильнее. Мужчина медленно поднялся с кресла, озадаченно походив туда-сюда, а после двинулся куда-то за его спину, и Лоу судорожно принялся бегать глазами, ища возможное спасение. Он знал – его не ждет что-то хорошее. – Ты ведь знаешь – мне особенно трудно пытаться помочь тебе, когда твои кошмары так пусты и бессодержательны, – раздался щелчок включаемого датчика, и мальчик вздрогнул одновременно с этим звуком. – Я не раз говорил тебе, что нужно найти в себе смелость сражаться со своими страхами напрямую, не боясь посмотреть им прямо в лицо, – отражение в зеркале на стене подсказало ему, что шлем с мигающей лампочкой сняли с подставки . Раздались тяжелые шаги позади. Лоу закрыл глаза с дрожащими губами. – Если ты будешь прятаться от них, ты так и будешь только убегать.        « – А есть кто-то страшнее Учительницы? – Ха, ты мне дерзишь! – мальчик довольно захохотал, а после щелкнул языком: – Моя школа, а! Ха-а… Страшнее Учительницы, говоришь?.. – усмешка на чужих губах превратилась в оскал, почти как у диких, разъяренных псов. – Есть, мелюзга, конечно, есть. Только он живет не в Небытие, – Эн повернулся к нему и прищурился. – С теми, кто живет там – можно бороться. А с этим – нет… – он устало выдохнул. – С этим никак не поборешься…».              На голову аккуратно опустили что-то тяжелое и пахнущее проводами и резиной. Что-то сбоку запищало, когда по плечам грузно хлопнули мужские руки. – Тебе нужно перестать просто прятаться, Рауль.       В нос ударила знакомая густая и сладкая отрава. Веки опускались все медленнее, и обжигающее чувство беспомощности лишь сильнее придавливало к креслу. В глазах запекло, и что-то влажное быстро пробежало куда-то к шее. – И я тебе в этом помогу.       

***

– … Здесь появилось несколько новичков, – темноволосый мальчик с короткими дредами лежал на кровати, болтая ногами. На одной из них мелькали слегка выцветшие жемчужины хранимого украшения. В детской руке активно трясся зеленый карандаш, пока маленький художник дополнял свой рисунок новыми красками. – Ничего особенного – такие же напуганные, как и остальные. Одна девочка, кажется, Рут – она появилась тут несколько месяцев назад, – называет это место голубятней. Честно говоря, я не особо вслушивался, но, кажется, мы все напоминаем ей голубей: нас привозят из ниоткуда, оставляют здесь, а после посылают в Небытие, как посланников, от которых требуют хороших вестей.       В комнате, отталкиваясь от мощных, укрепленных стен, шорох бумаги и тающий от напора грифель служили успокаивающим фоном, что заполнял короткие минуты безмолвия. Юный рассказчик был всецело поглощен своим ответственным занятием, ничуть не смущаясь затянувшейся паузы.       Вдруг раздался приглушенный, едва ли слышный хмык: – Это… довольно любопытно. Хотя в ней явно еще плещется надежда, раз уж у нее возникли такие светлые ассоциации.       Мальчик еще пару раз провел карандашом по листку, жирно выделяя чей-то контур, а после придирчиво расправил случайно возникшие вмятины. – Недавно она пропала. Как и все остальные до этого.       Темные глаза тщательно проследили сотворенную картину, прежде чем поднялись на спокойно сидящего ребенка напротив него. Несмотря на серовато-черные стекла пилотских очков, Лоу знал, что внимательно смотрят именно на него. – Готово. – Чужая фигура обеспокоенно придвинулась к нему, пытаясь заглянуть в лицо. Рыжие хвостики забавно колыхнулись, когда обтянутая летным шлемом головка наклонилась набок. – Я в порядке, – губы мальчика пересохли, он явно нервничал. Маленькая рука коснулась его кулака, и он выдохнул: – Думаю, нам лучше поторопиться и скорее уснуть.       Его компаньон послушно кивнул, укладываясь рядом на слишком большой для двух детей кровати. Лоу сложил карту, убрал ее за ворот футболки, и откинулся назад, неуверенно протягивая руку, которую тут же мягко обхватили. – Тебе… необязательно идти со мной, если ты не хочешь, – вдруг сказал он, хмурясь и поворачивая голову в сторону друга. Второй ребенок повернулся набок и покачал головой:        – Куда пойдешь ты – туда пойду и я. Мне незачем оставаться здесь, если ты уйдешь.       Лицо темноволосого ребенка разгладилось. Он крепче сжал бледную ладошку, которая ощущалась совсем легкой, тонкой, почти воздушной. – Тогда я буду защищать тебя. И я обещаю, что отведу тебя домой.       Нежная улыбка напротив окончательно успокоила мальчика, и он проглотил сразу две розовые конфеты. Именно сейчас они были нужны ему для крепкого-крепкого сна. – Встретимся в Нигде, Элоун. – Встретимся в Нигде, Лоу, – прошелестел ему мягкий голосок девочки.       Дрема быстро учуяла засыпающих детей, что специально не спали всю прошлую ночь, дабы приманить ее наверняка. Вряд ли она знала, что угодила в столь коварную ловушку.       Перед глазами возникла фигура Эн, что весело помахал рукой, подзывая к себе, затем фигура скромно переминающейся с ноги на ногу Рут. Многие дети пропадали из своих комнат, поглощенные неизвестной пустотой или кем-то более осязаемым, но главным было одно – они выбирались за пределы этих стен...        « – Элоун. – Мм?        – Кажется, я знаю, как нам выбраться отсюда».        …ведь порой кошмар дает нам больше свободы, чем неживое и настоящее Здесь.