Формула свободы

***

Последний звонок прозвенел для них не торжественным маршем, а тихим, почти будничным щелчком. Не было белых бантов и трогательных слез. Была лишь тяжелая усталость и сосредоточенная серьезность на лицах выпускников, стоявших на пороге главного испытания. Даня и Глеб стояли немного в стороне от шумной толпы, фотографирующейся с учителями. Они уже простились с школой — не зданием, а состоянием. Их мысли были там, впереди, за горизонтом из экзаменационных бланков. — Ну что, женатики, — обернулась к ним Лиза, сверкая уже подведенными для праздника глазами. — Готовы покорять Питер? — Готовы, — коротко кивнул Глеб, и его рука на мгновение легла на пояс Дани, скрытая от посторонних глаз. Это был их последний, прощальный жест в этих стенах. ЕГЭ стали для них не кошмаром, а работой. Той самой рутиной, к которой они привыкли за последние полтора года. Даня решал задачи с таким же сосредоточенным спокойствием, с каким монтировал гипсокартон. Глеб, корпя над заданиями, чувствовал ту же собранность, что и при работе с заказчиком. Они шли на экзамены не как на эшафот, а как на последнюю смену перед долгожданным отпуском. Результаты пришли жарким июльским днем. Они сидели в своей пустой квартире — родители Глеба должны были вернуться только через неделю — и молча смотрели на экраны ноутбуков. Даня: 94 по физике, 98 по математике, 96 по русскому. Суммарно — больше, чем нужно для бюджета в любом приличном техническом вузе. Глеб: 78 по русскому, 65 по математике (для него это была фантастика) и, самое главное, блестяще сданный творческий конкурс в питерскую Академию Художеств. Рекомендация от школы и победа в конкурсе портфолио сделали свое дело. В комнате повисла тишина, густая и звенящая. Они перевели взгляд друг на друга. И тогда Глеб медленно, как в замедленной съемке, поднялся с пола, подошел к Дане, сидевшему на диване, и опустился перед ним на колени. Он не сказал ни слова. Просто обхватил его за ноги и прижался лбом к его коленям. Плечи его вздрагивали. Даня опустил руку на его стриженую голову. Его пальцы дрожали. Он смотрел в окно на яркое летнее солнце и не мог поверить. Всё. Всё позади. Все унижения, вся боль, все ночи за учебниками и смены на стройке. Они это сделали. Через несколько дней они поехали подавать документы. В Питер. На автобусе, самом дешевом рейсе, ночном. Сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели в темное окно. Не спали. Просто молчали, слушая стук колес, уносящих их к новой жизни. Подача документов прошла как в тумане. Длинные коридоры, столы с бумагами, серьезные лица приемной комиссии. Когда они вышли на набережную Невы, уже под вечер, Глеб вдруг схватил Дани за руку и потащил его к воде. — Смотри, — он указал на широкую, серую гладь реки, на купол Исаакия, на ажурные мосты. — Это теперь наш город, Дань. Наш. Даня смотрел не на город. Он смотрел на Глеба — на его сияющее, ошалелое от счастья лицо, на его глаза, в которых отражался весь Питер. И понимал, что ради этого взгляда он прошел бы через всё заново. Через скандалы, через нищету, через отречение семьи. — Да, — просто сказал он. — Наш. Обратно они ехали тем же ночным автобусом, но чувствовали себя иначе. Они были не двумя беглецами, а первооткрывателями, вернувшимися с картой заветной земли в руках. У них в карманах лежали копии поданных заявлений. В телефонах — фотографии их будущих альма-матер. А в груди — непоколебимая уверенность, что с 1 сентября их жизнь начнется сначала. В городе у моря, в городе свободы, в городе, который они завоевали сами. Ценой пота, крови и своей первой, самой настоящей любви.