Имена выцарапанные на льду

«Педик». Ему не послышалось? Какой-то ушастый хоккеист, от которого несло потом и нашатырём от разогревающей мази, осмелился обозвать его так, прилюдно, основываясь лишь на том, чем он занимается? В голове у Саши всё закипело. Какая примитивная, убогая логика. Этот тип одним словом блестяще обозначил уровень своих умственных способностей. Саша резко развернулся, его обычно спокойное лицо исказила гримаса холодной ярости. Он сердито оглядел обидчика, скрестив руки на груди в защитной, почти бронебойной позе. — И это мне говорит хоккеист? — его голос, обычно ровный и поставленный, зазвучал как стальной клинок. — Вы только и делаете, что с тупым упорством гоняете шайбу из стороны в сторону, пытаясь проломить череп сопернику. А фигурное катание — это искусство, которое не понять таким примитивным существам, которые свято уверовали, будто «мужчина» должен заниматься чем-то «по-настоящему мужским». Например, ты. Ведь в тебе ни грамма искусства. В тебе лишь синяки, ссадины да выбитые зубы после твоих первобытных драк на льду. Упивайся дальше своей ущербной правотой, свято веря, что я занимаюсь чем-то недостойным. Его четкая, отточенная речь, хоть и смешалась с гулом катка и чужими голосами, прозвучала громко и ясно. Он намеренно говорил так, чтобы перекричать шум и чтобы этому тупоголовому не пришлось переспрашивать. — А ты что-то имеешь против хоккея? — парировал Миша, его лицо раскраснелось от возмущения. — Да вы, фигуристы, только и делаете, что крутитесь на месте, разгоняясь по льду, как заведенные юбочки! Ты бы в жизни никогда не забил шайбу, даже в пустые ворота! — То же самое могу сказать и про тебя, — холодно парировал Саша. — Ты ни одного прыжка, даже самого простого, не выполнишь. Не то что бы твое тело на это способно. Ведь мы не сильны в спорте друг друга. Какой смысл доказывать что-то? Стоишь тут, грязный и потный, и вещаешь мне о хоккее, как будто это что-то невообразимое, а не просто такой же, как у всех, спорт. — Для тебя — обычный спорт, а для меня — смысл жизни! — с горячностью выкрикнул Миша, срывая с головы шлем. Из-под него выбились светлые, почти белые от пота волосы. И вот они — его глаза. Небесно-голубые, ясные, как горное озеро, и сейчас пылающие огнем праведного гнева. Саша, не моргнув, смотрел прямо в них, отвечая на этот пыл своей ледяной, безжалостной строгостью. Между ними повисла пауза. Не мучительная, а тяжелая, густая, словно смола. Они высказали всё, что хотели. Саша тяжело, почти с рычанием, выдохнул и опустил руки. Проходя мимо хоккеиста, он намеренно, демонстративно задел его плечом. Миша в ответ лишь раздраженно закатил глаза. Он оставался при своем мнении, даже не допуская мысли, что этот высокомерный шатен может быть в чём-то прав. «И чего он один тут? — мелькнула у Миши мысль. — Пришел самый первый? Или просто позаниматься? Да какая разница!» Этот Романов был невыносим. Высокомерный, язвительный, смотрящий свысока. «Девки на него, поди, и не смотрят, с таким-то характером», — с неприятным удовлетворением подумал Миша. — Чего так долго? — раздался голос одного из товарищей, Юры. Тот, прихлебывая воду из бутылки, с ухмылкой смотрел на капитана. — Мы уж подумали, наш капитан сквозь землю провалился. — Да фигуриста одного встретил, столкнулись лбами, — отмахнулся Миша, направляясь к шкафчику. — Че за фигурист? — поинтересовался Татищев, затягивая ремень на щитках. — Шатен, хз кто. В очках еще. Идет, блять, глаза вылупил и дерзит мне! Я ему говорю, что занимается он не тем чем следует, а он тут строчит мне про хоккей! — Саша, что ли? Ну, этот… Как его… — Юра пощелкал пальцами, стараясь вспомнить. —Романов? — встрял Святослав. —Да-да, точно, Романов. — Да мне вообще поебать, кто он, хоть Сталин — сквозь зубы процедил Миша, хватая свой рюкзак. — Ведет себя, как последний слизняк. Все, давайте, на выход. И не опаздывайте, а то тренер мне голову оторвет, а мне её потом пришивать, — иронично бросил он, направляясь к выходу, где его ждала черная, блестящая, как воронье крыло, иномарка. *** На улице было довольно холодно, но Саша, разогретый и адреналином, и гневом, почти не чувствовал морозца. Он встретил своего друга Костю Уралова, который тоже пришел пораньше, хоть и не настолько. — Ну, рассказывай, — Костя уселся на скамью, завязывая шнурки на коньках и разминая кисти рук. — Столкнулся с одним хоккеистом, представляешь? — Саша с силой дернул шнурок на своем ботинке. — Стал вещать, мол, занялся бы чем-то мужским. Я прочитал на его спине фамилию: Московский. Ну, я ему устрою сладкую жизнь, если он еще раз мне на глаза попадется. — Московский? — Костя фыркнул. — Этот утырок уже задолбал, честное слово. Он постоянно к фигуристам цепляется. Девочек не трогает, а вот пацанов — конкретно. Игнорь его просто. У меня с ним была перепадка, так я ему чуть не врезал. Повезло, что их тренер рядом оказался. Саша лишь покачал головой и вздохнул, снимая очки и потирая переносицу. Зрение у него было отличное, и эти стильные роговые оправы служили лишь частью имиджа — щитом, за которым можно было спрятать истинные эмоции. — Ладно, он меня еще не настолько довел, чтобы мстить, — пробормотал он, отгоняя навязчивый образ небесно-голубых глаз. — Пошли уже на лед. Лед был его стихией, его храмом и его пыткой. Он падал. Не раз и не два. Несмотря на все свое мастерство, лед всегда был безжалостен и беспристрастен. Каждое падение отдавалось в теле глухой болью, но Саша знал — все заживает. Рано или поздно. Тренер подошел только через час, когда на лед высыпали и остальные фигуристы. Девочки-фигуристки были по-настоящему красивы — грациозные, утонченные, с волевыми подбородками. Они старались, это было видно по каждому их движению. Парней в секции было мало, и это создавало своеобразный, немного давящий микроклимат. Все выкладывались по полной, надеясь хоть капелькой порадовать тренера, но в ответ чаще всего слышали лишь раздраженные окрики: — Руки выше, Романов! Разгоняйся-разгоняйся! Ну! Еще раз! Мы уже сколько учим, а ты все падаешь! Соберись, тряпка! На следующий день настроение было куда более смирным, пока в общем чате не всплыло сообщение от тренера: тренировка переносится на два часа раньше из-за накладки. Отдых после учебы пришлось отменить. Саша, чувствуя себя выжатым, как лимон, после пар в универе, не стал тратить время и деньги на дорогу домой, а сразу направился в ледовый дворец. В раздевалке царила знакомая суета. Воздух был густым от запаха пота, кремов для коньков и звуков звенящих металлических полок. — Ты чего такой поникший? — Костя дружески хлопнул Сашу по плечу. — Накладка дурацкая. Я прямо с учебы. Вымотан в ноль. — А… Ясно. Ну, держись. Пошли на лед, пока не пригнали. Взяв коньки, они вышли на арену, и у Саши похолодело внутри. Лед был занят. На нем вовсю шла хоккейная тренировка. Вот это «накладка». Подошли еще несколько фигуристов, и хоккеисты, заметив их, начали останавливаться. — А вы чего тут забыли? — прокричал кто-то, снимая шлем. Этим «кем-то» снова оказался Московский. Саша вышел на лед, нервным жестом поправил непослушную прядь волос и с нескрываемым раздражением окинул взглядом хоккеистов. — У нас тренировка. — Так и у нас тоже! — хоккеисты подкатили поближе, снимая шлемы. И тут появились тренеры, с лицами, ясно говорившими, что они и сами не в восторге от происходящего. — Всем спокойно! — скомандовал тренер по фигурному катанию. — Произошла накладка, придется провести тренировку вместе. Увы, нас тоже не предупредили. Что поделать! Разделяемся: хоккеисты — слева, фигуристы — справа, до синей линии. Ну, чего вросли? Давайте-давайте, работаем! Настроение у всех резко упало. Делить лед было не просто неудобно, а опасно. Фигуристы, выполняющие сложные прыжки и вращения, и хоккеисты, разгоняющие тяжелую шайбу до бешеных скоростей, — это была гремучая смесь. Саша с неохотой начал разминку. Каток, конечно, был большим, но чувство тревоги не отпускало. — Иди сюда, Романов! — голос его тренера прозвучал как удар хлыста. — Иди-иди! Ты как на олимпиаду-то собираешься, а? — Тренер пристально смотрел на него, а Саша опустил взгляд, чувствуя, как накатывает волна бессильной ярости. — Что это ты тут устроил? На что ты похож? Ты постоянно так себя будешь вести? Я тебя дальше не пущу, слышишь? Если ты будешь работать спустя рукава, как будто тебе всё пофиг, не видать тебе ничего выше городских соревнований! — Да я даже нормально разогнаться не могу! — вырвалось у Саши. — Половину катка заняли! А эти… махнут клюшкой, и я без головы останусь! — Не наговаривай! — отрезал тренер. — Иди быстро, делай хотя бы двойной аксель или тройной тулуп. Всё, жалобы окончены. Расплакался тут. Саша с силой закатил глаза и поплыл обратно на свой крошечный, небезопасный участок. Хоккеисты сначала играли сдержанно, почти церемонно, боясь кого-то задеть. Но азарт взял свое. — Давайте уже нормально сыграем! — Миша стукнул клюшкой по льду, с нетерпением принимая пас. — Нам бошки поотрывают, если кого-то зацепим! — строго предупредил Свят. — Да всё нормально будет! Не ссы! — Миша отъехал подальше, почти впритык к линии фигуристов, принял пас и начал разыгрывать комбинацию. Шайба металась от игрока к игроку. Миша, увлекшись, снова отъехал на чужую территорию, принимая передачу, и в этот момент Саша, набрав скорость для прыжка, пошел на вращение. Столкновение было стремительным и жестким. Два тела с грохотом рухнули на лед. Саша оказался внизу, придавленный тяжестью хоккеиста, который уже пытался встать, цепляясь за него коленями и локтями. — Ты совсем больной?! Придурок! — Саша, едва сдерживаясь от крика, с трудом поднялся на ноги, пошатываясь от боли и ярости. — Это ты вообще видишь, где свои пируэты крутишь?! — огрызнулся Миша, отряхиваясь. — Пируэты крутят в балете, идиот! — Саша еле сдерживал себя, чтобы не броситься на этого придурка. — А ты зашел на нашу территорию! Ты сам виноват! — А когда каток стал вашим?! Я пас отбивал, а ты прыгать начал, как клоун! — Молчи вообще! — голос Саши дрогнул от бешенства. — А если бы я из-за тебя ногу сломал? Ты вообще башкой своей думаешь, куда падаешь своим телом? Развалился на моих ногах! — Это ещё я виноват?! Сам не осмотрелся! — Миша тоже вышел из себя, его лицо покраснело. Саша скрестил руки на груди, сжимая ладони в кулаки так, что кости побелели. Ему дико хотелось запустить этим кулаком в небесно-голубые, сейчас полные ненависти глаза. Но он сдержался. — Знаешь что? Ты просто необразованный хам, который пытается выставить виноватыми всех вокруг, а сам — белый и пушистый! — слова лились как ледяная вода, обжигая своим спокойным презрением. — Но это далеко не так. Ты даже не пытаешься проанализировать свои поступки, бестолочь! И какой же из тебя капитан после этого, а? Какой, спрашиваю? Если ты, не моргнув глазом, можешь выставить виноватой свою же команду за свой же косяк! Миша резко замолчал. Словно его ударили. Сжатые кулаки разжались. В его глазах мелькнуло нечто похожее на осознание, на стыд. Он понял, что Саша прав — своим поведением он подвел бы команду. — А чего ты замолчал? Понял наконец-то? — Саша, видя его реакцию, почувствовал горькое удовлетворение. — Замолчи, придурок, — тихо, но уже без прежней злобы, пробормотал Миша. — Иди дальше катайся. Саша не стал продолжать. Повернувшись, он, прихрамывая, пошел к борту, чтобы растереть ушибленные колени и дать отступить адреналину, оставляя за спиной тяжелый, но уже не такой враждебный взгляд хоккеиста.