Возвращение к истокам

Последующие дни для Изуку и Бакуго текли как два параллельных, но одинаково мрачных ручья. Изуку в ЮЭЙ пытался жить своей «свободой». Он вел лекции, его голос звучал ровно, но в глазах не было прежнего огня. Студенты по-прежнему уважали его, но прежней теплой, почти семейной атмосферы не было. Его собственный запах, лишенный химической маскировки, теперь постоянно выдавал его состояние — ноты грусти, тревоги и какой-то отстраненной пустоты. Именно в таком состоянии его снова застал Ямада-сэнсэй. На этот раз он подошел к нему в учительской, когда Изуку один разбирал бумаги. — Мидория-сэнсэй, — его голос был бархатным и настойчивым. — Вы все еще выглядите не лучшим образом. Напряженная неделя? Может, позволите себе передышку? Я как раз знаю одно прекрасное тихое кафе недалеко отсюда. Можем сходить после работы, выпить кофе, расслабиться. Он сладко улыбался, его альфа-аура, древесная и уверенная, мягко давила на Изуку, пытаясь вызвать хоть какую-то ответную реакцию. Но Изуку лишь вежливо и холодно покачал головой. — Благодарю за предложение, Ямада-сэнсэй, но я очень занят. И… я не думаю, что это хорошая идея. На его лице не было и тени того смущения, что было в прошлый раз. Была лишь усталая отстраненность. Ямада, немного раздраженный таким холодным приемом, отступил, но в его глазах загорелся азарт. Отказ лишь разжигал его интерес. Бакуго в агентстве «Динамит» продолжал быть стихийным бедствием. Его ярость сменилась ледяным, молчаливым презрением ко всему окружающему. Он не кричал. Он изводил сотрудников сарказмом, который резал больнее любого крика. Атмосфера в агентстве была настолько гнетущей, что даже вечно улыбчивый Киришима ходил с потемневшим лицом. Бакуго жил на кофе, бессоннице и собственном адреналине, пытаясь загнать себя работой так, чтобы не оставалось сил ни на что другое. Особенно на мысли о том, чье отсутствие жгло его изнутри сильнее любой раны.

В ЮЭЙ директор, стремясь вдохновить студентов, объявил о необходимости организовать серию ознакомительных визитов в ведущие геройские агентства. — Вы можете сами предложить, какое агентство хотели бы посетить, — сказал он на педсовете, обращаясь к преподавателям. — Главное, чтобы это был положительный и мотивирующий пример для наших будущих героев. Когда очередь дошла до Изуку, он уже собирался предложить какое-нибудь менее… взрывоопасное место. Но прежде чем он открыл рот, его студенты, сидевшие на задних рядах (их пригласили как представителей курса), хором выкрикнули: — Агентство «Динамит»! В аудитории на секунду воцарилась тишина. Все взгляды устремились на Изуку. Он почувствовал, как кровь отливает от его лица. Он не мог им отказать. Во-первых, это было бы непедагогично и подорвало бы энтузиазм студентов. Во-вторых, Бакуго и правда был героем №2. Его агентство было одним из самых успешных и современных. Отказаться значило бы признать свои личные проблемы, выставив их напоказ. Он сглотнул ком в горле и заставил себя кивнуть, глядя в свои записи, а не на студентов. — Хорошо. Я… я свяжусь с агентством «Динамит» и узнаю о возможности визита. Мысль о том, чтобы звонить Бакуго лично, вызвала у Изуку такую волну паники, что у него закружилась голова. Нет, он не мог. Он не вынесет его голоса — полного ли ярости, или, что еще хуже, ледяного безразличия. Вместо этого он нашел общий адрес электронной почты агентства «Динамит» и составил максимально формальное, сухое письмо от имени ЮЭЙ, с просьбой организовать ознакомительный визит для группы студентов. Он отправил его, чувствуя себя так, будто бросил записку в бездонный колодец, и с облегчением попытался забыть об этом. Ответ пришел на удивление быстро, всего через пару часов. Но его прислала не служба протокола, а личный секретарь Бакуго, бета с безупречными манерами. «Уважаемый Мидория-сэнсэй, Агентство «Динамит» благодарит за проявленный интерес. Мы будем рады принять группу студентов завтра в 11:00. Пожалуйста, убедитесь, что студенты имеют при себе удостоверения личности. С уважением, Аяне Танака, помощник Динамита.» Коротко. Деловито. Без единого намека на личное отношение. Изуку не знал, радоваться ему этому или нет. Значит ли это, что Бакуго даже не видел его запрос? Или видел и просто переслал его секретарю, не удостоив личным ответом? Он вышел к ожидавшим студентам, стараясь, чтобы его лицо ничего не выражало. — Завтра в одиннадцать утра. Агентство «Динамит». Не опаздывайте и не забудьте документы. По аудитории прошел возбужденный гул. Энтузиазм студентов был таким искренним и заразительным, что на контрасте с его собственным внутренним опустошением казался почти издевкой. Они видели в этом шанс увидеть легенду, героя №2, в его естественной среде обитания. А Изуку видел в этом лишь предстоящую пытку. Ему предстояло войти в логово зверя, которого он сам же и спровоцировал, и от которого теперь бежал. Он будет вынужден наблюдать за Бакуго со стороны — сильным, уверенным, вероятно, окруженным поклонниками и сотрудниками, живущим своей жизнью, в которой не было места для него. Он вернулся в свой кабинет и сел за стол, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. Его «свобода» внезапно показалась ему не освобождением, а изгнанием. Он обменял душную, но надежную клетку опеки Бакуго на бескрайнюю, холодную пустыню одиночества, и теперь, стоя на ее пороге, он с ужасом понимал, что боится сделать шаг. Он снова потянулся к телефону. Не чтобы написать Бакуго. А чтобы перечитать их старую переписку. Те короткие, грубые сообщения: «Не забывай есть», «Спи. Я скоро.» Они сейчас казались ему не приказами, а… заботой. Странной, уродливой, единственной, на которую был способен Катсуки, но заботой. Он положил телефон и закрыл глаза, пытаясь заглушить хаос в душе. Завтра ему предстояло столкнуться с реальностью. С последствиями своего выбора. И он не был уверен, готов ли он к этому.

***

Ровно в одиннадцать утра Изуку с группой возбужденных студентов стоял у подножия стеклянной башни агентства «Динамит». Солнце ярко отражалось в зеркальных поверхностях, слепя глаза. Здание дышало мощью, технологичностью и безжалостной эффективностью — точь-в-точь как его владелец. Их встретила та самая бета-секретарь, Аяне Танака — женщина с безупречной осанкой и собранными в тугой пучок волосами. Ее улыбка была профессиональной и не достигающей глаз. — Добро пожаловать в агентство «Динамит», — сказала она, пропуская их внутрь. — Меня зовут Аяне. Я проведу для вас краткую экскурсию. Холл агентства был просторным и минималистичным. На стенах висели не портреты, а тактические схемы знаменитых операций Бакуго, выведенные на светодиодные экраны. В воздухе витал знакомый коктейль — озон от работающей техники, запах чистящих средств и… легкий, едва уловимый шлейф гари и карамели, будто впитавшийся в самые стены. Аяне повела их по этажам, ее голос был ровным и лишенным эмоций: — На нулевом уровне расположен наш основной тренировочный полигон. Он оснащен системой изменения ландшафта и генерации реалистичных угроз. — Отдел анализа и прогнозирования. Здесь в режиме реального времени отслеживается криминальная активность в нашем секторе. — Медицинский блок. Лучшее оснащение в городе. Студенты слушали, разинув рты, их глаза горели. Но Изуку, шедший в конце группы, замечал другое. Он видел, как сотрудники — альфы, беты, даже пара омег — быстро и молча проходили по коридорам. Их движения были точными, но на их лицах читалась усталость, а в аурах витало напряжение. Они выглядели… измотанными. Как солдаты после долгой кампании без передышки. Никто не улыбался. Никто не болтал друг с другом. Атмосфера была густой и тяжелой, как перед грозой. «Он здесь», — мысленно констатировал Изуку. Его собственное тело, привыкшее к этой ауре, отзывалось на нее легкой дрожью. Но где же он? Изуку незаметно оглядывался, его взгляд скользил по лицам, выискивая знакомые взъерошенные пепельные волосы и алые, пронзительные глаза. Но Бакуго нигде не было видно. — А где сам Динамит? — осмелился спросить один из студентов. — Мы сможем его увидеть? Тонкая складка появилась на лбу у Аяне. — Господин Бакуго сегодня крайне занят оперативным планированием. Он не покидает свой кабинет. Уверена, вы понимаете, что работа героя такого уровня не всегда позволяет участвовать в экскурсиях. Ее слова были вежливыми, но в них слышалось предупреждение не настаивать. Они подошли к зоне отдыха. Она была стерильной: несколько диванов, кулер с водой, никаких личных вещей, никаких фотографий. Ничего, что могло бы отвлекать от работы. Внезапно дверь в одном из коридоров с силой распахнулась, и оттуда выскочил молодой альфа-стажер с папкой в руках. Его лицо было бледным, а руки дрожали. Он чуть не столкнулся с их группой, пробормотал «простите» и бросился прочь. Аяне ничуть не смутилась. — Оперативная работа требует сосредоточенности, — сухо прокомментировала она, как будто такие сцены были здесь в порядке вещей. Изуку смотрел на убегающую спину стажера, и его сердце сжалось. Это было его влияние. Его ярость, его отчаяние, его боль — все это пропитало стены его же агентства и давило на его подчиненных. Он был здесь. Невидимый, но ощутимый в каждом вздохе, в каждом напряженном взгляде, в этой гнетущей, почти зловещей тишине, царящей в логове грома. Изуку больше не искал его глазами. Он чувствовал его. Присутствие Бакуго было таким же реальным и подавляющим, как и всегда. Просто теперь оно было не сфокусированным на нем, а разлитым в пространстве, отравляя все вокруг. И от этой мысли Изуку стало еще горше. Он был свободен от его пристального внимания, но стал заложником последствий своего выбора. И, глядя на испуганные лица сотрудников, он с ужасом понимал, что цена этой свободы оказалась куда выше, чем он мог предположить. Экскурсия подходила к концу, когда из-за тяжелой двери одного из конференц-залов донесся приглушенный, но яростный рев. Студенты замерли, а Изуку похолодел. Он узнал бы этот голос из тысячи. Дверь с силой распахнулась, и в коридор вылетел Катсуки Бакуго. Его лицо было искажено гримасой чистого, нефильтрованного гнева. Волосы вставали дыбом, словно от статического электричества, а глаза пылали алым адом. Рядом с ним, пытаясь его сдержать, буквально повис на его руке Эйджиро Киришима. — …И ЕСЛИ ОНИ НЕ НАУЧАТСЯ ДЕЛАТЬ СВОЮ ГРЕБАНУЮ РАБОТУ, Я УВОЛЮ ВСЕХ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! ВСЕХ, КИРИШИМА, ПОНЯЛ?! — рычал Бакуго, не обращая внимания ни на что вокруг. — Босс, успокойся, они просто… — пытался вставить слово Киршима, но Бакуго его не слушал. Именно в этот момент он, отшатываясь от Киришимы, резко повернулся и наткнулся взглядом на группу студентов, застывших в коридоре как вкопанные. Его безумие на секунду затормозило, столкнувшись с неожиданным зрелищем. Он резко выдохнул, с силой сжав челюсти, пытаясь вернуть себе хоть тень контроля. — Это что такое? — его голос прозвучал хрипло, но уже без прежнего рева. Он смотрел на Аяне, но его взгляд был острым, как бритва. Аяне, бледная, но собранная, сделала небольшой поклон. — Бакуго-сан, это ознакомительная экскурсия для студентов из ЮЭЙ. Они были записаны на сегодня. Я… забыла предупредить вас вчера. Приношу свои извинения. Киришима, стоя за спиной Бакуго, зажмурился, предчувствуя новую вспышку. Эта секретарша явно летела вниз с карьерной лестницы сразу после ухода студентов. Но Бакуго не взорвался. Он стоял, тяжело дыша, его взгляд скользнул по испуганным лицам студентов и снова вернулся к Аяне. — Ладно, — коротко бросил он, и это прозвучало как приговор. — Продолжайте. Он сделал шаг, чтобы уйти, но его взгляд, скользя по группе, вдруг зацепился за что-то в самом ее конце. Он остановился. Киришима, последовавший за его взглядом, ахнул. В дальнем конце коридора, у стены, Изуку Мидория стоял на колене, помогая молодой бете-сотруднице собрать рассыпавшиеся из-за неловкого движения папки с документами. Он что-то тихо говорил ей, его голос был спокойным и ободряющим, резко контрастируя с только что отгремевшей бурей. Он был так поглощен помощью, что, казалось, не заметил взгляда, прикованного к нему. Бакуго замер. Весь его гнев, вся ярость, все напряжение последних дней куда-то испарились, оставив после лишь оглушительную тишину. Он смотрел на Изуку. На его склоненную голову, на его худые, но ловкие пальцы, подбирающие бумаги, на его профиль, освещенный холодным светом люминесцентных ламп. Он видел его. Впервые за несколько дней. Не на фотографии, не в памяти, а здесь, в его пространстве, в его мире. И это зрелище ударило его с такой силой, что у него перехватило дыхание. Все — и разъяренный сотрудник в конференц-зале, и забывчивая секретарь, и уставшая команда — померкло перед этим образом. Перед этим тихим, хрупким, но невероятно стойким присутствием, которое он сам же и вытолкнул за дверь своей машины. Он стоял, не в силах пошевелиться, и просто смотрел. А Изуку, подняв последний листок и передав его поблагодарившей и смущенно сбежавшей бете, медленно выпрямился. И его взгляд, поднявшись, встретился с взглядом Бакуго через всю длину коридора, полного замерших студентов и напряженного молчания. Когда их взгляды встретились, время для Изуку остановилось. В голове у него пронеслись, как обломки корабля в шторм, все мысли и воспоминания разом. Детство. Каччан, сильный и яростный. Юность. Соперничество, ставшее странным союзничеством. Больница. Признание. «Ты мой… нет, это моя проблема». Тепло машины. Запах карамели. Чувство защищенности. Цветы, летящие в урну. Глаза, полные боли и предательства. И… последнее, самое ядовитое. Сводка новостей. Фотография. Бакуго, выходящий из бара, и к нему прижалась та самая брюнетка. Ее рука на его бицепсе. Его отстраненное, но не протестующее лицо. Это воспоминание ударило с такой силой, что перекрыло все остальные. Оно было свежим, острым, как лезвие, и обжигающе горьким. Свобода. Вот чего он хотел. И Катсуки, видимо, тоже ею воспользовался. Буквально на следующий день. Изуку резко отвел взгляд. Он больше не мог смотреть на него. Видеть его здесь, в его империи, после того, как он видел его с кем-то другим. Боль была слишком острой, слишком унизительной. Он повернулся к своим студентам, его лицо было бледном маской, но голос прозвучал на удивление ровно, почти бесстрастно. — Думаю, нам пора возвращаться в ЮЭЙ. Мы уже все осмотрели. Среди студентов пронесся разочарованный ропот. Они надеялись увидеть больше, возможно, даже получить автограф. Но их преподаватель уже разворачивался и шел к выходу твердыми, быстрыми шагами, не оглядываясь. Он шел по знакомому коридору, чувствуя на своей спине жгучий, неотрывный взгляд. Он знал, что Бакуго смотрит. Но он не обернется. Он не может. Каждый шаг отдавался в его сердце болезненным эхом, но он заставлял себя идти. Он должен был уйти. Пока не стало слишком поздно. Пока он не сделал чего-нибудь глупого — не бросился к нему, не закричал, не расплакался. Внутри него бушевала паника. Его запах, который он так тщательно скрывал пластырями, теперь выдавал его с головой — горькая мята стыда, кислая нота горя и пронзительный, холодный аромат разбитого сердца. Но внешне он был спокоен. Идеальный учитель, ведущий своих учеников из логова чудовища. Только он сам знал, что чудовищем в этой истории был не Бакуго, а его собственный страх и неспособность понять, чего он хочет на самом деле. Он вывел группу на улицу, под слепящее солнце, и сделал глубокий вдох, но воздух не принес облегчения. Он все еще был наполнен призраком гари и карамели. И образ Катсуки — не того, что только что стоял в коридоре, а того, что был на фотографии с улыбающейся незнакомкой, — преследовал его, как тень. Его свобода оказалась ловушкой, а желанное одиночество — самой суровой карой.

***

Дверь за группой студентов захлопнулась, отсекая внешний мир. В коридоре агентства «Динамит» воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Бакуго. Он все еще стоял на том же месте, уставившись в точку, где только что был Изуку. Весь его гнев, все кипение, что выплеснулось в ссоре с подчиненным, испарилось, оставив после себя ледяную, оглушительную пустоту. Он видел его. Всего несколько секунд. Но этих секунд хватило, чтобы снести все его защитные баррикады. Он видел, как Изуку отвел взгляд. Не со страхом. Не со злостью. С чем-то худшим — с холодным, окончательным отстранением. Как будто Бакуго был для него просто частью интерьера. Незначительным препятствием на пути. Аяне, бледная как полотно, стояла рядом, ожидая неминуемого взрыва. Киришима смотрел на Бакуго с тревогой, готовый в любой момент снова вцепиться в него. Но взрыва не последовало. Бакуго медленно повернулся к своей секретарше. Его лицо было каменным, без единой эмоции. — Убери это, — его голос был тихим и хриплым. Он махнул рукой в сторону конференц-зала, откуда все и началось. — И чтобы этого больше не повторилось. Никаких экскурсий. Никаких посторонних. Поняла? Аяне быстро кивнула, едва сдерживая облегчение, что отделалась так легко. — Так точно, Бакуго-сан. Он не стал ее увольнять. У него не было на это сил. Все его силы ушли вместе с тем, кто только что вышел за дверь. Он развернулся и молча пошел в сторону своего кабинета. Его шаги были тяжелыми, будто он тащил на плечах всю тяжесть этого здания. Киришима последовал за ним, но не решался заговорить. Бакуго вошел в кабинет, подошел к своему креслу, но не сел. Он уперся руками в столешницу, опустив голову. Его плечи напряглись. — Босс… — начал Киришима. — Выйди, — прорычал Бакуго в столешницу, не поднимая головы. — И закрой дверь. Киршима понимающе вздохнул и вышел, оставив его одного. Бакуго стоял так, не двигаясь. В памяти всплывал каждый миг той короткой встречи. Бледное лицо Изуку. Его пальцы, подбирающие бумаги. Его запах… Черт возьми, его запах. Он был другим. Не таким, как раньше. В нем не было химической примеси таблеток, но не было и той сладкой, манящей чистоты. Он был горьким. Горьким, как полынь. И от этого у Бакуго свело желудок. Он сжал кулаки. Он хотел закричать. Разнести этот чертов кабинет в щепки. Выбежать на улицу, догнать его и… И что? Затащить обратно? Приковать к себе? Заставить понять? Но он видел его взгляд. Тот взгляд, который сказал ему все без единого слова: «Ты сделал свой выбор. Я сделал свой. Мы квиты». Он ошибся. Он ужасно, непоправимо ошибся. Его попытка проучить Изуку, дать ему вкусить «свободы», обернулась против него самого. Он думал, что тот сломается, испугается и вернется. Но Изуку не сломался. Он просто… ушел. И оставил после себя эту ледяную, безмолвную пустоту, которая была в тысячу раз хуже любой ярости. Бакуго резко выпрямился и с силой ударил кулаком по стальной стене кабинета. Удар был глухим и болезненным. Но физическая боль была ничто по сравнению с той, что разрывала его изнутри. Он проиграл. Не злодею. Не сопернику. Самому себе. Своей гордыне, своему гневу, своей неспособности сказать то, что действительно имело значение. И теперь он остался один в своей стеклянной крепости, повелитель империи, который потерял единственное, что придавало этой империи смысл. И от этой победы было горько, как от самого сокрушительного поражения.