Формула свободы

***

Имя «Даня» прижилось как-то само собой. Не «Матвей» — идеальный сын и отличник, а просто «Даня». Более простое, уличное, свое. Глеб первый его так назвал, и теперь так звали его все. Подработку нашел Андрей. Его отец действительно взял Даню подсобником на стройку. Работа была тяжелой — таскать мешки с сухой смесью, убирать мусор, подавать инструменты. После первого дня у него болело все тело, а руки были стерты в кровь. Но вечером, получая в ладонь несколько сотен рублей, он чувствовал не боль, а странную, дикую гордость. Эти деньги были его. Заработанные его потом, а не выданные за «правильное» поведение. Учеба давалась тяжелее. Без репетиторов приходилось вгрызаться в материал самому, по ночам, после смены, при свете настольной лампы в комнате Глеба. Он спал по 4-5 часов, пил дешевый растворимый кофе литрами и чувствовал, как его знаменитая память и ясность ума затуманиваются от усталости. Он больше не был лучшим. На истории он впервые за все время получил четверку. Учительница смотрела на него с сожалением. А он смотрел на четверку и думал: «Зато я сам». С Глебом они... сблизились. Это было странное сближение. Не через романтику, а через быт. Через немытую посуду в раковине, через очередь в ванную по утрам, через совместные походы в дешевый супермаркет, где они рассчитывали каждую копейку. Глеб, оказывается, умел готовить. Нечто съедобное из макарон, тушенки и залежавшихся овощей. Даня научился мыть полы и стирать в старой машинке, которая прыгала по всей ванной. По вечерам, валясь с ног от усталости, они могли молча сидеть на диване, курить у открытого окна и слушать музыку, которую ставил Глеб — какую-то мрачноватую, гитарную, незнакомую Дане. Иногда Глеб рассказывал о своих вечно absent родителях, о своем одиночестве. Даня молчал. Ему нечего было рассказать. Его жизнь до «побега» была как белый лист, испещренный чужими почерками. Как-то раз Глеб принес домой бутылку дешевого вина. —На, — протянул он Дане стакан. — С сегодняшнего дня ты официально не маминкин сынок. Ты — падший ангел. Даня выпил. Вино было кислым и противным, но оно согрело изнутри и притупило остроту реальности. Они выпили всю бутылку, и Глеб, разговорчивый и немного сентиментальный пьяный, рассказал, что впервые заметил его еще в девятом классе. —Ты всегда такой... отполированный был. Как картинка из журнала. И до безумия несчастный. Я думал, ты просто зануда. А оказалось... — он качнулся и ткнул пальцем в его грудь, — ...оказалось, ты просто в такой же жопе, как и все. Просто в позолоченной. Компания Глеба — Лиза, Андрей, Сергей — стала и его компанией. Они тусовались в той же пустой квартире. Сидели на полу, потому что стульев не хватало, слушали музыку, играли в карты. Даня научился их видеть. Не как «разгильдяев», а как людей. Лиза, оказывается, мечтала стать визажистом и тайком от родителей копила на курсы. Сергей, тихоня, выкладывал в сеть свои комиксы и у него была небольшая, но преданная аудитория. Андрей, после гибели брата, просто боялся оставаться один и потому всегда был в центре шумной толпы. Они не осуждали его. Не жалели. Они просто приняли его в свой круг. Иногда Лиза приносила ему свои конспекты — «На, ботаник, проверь, а то я ничего не поняла». Андрей делился с ним бутербродами. Сергей нарисовал его карикатуру — уставший, с синяками под глазами, но с гитарой в руках. Подпись: «Бывший отличник Даня. На стройке жизни.» Однажды пятницей они все собрались у Глеба. Пиво, чипсы, громкая музыка. Даня сидел в углу, смотрел на них — на их смех, на их споры, на их простую, бесхитростную близость. И вдруг его осенило. Свобода — это не отсутствие правил. Не возможность делать что вздумается. Свобода — это право на свой собственный провал. На свою боль. На свои ошибки. Это усталость после рабочего дня, когда ты сам заработал на свой ужин. Это четверка по истории, которую ты получил без помощи репетитора. Это друзья, которые принимают тебя не за оценки, а за то, что ты помог им разобрать сложную тему или просто выслушал их ночью. Это право быть несчастным по-своему. И быть счастливым — тоже по-своему. Он посмотрел на Глеба. Тот спорил с Лизой о какой-то группе, размахивая руками, его лицо было живым и одухотворенным. И Даня понял, что та свобода, которой он так завидовал, была не в Глебе. Она была в нем самом. Ему просто понадобилось потерять все, чтобы наконец найти ее. Он встал, подошел к Глебу, перебив его спор. —Пойдем, — сказал он. — Пройдемся. Глеб удивленно поднял бровь, но кивнул. Они вышли на улицу. Был прохладный вечер. Они шли молча, их плечи иногда соприкасались. — Спасибо, — тихо сказал Даня. —Опять? — Глеб хмыкнул. — За что на этот раз? —За то, что не пытался меня починить. Глеб остановился и посмотрел на него. В свете фонаря его лицо казалось серьезным. —Ты не сломан, Даня. Ты просто... начал жить. Поздно, блять, но начал. Даня глубоко вдохнул ночной воздух. Он пах выхлопными газами, осенней сыростью и свободой. Горькой, трудной, но настоящей. И он был готов платить за нее любую цену.