Возвращение к истокам

Изуку медленно собрал свои вещи, его движения были замедленными, будто он шел на эшафот. Каждый стук его собственного сердца отдавался в ушах гулким эхом. Он вышел из кабинета, и его взгляд сразу же упал на ту самую черную машину, припаркованную у тротуара с хищной грацией. Бакуго сидел за рулем, его профиль был резким и неумолимым на фоне заката. Сердце Изуку ушло в пятки. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках, и направился к машине. Он потянул за ручку двери — она была незаперта — и опустился на пассажирское сиденье. Запах гари, карамели и едва уловимой крови ударил ему в нос, такой же плотный и подавляющий, как и в тот день на фестивале. Дверь захлопнулась, изолировав их от внешнего мира. Тишина в салоне была оглушительной. Бакуго не заводил двигатель. Он не смотрел на Изуку. Он уставился вперед, на руль, его пальцы сжимали кожаную оплетку так, что костяшки побелели. Минуту, другую... Тишина тянулась, становясь все более невыносимой. Изуку не выдержал первым. — Зачем ты это сделал? — его голос прозвучал тихо, но в нем слышалась заноза обиды. — Зачем ты так... публично? Бакуго резко повернул голову. Его глаза были узкими щелочками. — А как надо было? Вежливо попросить? Объяснять тебе, как малому ребенку, что нельзя брать конфету у незнакомого дяди? — его голос был ядовитым. — Ты что, не чувствовал, чего он хочет? — Он был вежлив! — возразил Изуку, и в его голосе впервые зазвучали нотки отчаяния. — Он сказал, что это благодарность! Я не могу... Я не могу просто отвергать любое проявление доброты, потому что кто-то... потому что ты... Он запнулся, не в силах выговорить «потому что ты ревнуешь». — Доброты? — Бакуго фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Изуку съежился. — Это не доброта, Деку. Это разведка. Это заявка. Он почуял тебя, свободную омегу, и решил проверить почву. А ты... ты эту заявку принял. Ты поставил его цветы у себя на столе, как вазу с трофеем. — Я не думал об этом так! — воскликнул Изуку, его пальцы впились в материал сиденья. — Для меня это были просто цветы! Просто знак того, что кто-то оценил мою работу! Почему все должно быть так... так сложно? Почему я не могу быть просто собой? — Потому что ты не «просто»! — Бакуго ударил ладонью по рулю, и Изуку вздрогнул. — Ты... — он замолчал, сжав челюсти. Глаза его горели. — Ты не понимаешь, что вокруг тебя? Ты не видишь, как на тебя смотрят? Ты думаешь, все альфы в этом городе такие же сдержанные, как этот твой училка? Я неделями... — он снова резко оборвал себя, не желая признаваться в том, сколько сил он тратил, чтобы оградить его от чужих взглядов, от чужих посягательств. — Я не просил тебя этого делать! — голос Изуку дрогнул. — Я не просил тебя быть моим... моим телохранителем! — А я и не спрашивал! — проревел Бакуго в ответ. — Это не твой выбор! Это... — он не нашел слов, способных выразить тот хаос инстинктов, долга и чего-то еще, более личного, что двигало им. — Это просто так есть. Понял? Ты либо принимаешь это, либо... — он не закончил, но угроза повисла в воздухе. Изуку смотрел на него, и в его глазах стояли слезы — слезы гнева, беспомощности и горького осознания. Он был зажат между своим желанием быть независимым и подавляющей реальностью присутствия Бакуго в его жизни. Между своей наивной верой в простые человеческие жесты и сложным, жестоким языком инстинктов, который, казалось, понимал только Катсуки. — Я не хочу, чтобы из-за меня были сцены, — прошептал он, отворачиваясь к окну. — Я не хочу, чтобы мои студенты смотрели на меня с жалостью или... или как на твою собственность. Бакуго тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он видел, как дрожит плечо Изуку, и какая-то часть его ярости начала уступать место другому, более сложному чувству — чувству вины и разочарования в самом себе. Он всегда действовал силой. Это был единственный язык, который он знал. Но сейчас этот язык явно ранил того, кого он... кого он пытался защитить. Он резко повернул ключ зажигания, и двигатель рыкнул, разрывая напряженную тишину. — Ладно, — коротко бросил он. — Задолбал. Он не стал говорить больше. Он просто тронулся с места, и машина рванула вперед. Поездка домой прошла в полном молчании. Напряжение в салоне было таким густым, что его можно было резать ножом. Оба были поглощены своими мыслями, своими обидами, своим непониманием того, как им найти общий язык в этом новом, хрупком мире, который они пытались построить. Машина резко остановилась у знакомого подъезда. Бакуго заглушил двигатель, и в салоне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Изуку. Он сидел, вжавшись в кресло, не в силах пошевелиться. Весь путь от ЮЭЙ Бакуго не проронил ни слова, и это молчание было страшнее любого крика. Оно было тяжелым, густым, как смог, и пропитанным невысказанной яростью. — С-спасибо, что довез, — прошептал Изуку, его рука потянулась к ручке двери. Ему нужно было выбраться. Сейчас же. Заглохнуть в своей квартире, в одиночестве, переварить весь этот кошмарный день. Он нажал на ручку. Щелчок. Дверь не поддалась. Изуку замер. Он снова потянул ручку, сильнее. Снова тот же короткий, металлический щелчок. Она была заблокирована. Волна леденящего страха, острая и знакомая, накатила на него, сжимая горло. Он медленно повернул голову. Бакуго не смотрел на него. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, его взгляд был устремлен в лобовое стекло, но Изуку был уверен, что он не видит ничего за ним. Его профиль был резким, как лезвие бритвы. А его запах... Его запах изменился. Изуку привык к его агрессии, к взрывной ярости. Но сейчас от него исходило нечто иное. Нечто более темное, более опасное. Это была не вспышка пламени, а тлеющий, раскаленный докрасна уголь, готовый вспыхнуть в любой момент. Запах гари стал гуще, тяжелее, почти удушающим, а сладкая карамель испарилась, оставив после себя лишь горьковатый привкус пепла. Изуку почувствовал, как его собственное сердце забилось в бешеном ритме, посылая по венам ледяные волны паники. Его запах, всегда такой свежий и чистый, дрогнул, в нем зазвучали ноты горькой мяты и влажной земли — запах загнанного зверька. Он видел, как скулы Бакуго напряглись, как его пальцы сжались на руле. В салоне, насыщенном их смешанными, противоборствующими ароматами, назревала буря. Изуку видел, как в висках у Бакуго пульсирует жила. Он видел, как тот сглотнул, и его взгляд, наконец, медленно, с невыносимой тяжестью, скользнул в его сторону. В голове у Бакуго, в этом кипящем котле ярости, ревности и непонятной, всепоглощающей боли, пронеслась одна-единственная, кристально ясная мысль, холодная и отточенная, как клинок: «Хорошо. Мы будем играть по твоим правилам. По твоим дурацким, наивным правилам. Посмотрим, как долго ты продержишься.» Изуку застыл, увидев, как губы Бакуго медленно растянулись в улыбке. Но это была не улыбка. Это был оскал. Хищный, безрадостный, обнажающий острые клыки. В его глазах горел странный, почти безумный огонь. Он был на грани. На грани того, чтобы сорваться, и на грани того, чтобы отступить — и второе было, пожалуй, страшнее. — Хорошо, — тихо сказал Бакуго, и его голос был шепотом, но он прозвучал громче любого крика. — Хорошо, Деку. Изуку не дышал. — Если ты не хочешь, чтобы я был твоим телохранителем... — Бакуго медленно выговорил каждое слово, вкладывая в них всю свою горечь. — ...если ты так боишься быть моей «собственностью»... — он почти выплюнул это слово. — ...пусть будет по-твоему. Он сделал паузу, давая этим словам впитаться, проникнуть в самое нутро Изуку, как яд. — Я отступаю. — Он произнес это с ледяной четкостью. — Это твой выбор. Ты выиграл. Ты получил свою свободу. Изуку сидел, не в силах пошевелиться, не в силах осознать услышанное. Это... это то, чего он хотел, не так ли? Так почему же в груди у него образовалась ледяная пустота? Бакуго наклонился чуть ближе, и его улыбка-оскал стала еще шире, еще более пугающей. — Ты знаешь, где меня найти... — прошипел он, и его горячее дыхание коснулось щеки Изуку, — ...если тебе вдруг понадобится моя «помощь». В этом слове «помощь» слышалась насмешка и обещание одновременно. Обещание того, что цена за эту помощь будет теперь гораздо выше. Раздался тихий, но отчетливый щелчок центрального замка. Изуку вздрогнул, словно от выстрела. Дверь была разблокирована. Он мог выйти. Он был свободен. Он сидел, парализованный, глядя на Бакуго, который уже отвернулся и уставился вперед, его улыбка исчезла, сменившись каменной, ничего не выражающей маской лица. Он больше не смотрел на него. Он больше не видел в нем... ничего. Собрав все свои силы, Изуку дрожащей рукой нажал на ручку. На этот раз дверь открылась беззвучно. Он выскользнул из салона, едва не споткнувшись о бордюр. Он захлопнул дверь, и звук был таким же громким и окончательным, как приговор. Он не оглядывался. Он почти бежал к подъезду, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он знал, что Бакуго не уедет, пока он не скроется за дверью. Это был последний, прощальный акт его опеки. Изуку ворвался в свою квартиру, прислонился к закрытой двери и медленно сполз на пол. Тишина и одиночество, которых он так жаждал, обрушились на него с невыносимой тяжестью. Он был свободен. Свободен от Бакуго. Свободен от его гнева, его ревности, его подавляющей заботы. Так почему же его сердце разрывалось на части? И почему по его лицу текли горячие, горькие слезы? Он получил то, что хотел. Но почему это чувствовалось как самое большое поражение в его жизни? А внизу, на улице, черная машина все еще стояла у тротуара. Бакуго сидел за рулем, его руки мертвой хваткой впились в руль. Его альфа бушевал внутри, требуя вернуться, затащить его обратно, заставить понять. Но он сдержал его. Он дал ему то, что тот просил. Свободу. И теперь ему оставалось только ждать. Ждать, пока эта свобода не покажется Изуку такой же горькой и одинокой, как он сам. И тогда... тогда он придет. Но уже на своих условиях.

***

Агентство «Динамит» давно опустело. В своем кабинете, погруженном в темноту, сидел Бакуго. Он не работал. Он просто сидел, уставившись в пустоту, его пальцы сжимали подлокотники кресла так, что пластик трещал под давлением. Его аура, обычно взрывная, но контролируемая, сегодня была иной. Она была тяжелой, как свинец, и ядовитой, как смог. Она не взрывалась, а стелилась по кабинету, насыщая воздух запахом гари, но не бодрящей, а удушающей, как после большого пожара, смешанной с горечью пепла и... чего-то еще. С болью. Дверь в кабинет скрипнула. В проеме показалась фигура Киришимы. — Босс? Ты как? Бакуго не ответил. — Эй, Бро, давай развеемся? Сходим куда-нибудь. Выпустим пар. — Отвали, Морда. — Да ладно тебе. Просто посидим. Без дел. Бакуго тяжело вздохнул. Сидеть здесь и дальше, в этой давящей тишине, с этими мыслями, которые грызли его мозг, было невыносимо. — Черт с тобой, — хрипло бросил он, поднимаясь. — Только если это не какое-нибудь дурацкое караоке.

Они оказались в баре с низким светом, громкой музыкой и толпой. Бакуго ненавидел такие места. Но сегодня этот сенсорный хаос был лучше, чем тишина. Он заказал виски. Чистый, без льда. Он ненавидел алкоголь. Он ненавидел потерю контроля. Но сейчас ему нужно было что-то, что приглушит внутренний вой. Он сделал большой глоток, и обжигающая жидкость прошла по горлу. Киршима, сидя напротив, наблюдал за ним. — Так что случилось-то? Утром все было... ну, как обычно. А теперь ты выглядишь так, будто готов кого-то убить. — Нет. Хуже. — Хуже? Что может быть хуже банды с жидким азотом? Бакуго ничего не ответил. — Это... это не связано с Мидорией? — осторожно спросил Киришима. Бакуго вздрогнул. Его взгляд резко поднялся и впился в Киришиму. — Окей, окей, не надо взрываться! Просто... я заметил. Ты последнее время много с ним времени проводил. — Я больше с ним не «провожу время», — прошипел Бакуго. — Он получил то, что хотел. Свободу. Так что все кончено. — Свободу? От чего? Ты же... ты же ему помогал. — А он, видите ли, не хочет моей помощи! — Бакуго выпалил, и его голос на секунду сорвался. — Считает, что я веду себя как его телохранитель. Так что я отступил. Пусть сам справляется. — И... что же он сделал? — Он принял цветы. От какого-то альфы-учителя. А когда я указал ему на это, он начал ныть о том, что я унижаю его. Он снова осушил половину стакана. — Ну что ж. Теперь он свободен. Может принимать цветы от кого захочет. Киршима молча слушал. Он видел не только ревность. Он видел страх. Страх Бакуго потерять то, что он уже считал своим. — Бакубро, а ты уверен, что он... понял? Мидория. Он же всегда был немного... толстокожим в таких вещах. — Ему не нужно было понимать намек! — Бакуго ударил кулаком по столу. — Ему нужно было слушаться! Доверять мне! А он... он смотрел на меня такими глазами, как будто я монстр. Он тяжело дышал. Музыка, огни, весь этот бар — все это вдруг стало ему невыносимо. Он отшвырнул стакан. — Все. Хватит. Я пошел. В этот момент к их столику подошла девушка. Брюнетка с дерзким взглядом, в коротком платье. Ее запах — сладкий, искусственный, с нотками жасмина и чего-то пряного — ударил в нос. Омега. Она явно повелась на мощную, хоть и мрачную, ауру Бакуго. — Привет, сладкий, — она томно протянула, подходя к самому Бакуго. Ее пальцы, тонкие, с длинным маникюром, легли на его напряженный бицепс, скользнули по рельефу мышц. — Одинокий волк? Можно составить компанию? Киршима нахмурился и уже открыл рот, чтобы ее прогнать, но Бакуго поднял руку, останавливая его. Он медленно повернул голову и окинул девушку тяжелым, оценивающим взглядом. В его глазах не было интереса, лишь холодное, отстраненное любопытство и ядовитая насмешка. — В чем проблема, Киришима? — голос Бакуго был на удивление ровным, но в нем слышалась сталь. — Я же свободен, верно? Так же, как и он. Значит, могу делать что хочу. — Бро, — тихо сказал Киршима, его взгляд был серьезным. — Не надо. Не делай все только хуже. Ты же не хочешь этого. Бакуго проигнорировал его. Он снова посмотрел на девушку. — Как тебя? — Сакура, — она улыбнулась, ее пальцы продолжали водить по его руке. — Ну что, Сакура, — Бакуго встал, его движения были немного замедленными от выпитого. — Поедем? — С удовольствием, — она тут же прильнула к нему, обвивая его руку своей. Киршима смотрел им вслед с растущим беспокойством. Он видел, как Бакуго идет к выходу, не глядя по сторонам, а девушка болтает что-то, касаясь его спины, его плеча, явно впечатленная его телосложением. — ...и правда, у тебя такая форма! Ты спортсмен? Или, может, модель? — щебетала она. Бакуго не отвечал. Он просто вел ее к своей машине, его лицо было каменной маской. Он открыл пассажирскую дверь, и она, хихикая, устроилась внутри. Он обошел машину, сел за руль и завел двигатель. Рев мотора заглушил ее очередной вопрос. Он смотрел вперед, на дорогу, но не видел ее. Он видел другое лицо. Зеленые глаза, полные слез и упрека. Слышал другой голос: «Зачем ты это сделал?» Он резко тронулся с места, и машина рванула вперед. Девушка взвизгнула от неожиданности, потом засмеялась. — Ого! Лихач! Мне нравится! Ее рука легла ему на бедро. Прикосновение было чужим, навязчивым. Оно не вызывало в нем ничего, кроме раздражения и глухой, пульсирующей пустоты внутри. Это была свобода, которую он так яростно отстаивал. Свобода, которая пахла дешевыми духами и одиночеством. И она была до чертиков горькой. Машина резко свернула на пустынную обочину в промышленной зоне, вдали от ярких огней центра. Бакуго заглушил двигатель, и в салон хлынула оглушительная тишина, нарушаемая лишь его собственным тяжелым дыханием и учащенным дыханием девушки. Темнота внутри была почти абсолютной, прорезаемой лишь тусклым светом далекого фонаря, отбрасывающим полосатые тени через их лица. Девушка — Сакура — тут же воспользовалась моментом. Ее руки, настойчивые и умелые, снова обвились вокруг его шеи. Она прильнула к нему всем телом, ее губы нашли его ухо, затем поползли вниз, к шее. — Ты такой сильный... — прошептала она, ее горячее дыхание обжигало кожу над его воротником. Ее пальцы скользнули вниз, по его груди, прессу, вызывающе медленно проводя по напряженным мышцам сквозь тонкую ткань футболки. — Чувствуется, что ты не просто так выглядишь... Чем ты занимаешься, а? Бакуго сидел не двигаясь, как изваяние. Он не отталкивал ее. Но и не отвечал на прикосновения. Он смотрел в лобовое стекло, в отражение которого смутно угадывались его собственные черты — искаженные тенью и внутренней бурей. Ее запах — сладкий, приторный, искусственный — заполнял его легкие, вызывая легкую тошноту. Он привык к другому запаху. К свежести мокрого леса и чистой сладости домашней выпечки. Ее рука опустилась ниже, скользнула по грубой ткани его джинсов, нащупывая ремень. Пальцы задержались на пряжке, готовые расстегнуть ее. В ее движениях была уверенность и ожидание. И в этот момент, когда ее прикосновение стало слишком настойчивым, слишком реальным, в сознании Бакуго что-то щелкнуло. Если бы это был он. Мысль ударила с такой ясностью, что у него перехватило дыхание. Если бы эти тонкие пальцы, скользящие по его животу, принадлежали не ей, а Изуку. Если бы они дрожали от неуверенности, а не от притворной страсти. Если бы это был он, сидящий рядом в полумраке, его зеленые глаза, широко раскрытые от волнения и страха, искали бы в его взгляде одобрения. Если бы его запах — чистый, настоящий, его запах — смешивался с его собственным, а не перебивался этой дешевой парфюмерией. Если бы это он робко, неумело пытался расстегнуть его ремень, его щеки пылали бы румянцем, а не были покрыты слоем косметики. Бакуго резко сглотнул. Его собственное тело, которое секунду назад было холодным и неотзывчивым, вдруг отозвалось на эту мысленную картину вспышкой такого интенсивного, такого всепоглощающего жара, что у него потемнело в глазах. Его альфа-инстинкты, усыпленные алкоголем и яростью, проснулись с оглушительным ревом, требуя не этой случайной девушки, а того единственного, чье присутствие заставляло его кровь петь, а разум терять контроль. Это была не просто похоть. Это было нечто гораздо более глубокое, более примитивное и более страшное. Это было желание обладать, защищать, доминировать и... принадлежать. Полностью. Реальность с грохотом вернулась к нему. Пряжка ремня щелкнула под пальцами Сакуры. Этот звук — такой обыденный, такой окончательный — стал для него ледяным душем. Он резко отстранился, так сильно, что его плечо ударилось о дверь. Его движение было настолько внезапным и резким, что девушка ахнула и отпрянула, ее глаза расширились от шока и обиды. — Эй! Что с тобой? — ее голос прозвучал оскорбленно. Бакуго не смотрел на нее. Он тяжело дышал, уставившись вперед, его кулаки были сжаты так, что дрожали. Фантомное тепло воображаемого прикосновения Изуку все еще жгло его кожу, контрастируя с ледяным отвращением к реальности. — Выходи, — его голос был хриплым и не оставляющим пространства для возражений. — Что? Но мы же только... — ВЫХОДИ! — это был уже не голос, а рык, полный такой первобытной ярости, что девушка побледнела и тут же потянулась к ручке двери. Она выскочила из машины, бормоча что-то обиженное под нос. Бакуго даже не взглянул на нее. Он тут же завел двигатель и рванул с места, оставив ее одну на темной обочине. Он мчался по пустынным улицам, не видя дороги. В голове у него гудело. Он пытался заглушить боль, ярость, ревность этой дешевой заменой, но все, чего он добился, — это еще острее ощутил пустоту. Ее прикосновения были пеплом на его коже после воображаемого огня. Он не хотел эту свободу. Он никогда ее не хотел. Он хотел, чтобы тот идиот понял. Понял, что его место здесь, рядом с ним. Что его запах — единственный, который он готов терпеть. Что его прикосновение — единственное, которого он жаждет. И теперь, когда он это осознал с такой мучительной ясностью, он понял и другое. Он совершил ошибку. Ошибку, которая могла стоить ему всего. Он оттолкнул его, дал ему то, чего тот, как ему казалось, хотел. И теперь ему предстояло либо смириться с этой свободой, которая была хуже любого заточения, либо найти способ все исправить. Но как исправить то, что, казалось, было сломано окончательно?

***

Следующий день в ЮЭЙ был для Изуку испытанием на прочность. Он пытался цепляться за свою новообретенную «свободу», как утопающий за соломинку. Он вел лекции, его голос звучал ровно, его жесты были отработаны до автоматизма. Но внутри все было пусто. Пусто и неестественно тихо, как будто кто-то выключил фоновую музыку его жизни, и теперь он слышал лишь гулкое эхо в собственной груди. Студенты вели себя осторожно. Шепотки затихли, но красноречивые взгляды и быстрые, полные любопытства взгляды, которые они бросали на него, когда думали, что он не видит, говорили красноречивее любых слов. Они видели, как Динамит в гневе выбросил цветы, и теперь ждали продолжения драмы. Изуку чувствовал себя экспонатом в музее под названием «Разбитое сердце бывшего героя». Он пытался убедить себя, что так лучше. Что он сам этого хотел. Что теперь он независим. Но почему-то воздух в его кабинете казался спертым, а чай — безвкусным. Он ловил себя на том, что в очередной раз тянется к телефону, чтобы проверить, не написал ли Катсуки. Но экран оставался темным и безмолвным. После утренних пар его спасение пришло в лице Урараки. Она появилась в дверях его кабинета с сияющей улыбкой и двумя ланч-боксами в руках. — Изуку-кун! Я была в районе, подумала, заскочу к тебе пообедать! — объявила она, не оставляя ему выбора. Они устроились в тихом уголке столовой. Урарака с аппетитом уплетала свою лапшу, болтая о работе и Тенье. Изуку ковырял свою еду вилкой, делая вид, что ест. Еда снова казалась ему безвкусной, как картон. — С тобой все в порядке? — наконец спросила Урарака, откладывая палочки. Ее взгляд стал серьезным. — Ты выглядишь... ну, не очень. И пахнешь грустью. Изуку заставил себя улыбнуться. — Все хорошо, Очако. Просто... устал. Контрольные, ты знаешь. — Не ври мне, — она мягко, но настойчиво положила свою руку на его. — Это из-за вчерашнего? Все уже шепчут, как Бакуго ворвался к тебе на пару. Изуку вздохнул, сдаваясь. Скрывать что-то от Урараки было бесполезно. — Мы... мы поссорились. Он сказал, что больше не будет меня опекать. Что я свободен. Урарака внимательно посмотрела на него. — А... а это то, чего ты хотел? — Я... — Изуку замолчал. Честный ответ застрял у него в горле. Нет. Нет, это не то, чего он хотел. Он хотел, чтобы Катсуки понимал его, уважал его выборы, но... не уходил. Он хотел его присутствия, просто в другой форме. Но как это объяснить? — Он был прав, — тихо сказал Изуку вместо этого. — Я был наивен. Я не думал, что простой букет может что-то значить. Но для него... для альфы... это был вызов. — Бакуго всегда был собственником, — вздохнула Урарака. — Еще со школы. А сейчас, с твоим... положением... его инстинкты, наверное, обострились до предела. В этот момент телефон Изуку, лежавший на столе, тихо пиликнул, сигнализируя о новом уведомлении от его новостного приложения. Он машинально потянулся к нему, чтобы отключить звук, но его взгляд упал на заголовок, и весь мир вокруг него замер. На экране светилась фотография. Нечеткая, сделанная, видимо, на телефон в темноте, но узнаваемая до боли. На ней был Кацуки Бакуго. Он выходил из какого-то модного бара, и к нему прижималась высокая брюнетка. Ее рука лежала на его бицепсе, а ее лицо было обращено к нему с заинтересованной улыбкой. Бакуго смотрел прямо перед собой, его выражение лица было нечитаемым, но он не отстранялся. Заголовок гласил: «Завидный холостяк больше не одинок? Динамит был замечен в компании таинственной незнакомки». Изуку застыл. Он не дышал. Он смотрел на эту фотографию, и что-то внутри него с грохотом рухнуло. Все его попытки убедить себя, что он рад своей свободе, рассыпались в прах. По его телу разлилась ледяная волна, сменившаяся жгучим, унизительным жаром. Он чувствовал, как его собственный запах, и без того грустный, стал горьким и кислым, как уксус. Урарака, заметившая его изменение в лице, наклонилась, чтобы посмотреть. — О, черт... — прошептала она, увидев фотографию. — Изуку-кун... Но Изуку ее уже не слышал. Он смотрел на улыбку той девушки. На расслабленную позу Катсуки. Всего через несколько часов после их ссоры. После того как он сказал, что «отступает». Он медленно поднялся, его движения были механическими. — Мне... мне нужно идти, — прошептал он, его голос был чужим. — Спасибо за обед. Он развернулся и пошел, оставив Урараку с недоеденным ланчем и с выражением глубокой тревоги на лице. Он шел по коридору, не видя ничего перед собой. Свобода, которую он так отчаянно выпрашивал, внезапно обрела вкус. Вкус пепла и горького предательства. И он понял, что совершил ужасную, непоправимую ошибку.

***

Агентство «Динамит» на следующий день после той ночи напоминало поле боя, по которому прошелся ураган. И не из-за злодеев. Ураганом был его основатель. Бакуго ворвался в здание рано утром, его аура была такой плотной и взрывной, что даже самые стойкие альфы из его персонала невольно съеживались, пропуская его. Он прошел к себе в кабинет, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная стена, выходившая в общий зал, задрожала. Весь день из-за двери доносился его яростный, приглушенный рык. Он не орал, как обычно. Он шипел, и от этого было в сто раз страшнее. — ОТЧЕТ О ВЧЕРАШНЕМ ДЕЖУРСТВЕ! ГДЕ? Я ЗАПРАШИВАЛ ЕГО ВЧЕРА В 18:00! — ЭТО ЧТО ЗА МУСОР В ПРОТОКОЛЕ ОБЫСКА? ПЕРЕДЕЛАТЬ! С НУЛЯ! — КТО РАЗРЕШИЛ ТРАНСПОРТНОМУ ОТДЕЛУ ЗАКАЗЫВАТЬ НОВЫЕ РАЦИОНЫ БЕЗ МОЕГО СОГЛАСОВАНИЯ? ОТМЕНИТЬ! Он находил косяки там, где их не было. Он разносил в пух и прах идеально выполненные задания. Он был похож на раненого зверя, который кусает всех подряд, пытаясь заглушить свою собственную боль. Киришима, бледный и невыспавшийся, пытался выступать в роли буфера между боссом и остальным персоналом. Он заходил в кабинет с очередной порцией отчетов и выходил оттуда через пять минут, потирая виски. — Он... в порядке? — осторожно спросила его Мина, когда Киришима вышел, пошатываясь, после очередного разноса. — Если считать «нормальным» готовность взорвать собственное здание из-за опечатки в дате, то да, просто прекрасно, — мрачно пошутил Киришима, но в его глазах не было веселья. Он видел, что творится. Он видел ту самую фотографию в новостях утром. И он видел, как Бакуго, проверяя сводки, наткнулся на нее. Тот не проронил ни слова. Просто его рука, лежавшая на мышке, сжалась так, что пластиковый корпус затрещал. Бакуго не работал. Он изливал свою ярость на работу. Каждая мелочь, каждое несовершенство вызывало в нем новый приступ бешенства, потому что это было единственное, что он мог контролировать. Он не мог контролировать Изуку. Не мог контролировать ту дуру из бара и папарацци, снявших их. Не мог контролировать эту черную дыру у себя в груди, которая, казалось, только расширялась. Он отправил домой трех сотрудников, доведенных до слез. Четвертый, новичок-бета, уволился по собственному желанию, не проработав и недели. В середине дня Бакуго вышел из кабинета, чтобы заказать себе кофе. Он прошел по общему залу, и все замерли. Воздух стал густым и едким от его феромонов — чистого, неразбавленного гнева и чего-то отчаянного. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был остекленевшим, устремленным куда-то внутрь себя. Когда он вернулся в кабинет с дымящимся стаканчиком, Киришима не выдержал и вошел за ним, закрыв дверь. — Босс, — начал он, стараясь говорить как можно спокойнее. — Может, хватит? Люди на изводе. Ты их гробишь. Бакуго поставил кофе на стол, не пролив ни капли, но его рука дрожала. — Если не могут выдержать давления, им не место в моем агентстве, — его голос был низким и хриплым. — Или у тебя есть какие-то другие жалобы? — Жалобы? — Киришима не сдержался. — Да ты посмотри на себя! Ты не работаешь, ты уничтожаешь! Из-за чего? Из-за этой дурацкой фотографии? Из-за Мидории? Имя, как красная тряпка для быка. Бакуго резко обернулся, и в его глазах вспыхнул такой огонь, что Киршима инстинктивно отступил. — НИКТО не имеет права говорить о нем! — проревел Бакуго. — НИКТО! Понял? Это мое... — он запнулся, сжав кулаки. — Это мое дело. И если эти безмозглые идиоты не могут сделать элементарную работу, пока у меня... плохое настроение, то им тут не место! — Это не плохое настроение, Бакуго! Это саморазрушение! — крикнул в ответ Киришима. — И ты тащишь на дно всех вокруг! Реши свои проблемы, поговори с ним, черт возьми, сделай что-нибудь! Но перестань вести себя как... Он не успел договорить. Бакуго шагнул к нему, его лицо было искажено такой чистой, неподдельной яростью, что Киришима замолчал. — Выйди, — прошипел Бакуго. — Пока я не взорвал тебя вместе с этим дурацким кабинетом. Киришима вышел. Он понимал, что дальше говорить бесполезно. Бакуго загнал себя в ловушку из гордости, ярости и боли, и выбраться оттуда он должен был сам. А Катсуки остался один в своем кабинете-аквариуме, за стеклянной стеной, за которой копился страх и непонимание его команды. Он сел за стол, уперся локтями в столешницу и сжал голову руками. Фантомный запах жасмина и дешевых духов все еще стоял в его ноздрях, смешиваясь с горьким запахом кофе и его собственным отчаянием. Он пытался заткнуть дыру в своей душе работой, гневом, чужим прикосновением. Но дыра лишь становилась больше. И единственное, что могло ее заполнить, было тем, что он сам же и оттолкнул.