Формула свободы

***

Командировка родителей Глеба свалилась на них как манна небесная. Неожиданно, без предупреждения, вечером в пятницу раздался звонок, потом короткий разговор, сборы, и вот они уже с чемоданами стоят в дверях. — Продукты купили, — сказала мать Глеба, оглядывая квартиру взглядом надзирателя. — Ведите себя прилично. Учёбу не забрасывать. — Её взгляд на секунду задержался на Дане, словно напоминая о всех неозвученных угрозах. Отец молча кивнул, и они вышли. Дверь закрылась. Первые секунды в квартире стояла гробовая тишина. Они оба стояли, прислушиваясь к затихающим шагам в подъезде, не веря своему счастью. А потом Глеб медленно повернулся, и на его лице расцвела та самая, дикая, беззубая ухмылка, которую Даня не видел целую вечность. — Ну что, Золушка, — растянул он. — Баловни судьбы снова одни. И словно плотина прорвалась. Неловкость, напряженность, месяцы вынужденной сдержанности — всё это смыло одним мгновением. Глеб рванулся к нему, не для объятий, а с каким-то животным, игривым рыком, схватил за плечи и стал трясти. — Слышишь, Дань? Тишина! Никаких допросов с пристрастием! Никаких взглядов исподтишка! Даня отбивался, смеясь, и этот смех был таким же освобождающим, как и всё остальное. Они были как два щенка, выпущенные на волю после долгой жизни в клетке. Первый вечер был похож на самый настоящий бунт. Глеб нашел припрятанную бутылку виски, они заказали две огромные пиццы, включили музыку на полную катушку — не ту мрачную гитарную музыку Глеба, а какой-то бессмысленный, веселый электронный трек. Они ели пиццу прямо с коробки, сидя на полу в гостиной, смеялись над чем-то дурацким и просто наслаждались шумом, который они создавали сами, без оглядки на чьё-либо неодобрение. Позже, когда пицца была съедена, а музыка приглушена, они лежали на расстеленных на полу спальниках, смотрели в потолок и разговаривали. Говорили обо всём. О том, как Даня чуть не упал с лесов на стройке. О том, как Глебу нахамила учительница по литературе. О будущем. О том, куда они поедут, когда закончат школу. — Я в Питер, — сказал Глеб, глядя в потолок. — Буду там в подвале жить, рисовать граффити на заборах и играть в какой-нибудь помойной группе. Или не буду. Но я уеду. — Я с тобой, — тихо сказал Даня, не думая. Глеб перевернулся на бок и посмотрел на него. В полумраке его глаза блестели. —Серьёзно? А твоя медицина? Твои... — он махнул рукой в сторону окна, туда, где был дом родителей Дани. — Нахуй медицину, — впервые в жизни Даня сказал это вслух, и слова не показались ему кощунственными. Они были просто... правдой. — Я буду делать что-то другое. Что-то своё. Глеб смотрел на него с странным, нежным удивлением. —Смотри-ка... Мой пай-мальчик окончательно испортился. Он протянул руку и провел пальцами по его щеке. Прикосновение было простым и бесхитростным, но от него по всему телу Дани пробежали мурашки. Месяцы запретов сделали это простое прикосновение взрывным. Даня поймал его руку и прижал к своей груди. Он чувствовал, как бешено колотится его сердце. —Я не испортился, — прошептал он. — Я просто проснулся. Больше они не говорили. Слова стали ненужны. Они снова были просто двумя мальчишками в пустой квартире, с дождем за окном и всей вселенной возможностей перед ними. Никаких условий. Никаких запретов. Только они, тишина и долгожданная, выстраданная свобода быть собой.