Имена выцарапанные на льду

Столкновение и последовавший за ним взрыв ярости висели в воздухе ледового дворца. Адреналин медленно отступал, оставляя в теле Саши неприятную дрожь и ноющую боль в ушибленном колене. Он, стараясь не хромать, добрался до борта и принялся с преувеличенным вниманием разминать мышцы бедра, лишь бы не смотреть в ту сторону, где кучковались хоккеисты. Тренеры, поняв, что накал страстей достиг критической точки, приняли единое решение. После короткого совещания оба объявили, что тренировка завершена досрочно. Однако, прежде чем отпустить всех, тренер по фигурному катанию, Николай Васильевич, ( я ХХ что первое пришло) жестким тоном добавил: — Романов, Московский! Остаетесь. Лед нужно привести в порядок после вашего цирка. Уберите шрамы от коньков. Всем остальным – свободны. Все облегченно вздохнули и стал постепенно рассасываться со льда. Хоккеисты и фигуристы, не глядя друг на друга, потянулись к раздевалкам. Саша почувствовал, как кровь отливает от лица. Это было унизительно. Наказание, как какому-то мальчишке, да еще и в паре с этим… этим быдлом. Миша, услышав приговор, лишь злорадно фыркнул, но и его это не обрадовало. Ему претила сама мысль делить пространство с этим зазнавшимся пижоном. В считанные минуты огромная арена опустела. Остались только они двое да гул холодильных установок. Воздух остывал, становясь чистым и колючим. Лед, испещренный глубокими бороздами от коньков и следами от шайб, тускло поблескивал под лампами. Не сговариваясь, они заняли противоположные концы катка. Саша у синей линии, что отделяла зону фигуристов, Миша – у ворот. Взяли ледоуборочные машины – тяжелые, неповоротливые железные ящики на полозьях. Запустили моторы, и их грохот разорвал давящую тишину. Первые пятнадцать минут прошли в полном игнорировании. Они двигались по параллельным траекториям, старательно не пересекаясь. Саша концентрировался на каждом движении, выводя ровные, почти идеальные круги на своем участке. Он пытался загнать внутрь себя кипящую ярость, превратить ее в холодное, методичное безразличие. Но не получалось. Мысли возвращались к столкновению. К тому моменту, когда тяжелое, обмундированное тело Миши обрушилось на него. Снова и снова он прокручивал в голове тот миг – потеря равновесия, резкая боль, леденящий ужас. «Конец. Это мог быть конец», – стучало в висках. Ругательство, сорвавшееся с его губ у борта, было не просто вспышкой гнева. Оно шло из самой глубины, из того темного, запертого на замок угла души, где жил страх. Страх, знакомый до тошноты. Страх все потерять. И он снова пополз наружу, этот страх, подпитываемый гулкой тишиной и ненавистным присутствием Московского. Саша чувствовал, как сдержанность начинает трещать по швам. Ему нужно было выплеснуть это, иначе он взорвется изнутри. И объект для выплеска был тут как тут. — Добивался, – тихо, но четко произнес он, не обращаясь напрямую к Мише, больше говоря сам с собой, но уже не в силах молчать. Голос звучал хрипло и прерывисто. – Добивался всего сам. С нуля. Никто не подсказывал, не помогал. Никто. Миша, проезжая в десяти метрах, сделал вид, что не слышит. Он лишь усилил хватку на рукоятке ледоуборщика. — А ты… ты одним движением, одной своей тупой, необдуманной выходкой мог все это перечеркнуть! – голос Саши возвысился, сорвался на крик. Он остановил свой агрегат и повернулся к Мише, его лицо исказила маска настоящей, неподдельной боли. – Любая травма – и конец! Ты понимаешь? Конец карьеры! Ты хоть на секунду способен включить то, что у тебя вместо мозга, прежде чем нестись как слон в посудной лавке? Воспоминания накатили внезапно и сокрушительно, как лавина. Маленькая двухкомнатная квартирка, пропахшая лекарствами и тоской. Ему семь. Он в дверях, не решаясь войти в спальню. Мама сидит на краю кровати, где еще не остыло место отца, и беззвучно плачет, уткнувшись в сложенные на одеяле руки. Ее плечи мелко-мелко дрожат. Он не понимает до конца, что случилось, но леденящий холод в груди говорит ему – папы больше нет. Никогда. Потом годы, слившиеся в одну бесконечную полосу лишений. Мама, которая превратилась в тень. Она уходила на работу затемно, возвращалась затемно. Одна работа, вторая, иногда – третья. «Главное – чтобы ты был одет, обут и мог заниматься своим делом, сынок», – говорила она, а сама засыпала над тарелкой с супом. Все ее силы, все ее здоровье уходили на то, чтобы он стоял на льду. Каждый его выход на лед был оплачен ее бессонными ночами, ее сгорбленной спиной, ее молчаливым отчаянием. Она верила в него. Она отдала ему все. Этого он Мише никогда не скажет. Не откроет эту рану. Не позволит тому топтать свои самые сокровенные, самые болезненные воспоминания. Миша, наконец, не выдержал. Он резко развернул свою машину и направил ее в сторону Саши. Его лицо, обычно открытое и простодушное, было искажено гримасой раздражения. —Ну вот, началось! – проревел он. – Опять ты за свое! Я же не специально! Кто же знал, что ты в этот момент решишь в воздухе закрутиться?! — Не специально? – Саша истерично рассмеялся. – А думать? Думать – это тоже не специально? Ты же капитан! Тебе команду вести, а ты несешься сломя голову, не глядя по сторонам! Ты представляешь, что значит для меня каждая тренировка? Каждый выход на лед? Это не твои драки за шайбу, где можно отсидеться на скамейке! Это всегда на грани! Один неверный шаг, одно столкновение – и все! Тысячи часов, тысячи падений, вся жизнь… к черту! Из-за какого-то безмозглого хоккеиста! «Вся жизнь…» – эхом отозвалось в нем. Не его жизнь. Жизнь его матери. Ее жертва. Ее сломанная судьба. Он был должен оправдать эту жертву. Он не имел права подвести. Миша слушал, и единственное что он мог чувствовать к этому придурка лишь жалость, да может с гейским спортом он погорячился, но он явно выкачал из этого парня все нервы. Он смотрел на этого парня, который сейчас был не высокомерным зазнайкой, а скорее загнанным, отчаянным зверем. В его словах была какая-то надрывная, непонятная Мише правда. Какая-то пугающая серьезность. Но признать это вслух он не мог. Усталость, злость на ситуацию и этот бесконечный поток упреков взяли верх. — Знаешь что, Романов? – Миша выключил мотор своего ледоуборщика. В наступившей тишине его голос прозвучал глухо и устало. – Ты меня просто достал. Ты сам с собой говоришь. Ты придумал себе какого-то монстра и воюешь с ним. Я устал это слушать. Иди и разберись сам со своими тараканами. А мне они не интересны. Он развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь со льда, по направлению к раздевалке, оставив свой участок работы недоделанным. Его уход был таким же резким и неожиданным, как и все его поступки. Саша остался один посреди сияющей, почти очищенной арены. Грохот моторов сменился давящей, абсолютной тишиной. Его собственные слова, его крик, его боль повисли в воздухе и, не найдя отклика, бессильно упали на лед. Он стоял, сжимая холодный металл ледоуборщика, и смотрел в спину уходящему Мише. Внутри было пусто и холодно. Он снова был один. Как всегда. Он привык уже не в первой. — да пошёл ты.. *** На следующий день Саша проснулся с тяжелой головой и знакомым чувством вины. Он переиграл вчерашний вечер в голове тысячу раз. Его вспышка была слабостью, а показывать свою слабость таким, как Московский, было непростительной ошибкой. Нужно было держать дистанцию и холодное презрение, а не выворачивать душу наизнанку. Университет прошел как в тумане. После пар он механически собрал вещи и, почти не думая, поехал в ледовый дворец. Ему нужно было почувствовать лед под коньками. Убедиться, что все еще на месте. Что его тело по-прежнему слушается его. Он не планировал идти на общую тренировку. Ему нужно было уединение. Пустой каток, тишина и возможность просто кататься, без прыжков, без тренера, без оценок. Каток, к его облегчению, был пуст. Лишь далеко, у самых ворот, одинокий дворник медленно сгребал в кучу какой-то мусор. Воздух был прохладным и свежим. Саша медленно надел коньки, чувствуя, как привычный ритуал успокаивает нервы. Он вышел на лед и сделал первый шаг. Потом второй. Скорость росла, ветер свистел в ушах, смывая остатки тяжелых мыслей. Он закрыл глаза на секунду, доверяя мышечной памяти. И в этот момент его плечо с силой столкнулось с кем-то. Он едва удержался на ногах, отскакивая в сторону. Адреналин вновь ударил в голову. Он приготовился извиниться – все-таки он не смотрел вперед – но слова застряли в горле. Перед ним, тоже пошатываясь от неожиданного толчка и с лицом, выражавшим крайнюю степень раздражения, стоял Московский. — Ты что, вообще не смотришь, куда несешься? – прошипел хоккеист. Он был в обычной спортивной форме, без защиты, с клюшкой в руке. Видимо, он тоже пришел потренироваться в одиночку. Саша, оправившись от шока, ощутил прилив старой, знакомой злобы. После вчерашнего разговора, после его ухода… И вот опять. — Это ты не смотришь! – парировал Саша, выпрямляясь. – Ясно же, что я двигаюсь по дуге! Ты что, правил фигурного катания не знаешь? Приоритет у того, кто движется спиной вперед! — Какие, на хрен, правила?! – Миша раздраженно махнул клюшкой. – Ты на пустом катке врезался в меня! И еще ты мне будешь тут правила читать? После вчерашнего своего концерта? — После вчерашнего я как раз надеялся, что ты будешь держаться от меня подальше, – холодно заметил Саша. – Видимо, это было слишком сложно предположить. — Да я вообще тут один хотел потренироваться! – Миша ткнул клюшкой в сторону ворот. – Удар наработать. А тут ты со своими депрессивными размышлениями появился. — Я никому не мешаю. В отличие от некоторых, – Саша скрестил руки на груди. – И, если ты не заметил, каток большой. Хватит места на двоих. Если, конечно, ты способен контролировать свою траекторию. Они стояли друг напротив друга, готовые сцепиться вновь. Лед вокруг них казался электризованным. Вчерашний конфликт не был исчерпан. Он был лишь отложен, и кажется ещё на долгие долгие годы пока один из них не признает поражение, что оба естественно не хотели делать. Миша, тяжело дыша, смотрел на Сашу. Он видел ту же надменность, то же раздражающее превосходство. Но теперь, после вчерашних слез в голосе Романова, за этой маской он угадывал что-то еще. Что-то хрупкое и уязвимое. И это сбивало его с толку. — Ладно, – неожиданно для себя самого, выдохнул Миша. – Давай так. Ты – на своей половине. Я – на своей. Синяя линия – граница. Никто не пересекает. И мы друг друга не видим и не слышим. Договорились? Саша удивленно поднял бровь. Он ожидал продолжения ссоры, новых оскорблений. Это предложение… оно было почти разумным, но.. — да ты опять на меня наедешь! — Романов. — Договорились, – кивнул он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме холодного согласия. Он развернулся и откатился к своему привычному месту у борта. Миша, покачав головой, поплелся к своим воротам. На этот раз перемирие, хрупкое и молчаливое, было заключено. Они разделили лед пополам. И следующие сорок минут прошли под знаком этого странного, вооруженного нейтралитета. Лишь скрип коньков да глухие удары шайбы о борт нарушали тишину. Два человека, разделенные синей линией, старательно делали вид, что друг друга не существует. Но сам факт этого молчаливого договора уже был шагом вперед. Пока что – очень маленьким и очень зыбким и оба ещё не могли знать что этот шаг к чему то большему. Все прошло хорошо. Никто не мешал друг другу, ну и как бы не хотелось портить настроение. На следующий день Саша собирается на учебы. Философия. А почему бы и нет? Закинув сумку на плечо, Романов вышел из квартиры закрывая ее на ключ, а сам он поехал на автобусе до вуза. Как же пары проходили скучно и нужно. Да, в некоторых моментах Саша слушал все таки, но иногда хотелось просто уйти побыстрее. В перерыве между пар, Саша пошел по коридорам где встретил свою компанию состоящую из нескольких девочек и еще парней. - о, Саша, привет,- сказала Лена Высоцкая, мило улыбаясь шатену. Романов легонько кинул и мягко улыбнулся опираясь на подоконник окна. Рядом же на подоконнике сидела Оксана Увадова. Игривая словно кошка, закинула ногу на ногу в своей короткой юбке, но достаточно она была симпатичной и ни с кем лишний раз не заигрывала. Рядом с Оксаной сидел фигурист Костя Уралов, он был слегка сгроблен и голова касалась стены. Рядом с Леной стоял Паша, а рядом с Пашей Вероника. Пара, что тут сказать. - Саша, мы хотели сходить все вместе погулять, пойдёшь? — у меня тренировка. Ты, Костя, что ли не пойдёшь? - да мне хреново. Отмажешь? Пожалуйста. — да, хорошо,- Романов покивал слабо. - да ну, ребят, какая тренировка. Гулять надо. Гу-лять! А не своими тренировками заниматься. Я вот слышала два хоккеиста драку затеяли. Мне Настя с третьего курса рассказала. - какие хоккеисты?- изогнула бровь Оксана и доставая из сумки блеск, чтобы подкрасить губы. — ой, ну я то не знаю. Ну Московский точно да вроде. А вот насчет второго не помню. - Московский? Командир что ли?- сказал Паша, удивляясь. — точно-точно. Ну вот, защитить себя может. Чем не настоящий мужик. Я бы с ним встречалась.. - ой, Лена. У тебя Боря есть. — Ну Бог с этим Борей! Миша круче!- Высоцкая гордо задрала подбородок, одной рукой имитируя зализанные волосы,- вот так вот он ходит. Ну красавец же ведь. — что вы вообще нашли в нем. Грубиян, придурок и дебил,- сказал Саша закатывая глаза и поправляя челку, которая надвисла перед глазами. — да брось ты. Миша не такой я думаю. Он же такой хороший наверняка. Вы с ним общались ведь, да? - дела не меняет. Исходя из нашего общения могу заявить что он явно хамло последнее. Я пойду. Ну и что в этом Московском девочки могли увидеть? Миша был эгоистичным, точно. Романов просто не верит, что этот хоккеист может быть нежным и заботливым. Ну нет! Лучше уж обдумать все потом.