Сказка о Серийских огнях

      Сознание вернулось к нему не вспышкой, а медленным, мучительным подъёмом со дна глубокого, вязкого колодца. Сначала начали возвращаться звуки. Ровное, механическое бип-бип-бип, отстукивавшее время в его груди, но не бывшее его сердцем. Шипение воздуха, глухие шаги по линолеуму где-то вдали и запах. Абсолютно стерильный, химически чистый запах антисептика, отбеливателя и чего-то пластикового, нового. Это был не запах лазарета в Аш-Шафе, где под хлоркой всегда сквозили ноты пыли, пота и сушёных трав, это был запах пустоты.       Тиан попытался открыть глаза, веки были тяжёлыми, как свинцовые ставни. Когда ему удалось приподнять их, мир предстал в размытых, слишком ярких пятнах. Белый потолок, бледно-зелёная стена. Рядом серая стойка с прозрачными мешками, из которых по трубкам что-то капало. Одна трубка вела к его руке, закреплённой лейкопластырем, другая, более толстая, уходила под простыню куда-то в область ключицы. Он почувствовал её присутствие, холодный инородный зонд под кожей.       Когда Тиан попробовал пошевелиться, в тот же миг острая, жгучая боль пронзила правый бок. Память нахлынула обрывками, не в хронологическом порядке, а хаотичными, яркими вспышками. Вот искрящиеся глаза боевика за баффом, рукоять ножа, торчащая из его собственного тела, ледяная пустота в глазах Пхупхи, когда тот резал горло, тёплые капли крови на лице, крик Лейлы и гудящая на полу рация... «Приходи...» — его собственный шёпот отозвался эхом в черепе. Паника, тупая и липкая, поползла из желудка к горлу. Где он? Жив ли кто-то? Где Пхупха? «ЖИВО!» – эхо команды заставило его дёрнуться и боль в боку вспыхнула с новой силой. Он застонал, и звук вышел хриплым, чужим. — Эй, ты с нами? — мужской голос, спокойный, с мягким американским акцентом. В поле зрения появилось лицо, молодое, чистое, в очках. Медбрат что-то проверял на мониторе над кроватью. — Не дёргайся, хорошо? У тебя центральный катетер и дренаж, ты в полевом госпитале «Альфа». Операция прошла успешно, повреждения внутренних органов минимальны. Ты в безопасности.       Безопасность. Это слово повисло в стерильном воздухе абсурдом. Тиан попытался сглотнуть, но горло было пересохшим. — Вода...       Медбрат поднёс к его губам гибкую трубочку. Прохладная жидкость оказалась такой невыразительной, что он чуть не поперхнулся. Это была не вода из колодца с привкусом железа и не чай Лейлы. — Сколько... — он не закончил. — Четыре дня, — ответил медбрат, как будто читал его мысли. — Ты был под седацией, сейчас мы снижаем дозу. Дыши ровно. У тебя в анамнезе трансплантат, так что мы держим тебя под наблюдением. Кардиолог уже заглядывал, с сердцем, кажется, всё в порядке, учитывая обстоятельства.       Сердце, чужое сердце, оно всё ещё билось где-то внутри, подчиняясь ритму монитора, не его. Тиан опустил взгляд на свою грудь. Из-под больничного халата торчали белые электроды, прилепленные к коже, на запястье был пластиковый браслет с непонятными надписями. Он ощутил себя не человеком, а медицинским случаем, номером, объектом для наблюдения.       Тиан повернул голову, движение далось с трудом, и увидел через стеклянную стену палаты коридор. Мимо прошли двое в камуфляже, но без оружия, разговаривая о чём-то своём, где-то тихо играло радио. Здесь не пахло войной, здесь пахло системой. Мощной, безличной, американской системой, которая подобрала его с поля боя, как подбирают сломанную технику для ремонта. И где-то там, за тысячу километров этой стерильной пустоты, осталась комната с земляным полом, тёплая лужа крови и гул помех из разбитой рации. Остался капитан, который сказал: «Я тебя вытащу». И он вытащил, только ценой чего?       Слёзы, горячие и бессильные, выступили на глазах и покатились по вискам в подушку. Он не пытался их сдержать, здесь, в этой капсуле искусственного покоя, не было никого, перед кем нужно было храбриться. Не было Нама с его едкими шутками, не было Пхупхи с его испепеляющим взглядом. Была только тихая, всепоглощающая тоска по тому аду, который почему-то стал единственным местом, где он смог почувствовать себя живым и полезным. И вина, тяжёлая, как свинец, вина за мёртвого старика, за раненого араба с горящими глазами, за то, что он выжил, когда другие нет.       Он лежал и слушал бип-бип-бип, пытаясь заставить его звучать в ритме другого сердца, того, что стучало, приглушённо, под рёбрами капитана, когда тот нёс его по пылавшей деревне. Но здесь не было того ритма, здесь был только обратный отсчёт к чему-то неизвестному. К возвращению в мир, который теперь казался ему самым чужим местом на свете.       И тут он вспомнил про кольцо! Его, должно быть, сняли в госпитале вместе с одеждой. Паника, острая и иррациональная, кольнула его. Он сорвался с кровати и начал лихорадочно шарить по тумбочке, по карманам сложенной на ней одежды. И нашёл его, в кармане грязных штанов, свой холодный серебряный ободок. Он взял его, сжал в кулаке так, что металл впился в ладонь, а потом, дрожащими от слабости пальцами, надел на безымянный палец правой руки. Он почувствовал его вес, вес обещания. Вес последней нити, связывавшей его с человеком, который отдал ему последнее, что у него осталось от дома. Тиан сжал руку в кулак, почувствовав, как металл упирается в соседние пальцы. Это было не украшение, а метка, напоминание.       А потом дни в полевом госпитале слились в одно белое, безвременное пятно. Тиан научился различать смену дежурств по шагам, быстрые и лёгкие были у дневных медсестёр, устало шаркающие у ночных. Кардиолог, сухой пожилой мужчина с руками, похожими на приборы, приходил каждый день, изучал графики на мониторе, прослушивал его стетоскопом и неизменно хмыкал: — Орган держится, удивительно, стресс колоссальный. Вам нужен покой, абсолютный покой.       Тиан смотрел в потолок и видел не белую плитку, а каменную кладку колодца. Да, он чувствовал покой. Это была тяжёлая, мёртвая тишина, которая наступала после взрыва, к такой тишине он теперь был привычен.       Его отключили от катетера, сняли дренаж. Шов на боку был аккуратный, фиолетовый и зудящий. Каждый раз, глядя на него, Тиан чувствовал не боль, а призрачное давление чужой руки на рукоять ножа. Он начал медленно, как старик, ходить по палате, держась за стойку с капельницей. Ноги дрожали, будто после долгого голода, но не физического, а душевного. Его кормили безвкусным пюре и желе, а он голодал по горькому кофе Нама и пресным лепёшкам Лейлы.       На седьмой день дверь открылась без стука, но в палату вошёл не врач и не медсестра. В проёме стоял доктор Нам. Он выглядел так, будто его пропустили через мясорубку и собрали обратно, но кое-что перепутали. Его обычно ироничные глаза были впавшими и усталыми, на щеке красовался синяк, а форменная рубашка была смята и, казалось, в пятнах, которые уже не отстирывались. В руках он сжимал потрёпанный рюкзак Тиана. — Ну что, герой, — голос его был хриплым, но в нём проглядывала знакомая, потрёпанная жизнь. — Лежишь, блеванец королевский.       Тиан не смог ответить, комок встал в горле такой огромный, что перекрыл дыхание. Он просто смотрел, боясь, что если моргнёт, видение исчезнет. Нам вошёл, швырнул рюкзак на стул и сел на краешек кровати, отчего пружины жалобно взвизгнули. Он окинул Тиана профессиональным, быстрым взглядом, кивнул на шов, парень приподнял футболку, продемонстрировал свежую рану. — Красиво зашили, не в моём стиле, конечно. Я бы тебе такой шрам оставил, чтобы девушки бы ахали, — он попытался ухмыльнуться, но улыбка не вышла, превратившись в гримасу. — Пи Нам... Все...       Доктор вздохнул, потянулся за сигаретой, вспомнил, где находится и раздражённо потер переносицу. — По-разному. Лагеря больше нет, эвакуировали за сорок восемь часов. Всё, что могли вывезли, остальное приказали сжечь. Стандартная процедура, когда точку сливают.       Сливают. Слово звучало так же стерильно и бесчеловечно, как окружающая обстановка. — Солдаты?       Нам молчал слишком долго. — Ранг не выжил. Погиб в первые минуты, на КПП. Йод жив, отделался контузией. Половина ребят ранены, но живы, они уже в Катаре, на долечивании.       Тиан закрыл глаза. Образ весёлого, надоедливого Ранга с лопатой врезался в сознание. Ещё один призрак, который теперь будет бродить в его личном аду. — Лейла? — спросил он уже почти шёпотом, боясь услышать ответ. — Жива, — Нам выдохнул, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на облегчение. — Её и ещё с десяток женщин с детьми, кто согласился, вывезли на грузовиках в лагерь для перемещённых лиц под Хасеке. Без гарантий, но там хоть еда и палатки есть. Больше для них мы ничего сделать не могли.       Тиан кивнул и прикрыл глаза. Это была крошечная, хрупкая победа в море поражения. — А... капитан?       Вопрос повис в воздухе. Нам откашлялся, его пальцы нервно постучали по колену. — Его не наказали, если ты об этом. Формально, он отбил атаку и спас, что можно было спасти. Но... — Нам посмотрел куда-то в сторону, за окно, где яркое солнце беспощадно освещало пустынный плац. — Его отстранили от командования. Отправили в тыл в Катар, на обязательный дебрифинг и психологическую оценку. После такого... это стандартно. Он там сейчас.       «После такого». После того, как он в одиночку, как первобытный зверь, разорвал троих в замкнутом пространстве. После того, как он нёс его, истекающего кровью, через горящую деревню. Тиан представил его в какой-то чистой, белой комнате, рассказывающего психологу о своих чувствах. Картина была настолько абсурдной, что его передёрнуло. — Он... как он? — тихо спросил Тиан.       Нам метнул на него быстрый, пронзительный взгляд. В нём была странная смесь понимания, досады и чего-то, похожего на жалость. — Он – камень. Молчит, говорит только по делу. Я видел его перед отлётом. Он... не совсем там, понимаешь? Как будто часть его так и осталась где-то там, — Нам помолчал. — Он спрашивал о тебе, каждый день пока я был там. «Жив? Очнулся?». Больше ничего.       Тиан сжал простыню в кулаках. Материя была гладкой, холодной, чужой. Нам кивнул на рюкзак. — Ладно, хватит тягомотины. Держи, твои пожитки.       Вещи, которые казались артефактами из другой жизни. — А это... — Доктор заколебался, потом достал из внутреннего кармана куртки листок, пожелтевший и мятый по краям. Фотография, та самая, с Тауфан и Пхупхой. — Пху велел отдать, сказал: «Ему нужнее».       Тиан взял фотографию дрожащими пальцами, края её были заломлены. Он не смотрел на неё, просто прижал к груди, к месту, где под рёбрами билось чужое сердце. — Спасибо, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Не за что, — Нам грубо отозвался, поднимаясь. — Меня самого отсюда скоро вышвырнут, контракт разорвали. «Не справился с психологической обстановкой среди местных». Идиоты. — Он засунул руки в карманы, постоял, глядя на Тиана. — Ты... держись, ладно? Не вешай нос. Ты, чёрт возьми, больше сделал, чем от тебя кто-либо ждал, помни это.       Он развернулся, чтобы уйти, но Тиан внезапно вытянул руку, схватив его за рукав. — Пи Нам... Подожди.       Он отпустил его, потянулся к своему рюкзаку, открыл его и вытащил свой пузаты, потрёпанный блокнот и лихорадочно раскрыл его на чистой странице. Его рука дрожала, буквы получались корявыми, детскими. Он вырвал лист, сложил его пополам и сунул Наму. — Передай ему, пожалуйста.       Нам взял листок, не глядя, сунул в тот же карман, откуда достал фотографию. Он кивнул, один раз, коротко и резко. — Передам.       И ушёл, не оглядываясь, оставив после себя запах пыли, лекарств и невысказанной тоски. И Тиан остался один, в одной руке фотография, в другой блокнот. Он смотрел на эти немые свидетельства своей другой жизни и чувствовал, как белая, стерильная стена госпитальной палаты медленно, но неотвратимо начинает давить на него, грозя раздавить последние остатки того, кем он стал там, в аду. Он прижал фотографию ко лбу и закрыл глаза, пытаясь услышать сквозь монотонный бип-бип-бип монитора другой звук, тяжёлое, ровное дыхание человека, который пообещал его вытащить. И который, несмотря ни на что, своё обещание сдержал.       Самолёт садился в Суварнабхуми ночью. Тиан смотрел в иллюминатор на огни Бангкока, растекавшиеся до самого горизонта. Роскошный, неспящий мегаполис, который он когда-то ненавидел за его показной блеск. Теперь он казался ему огромной, фантастически сложной инженерной системой, лишённой души. Каждый огонёк был лампочкой в схеме, а не жизнью, в отличии от того, где в сирийской тьме, одинокий огонёк в руинах значил всё. Здесь их были миллионы, и вместе они не значили ничего.       Его встретила делегация. Личный помощник отца в безупречном костюме, два человека из министерства с каменными лицами и врач с медицинским чемоданчиком. Формальности, дипломатический инцидент был улажен тихо и эффективно. Сын министра, пострадавший в зоне конфликта по собственному недосмотру (именно такая версия была спущена в СМИ), возвращался домой для дальнейшего лечения. Ни слова о пересаженном сердце, о волонтёрстве, о колодце с трупом, всё было аккуратно упаковано в безликие папки.       Его везли на чёрном седане с тонированными стёклами. Тиан сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как его собственное отражение, бледное, с тёмными кругами под глазами, накладывалось на мелькавшие огни рекламных билбордов. Он был призраком, возвращающимся в мир живых и не знал, как здесь дышать.       Особняк семьи Сопадитсакул предстал перед ним как крепость, с высокими белыми стенами, изысканной подсветкой, идеально подстриженным садом. Всё говорило о деньгах, власти и безупречном вкусе. Дверь распахнулась прежде, чем он до неё дотронулся. Тиан вышел из машины и его ноги, привыкшие к неровной земле, пошатнулись на идеально гладком мраморе подъездной дорожки. И там, в свете огромной хрустальной люстры, стояла его мать. Она изменилась. За всё это прошедшее время её лицо, обычно сияющее беспечной красотой, покрыла сеть тонких морщинок усталости и затаённого ужаса. Она была одета в простой шёлковый домашний комплект, без привычных драгоценностей. Увидев его, она замерла на секунду её губы дрогнули, а затем она бросилась к нему, забыв о достоинстве, о слугах, обо всём на свете. — Тиан! Мой мальчик, мой мальчик...       Она обняла его с такой силой, будто хотела впитать в себя, почувствовать, что он цел. Её руки дрожали, она плакала беззвучно, прижимаясь щекой к его груди, прямо к тому месту, где под тканью рубашки скрывался шрам от скальпеля и билось чужое сердце. Тиан стоял, оцепенев, потому что он забыл, каково это, материнское прикосновение. Оно было тёплым, мягким, пахло знакомыми духами. Он медленно, неуверенно поднял руку и похлопал её по спине, как будто утешая кого-то постороннего. — Мама, всё в порядке. Я дома.       Это была ложь, он определённо знал, что он не был дома. Ему казалось, что он попал в музей своей прошлой жизни.       За спиной матери, в глубине холла, возникла ещё одна фигура, отец. Он стоял неподвижно, в тёмном костюме, хотя был поздний вечер. Его лицо, обычно непроницаемое, как маска государственного деятеля, сейчас было напряжённым, а глаза, острые и умные, изучали сына с ног до головы, фиксируя бледность, худобу, ту пустоту в глазах, которую было не скрыть. Он не бросился вперёд, он сделал два чётких шага и остановился в шаге от них. — Тиан, — сказал он, и в его низком, ровном голосе зазвучала целая вселенная, сдержанное облегчение, холодная ярость на весь мир, причинивший боль его ребёнку, и та самая, невысказанная гордость, которую он никогда не умел проявлять. — Па.       Они стояли, глядя друг на друга через плечо плачущей матери. — Тебе нужно отдохнуть, но завтра мы поговорим. Это был не просьба, а приказ главы семейства. И в нём тоже читалась забота, но выраженная на единственном языке, который он знал, на языке контроля и ответственности. — Хорошо, — просто сказал Тиан.       Потом были тихие суеты служанок, шёпот, чашка травяного чая, которую мать заставила его выпить, её руки, поправлявшие подушку на его гигантской кровати в комнате, которая казалась ему роскошной камерой. Она не расспрашивала, просто сидела рядом, держала его за руку и смотрела на него, как будто боялась, что он исчезнет. Отец остался внизу, отдав распоряжения охране и персоналу, выстроив новую линию обороны вокруг сына, на этот раз – от всего мира.       Когда мать наконец ушла, пообещав заглянуть утром, Тиан остался один. Он встал с кровати, подошёл к огромному окну, выходящему в сад. Бассейн светился снизу мягкой голубой подсветкой. Всё было тихо, мирно, безопасно. Он положил ладонь на холодное стекло. Где-то там, за тысячами километров, была пыль, ветер, вонь горящей пластмассы и тихий, надтреснутый голос, произносящий: «Держись. Я тебя вытащу».       Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. На человека в дорогих пижамных брюках, в стерильной комнате, с сердцем, которое билось ровно только благодаря дорогим лекарствам. На призрака. «Я дома, — повторил он про себя. — Но где мой дом?»       Тиан отвернулся от окна, лёг в кровать и уставился в потолок, слушая непривычную тишину, в которой не было даже далёкого гула генератора. Сон не шёл, он чего-то ждал, какого-то знака. Ждал, что стерильная тишина вот-вот взорвётся рёвом двигателей или хотя бы скрипом открывающейся двери. Но взрывалось только его собственное, чужое сердце, глухо и безнадёжно стучавшее в клетке из рёбер.       Он был спасён, он был дома, он был мёртв.       Но время шло, не смотря ни на что и вот уже прошло несколько дней. Беззвучная истерия матери утихла, уступив место тихой, щемящей заботе. Отец вернулся к работе, погрузившись в бумаги, но вечерами теперь неизменно ужинал дома и за столом стояла тяжёлая, неловкая тишина, которую пыталась заполнить мать безобидными новостями из светской хроники. Тиан слушал, кивал и видел за её спиной не стену, увешанную дорогими картинами, а глиняный дувал, покрытый копотью.       По ночам его душили кошмары. Не сцены боя, мозг, казалось, отказывался воспроизводить их целиком. Ему снились обрывки, состоявшие из запаха, сладковатого, гнилостного запаха из колодца, который смешивался с запахом гари. Были звуки, глухой стук кости о камень. Ощущения, тепло крови, сочащейся сквозь пальцы, и холодное прикосновение ножа под рёбрами. Он просыпался с криком, зажатым в горле, в поту, хватая ртом воздух, который казался густым и безжизненным. Каждое такое пробуждение оставляло после себя вакуум, ощущение, что кусок его души остался там, в пылающей комнате и теперь его медленно засасывало в эту пустоту.       На девятый день Тиан не выдержал. Он попросил служанку постирать его походный рюкзак, тот самый, что привёз Нам и камуфляжную одежду, которая у него осталась. И теперь рюкзак лежал на ковре его спальни, тёмно-зелёный и потрёпанный, как шкура мёртвого животного. Тиан опустился на колени перед ним, его пальцы дрожали, когда он расстёгивал молнию. Внутри пахло… ничем, только стиральным порошком. Весь запах Сирии, пыли, пота и страха был безжалостно выстиран. Это было последним предательством.       Рядом лежал блокнот с посеревшими от влаги и грязи страницами, ручка и золотистый фонарик. Всё это он отправил обратно в рюкзак вместе с американскими штанами и курткой. И вот, в его руках остался последний тугой комок – тёмная, почти чёрная армейская футболка капитана. Он прижал её к лицу, отчаянно вдыхая. Стиральный порошок, сквозь который глубоко, едва уловимо, почти на уровне галлюцинации, проссачивался горьковатый шлейф дыма и чего-то металлического, кожного. Его воображение дорисовывало запах, но этого было достаточно.       В правом боку футболки зиял небольшой, аккуратный разрез. Края его были слегка потемневшими, будто от ржавчины или… Тиан не дал себе додумать. Он помнил тот удар, тот звук разрезаемой ткани, когда боевик рванулся на него. Это был не его нож, а лезвие, которое должно было убить его.       Тиан спустился в гостиную во втором часу ночи, нашёл в ящике швейный набор, где были миниатюрные ножницы, напёрстки, катушки шёлка всех цветов радуги. Выбрал нить чёрного, почти неотличимого от ткани цвета. Его пальцы, привыкшие к бинтам и капельницам, неуклюже вдел нитку в иголку, он не умел шить. Но он сжал ткань вокруг разреза и начал. Стежок за стежком, медленно, старательно, как сапёр, обезвреживающий мину. Каждый прокол иглы был ритуалом, каждый стежок как зашивание раны, но не на ткани, а на памяти. Он зашивал тот миг, пытаясь сделать его безопасным, упаковать и законсервировать.       Когда он закончил, шов получился грубым, неровным, торчащим бугорком на гладкой ткани. Идеально. Это был его шрам, его отметина. Тиан снял свою шёлковую пижаму, тонкую как паутина, и натянул футболку. Ткань была грубой, шершавой против его кожи. Она была велика, широкие плечи, длинные глубокие рукава. Он утонул в ней, как тогда утонул в объятиях капитана. В ней было пусто и холодно, но это был его холод.       Подойдя к зеркалу, Тиан увидел жалкое зрелище: исхудавшее бледное лицо, впалые глаза, торчащие ключицы и мешковатая, поношенная солдатская футболка. Он был похож на ребёнка, нарядившегося в одежду отца. Или на призрака, примеряющего одежды жизни, которой он больше не жил.       Ему стало нечем дышать в этой комнате с кондиционированным воздухом и Тиан вышел на балкон, выходивший в сад и к бассейну. Ночь была тёплой и влажной, пахла тропическими цветами. Вода в бассейне, подсвеченная снизу, была неестественно голубой, почти ядовитой, мертвенно-спокойной. Тиан облокотился на перила, глядя в её зеркальную гладь. Он видел отражение балкона, пальм, своего собственного силуэта в тёмной футболке.       И тогда вода шевельнулась и смыла все остальные мысли. Она шевельнулась не от ветра, а из глубины, сначала просто тень, неопределённое пятно. Потом оно начало всплывать, медленно так, обретая форму. Показались складки тёмной, разбухшей ткани и... бледное, как лунный свет, лицо. Прядки тёмных волос, прилипшие ко лбу, полуоткрытый рот, застывший в беззвучном крике. Это было оно, лицо из колодца. Оно плыло прямо к поверхности, его пустые глазницы были направлены на него, Тиана. Лёд пробежал по позвоночнику, сжал внутренности. Они пили это. Мысль пронзила мозг, как тот самый нож. Он не видел галлюцинацию, он знал её. Это была правда, всплывающая из глубин его памяти, из самой чёрной её ямы. — Нет… — прошептал он, и его голос задрожал. — Тебя нет. Тебя не может быть здесь.       Но лицо всплывало всё ближе. Вот, уже можно было разглядеть вздувшиеся черты, синеву на щеках. Паника, слепая и всепоглощающая, накрыла его с головой. Нужно был подойти, коснуться, доказать себе, что это игра света, тени и больного разума. Он оттолкнулся от перил, споткнулся о кресло, почти бегом бросился вниз по мраморной лестнице, его босые ноги шлёпали по холодному камню. Он выбежал в сад, к краю бассейна и замер. Вода была идеально чиста и спокойна, никаких лиц. Только его собственное, искажённое ужасом отражение, колышущееся на мелкой ряби. Но ощущение было таким реальным и запах таким знакомым. Его разум разрывался на части: рациональное знание, что это невозможно и животное, неоспоримое чувство, что это было здесь.       Тиан сделал шаг вперёд, ещё один, кончики пальцев ног уже касались прохладной влаги края. Он смотрел в воду, вглядывался в голубую бездну, пытаясь найти тень, доказательство своего безумия и увидел. Глубоко-глубоко, на самом дне, будто сквозь толщу лет и воспоминаний, снова мелькнуло что-то бледное. Он наклонился ниже и потерял равновесие. Падение было медленным и тихим, вода приняла его без всплеска, обвила холодом, просочилась сквозь ткань футболки, прижав её к коже ледяным саваном. Он погрузился, не сопротивляясь. Тишина под водой была оглушительной, голубая мгла сомкнулась над головой. Свет от подсветки дробился на тысячи мерцающих бликов и в этом танце света и тени ему снова начало чудиться лицо. Оно было везде, в пузырьках воздуха, в искажениях воды.       Он не дышал, потому что не хотел. Воздух в его лёгких был воздухом этого мира, а ему нужен был кислород другого. Того, что пах пылью и кровью. Его веки начали тяжелеть, голубая вода становилась чёрной. Стало как-то спокойно и легко. Нужно было просто отпустить и перестать бороться с призраками, которые всё равно оказывались сильнее.       И тогда, сквозь вату нарастающего забвения, ему почудился звук. Ритм, глухой, мощный и настойчивый. Тук. Тук. Тук. Не его сердце, а что-то большее, что-то… твёрдое. Как приклад автомата о камень, как сапог, отмерявший шаг по щебню, как биение другого сердца, яростного, не сдающегося.       «Держись. Я тебя вытащу». Слова не звучали, они были выбиты в самом ритме. Они были ощущением железной хватки на его плече, на его груди, которая вырывала его из воды и вновь вдавливала в реальность. И инстинкт выживания, тот самый, что заставил его вцепиться в рацию, снова дёрнул мышцы. Тиан взметнулся вверх, отчаянно заработал руками и ногами, рванулся к лунному свету. Его голова вынырнула с хриплым, захлёбывающимся вздохом. Он откашлялся, слепящий свет садовых фонарей ударил в глаза.       Дрожа всем телом, парень выбрался из бассейна и рухнул на тёплый камень облицовки. Мокрая футболка Пхупхи тянула его вниз, к земле. Он лежал на спине, глотая ночной воздух, и смотрел на звёзды, которых не было видно из-за городской засветки. Призрак отступил и на смену ему пришла пустота, но теперь она была другой, не тягучей и всепоглощающей, а… ожидающей. Он поднял руку и прижал ладонь к груди, к грубой ткани над своим сердцем. Под пальцами он почувствовал ровный, торчащий шов. «Я здесь, — подумал он, обращаясь к тому, чья это была футболка, к тому, чей ритм он услышал в последний миг. — Я всё ещё здесь. А ты?».       И звёзды, которых не было видно, промолчали.