Viam supervadet vadens

Глубокая ночь заглушила все звуки и оставила комнату в абсолютной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием полена в камине. Парень, все еще облаченный в безупречный, сшитый на заказ костюм, лежал на роскошной кровати, беззаботно закинув одну ногу на другую, пока его пальцы лениво скользили по экрану телефона. Он пролистывал страницы популярных новостных пабликов, где желтая пресса безжалостно обгладывала каждый аспект его жизни, выдумывая самые нелепые подробности.   — Придурки, — вырвалось у него сквозь зубы, почти шепотом, но с тонкой, едкой насмешкой. Он не переставал дивиться наивной простоте, с которой толпа велась на самые абсурдные фальшивые слухи, стоило лишь обладать хоть какой-то социальной значимостью. Порой, листая эти убогие выдумки, он сам узнавал о себе такие «интересные подробности» личной жизни, о которых даже не подозревал, и это вызывало у него смесь раздражения и странного, отстраненного веселья.   Наконец, юноша поднялся с кровати. Он подошел к массивному зеркалу в полный рост, обрамленному резной рамой, которое, казалось, было не просто отражением, а немым свидетелем, видящим его насквозь и знающим все тайны, что шептала эта комната в безмолвии ночи. Лампа освещала лишь часть его фигуры, оставляя остальное в полумраке, что придавало его облику мрачный оттенок. Присмотревшись к своему отражению, он акцентировал взгляд на броши, прикрепленной к лацкану пиджака. Фамильная реликвия, ее холодный металл и драгоценные камни казались особенно яркими в тусклом свете. Он аккуратно провел по ней пальцами, пытаясь прочувствовать каждую деталь этой старинной штуковины, ощутить вес истории и традиций. Его взор остановился на глубоком, благородном блеске, что немеркнущей силой исходил от украшения. А после, подняв гордый, непоколебимый взгляд на себя, он твердо, почти как клятву, произнес:   — Я наследник, и я горжусь этим.   И он ни за что, ни под каким предлогом, не упустит своего блистательного будущего, устланного золотом и властью, своего предназначения, которое ждало его.  

***

Лу Гуссенс нестабилен, а его критика, словно острый клинок, могла ранить любого. Он сам, с некой театральной драматичностью, ассоциировал себя с одной из карт колоды "Безумная луна" – Рыцарем Мечей, названная "Критиком". И нет, он абсолютно не разбирался в таро, да и вообще понятия не имел, как эти мистические символы и архетипы могут влиять на судьбу или характер. Его уверенность в этом была основана исключительно на словах Саар – его подружки, которая, хоть и была всего лишь школьницей, уже успела прославиться своим опытом в тарологии в кругах девчонок, проводя для них увлекательные сеансы предсказаний.   Иногда Лу посещала навязчивая мысль, что с этой девочкой ему совершенно не по пути. Их взгляды на жизнь были противоположны, словно две звезды, движущиеся по разным орбитам. Однако их общение сдерживало нечто большее, чем просто школьная дружба – совместное детство, корни которого уходили глубоко в переплетение судеб их родителей. Семьи Гуссенсов и Саар были до банального схожи: их объединял один и тот же замкнутый круг высокого статуса и несметного богатства, определяющего каждый аспект их существования. Это была предсказуемая, но нерушимая связь, созданная поколениями.   Но если бы кто-то подумал, что Лу тяготит этот статус и постоянное внимание, он был бы глубоко неправ. Наоборот. Внимание – вот что Лу любил больше всего на свете. Для него быть в центре обсуждений, чтобы о нем говорили постоянно, везде и всегда, было не бременем, а настоящим подарком. Он обладал удивительной способностью воспринимать любую шумиху вокруг своей персоны, будь то лесть или сплетни, как уникальный шанс, а не как попытку его самоуничтожить или затянуть в пучину самокопания. Для него каждая новость, каждый слух, каждый пристальный взгляд был лишь подтверждением его значимости и способом укрепить свою позицию в мире, в котором он был рожден быть королем.   Однако Саар, по мнению Гуссенса, была лишена этой проницательности и амбиций. Он считал, что она "умом не выдалась" в плане понимания истинной ценности их положения. Ей хотелось лишь одного – свободы, чистой, безграничной и безоговорочной. Она с пренебрежением, с истинным бунтарским духом, клала "большой огромный" на всю эту власть, на наследственные привилегии и на пустые титулы. Ей было абсолютно плевать на то, что об этом скажут родители, чьи ожидания давили, или другие люди, не имеющие к ней никакого отношения. Для нее все эти "другие" были всего лишь фоном, никем, чье мнение не стоило и ломаного гроша, не заслуживало внимания. Саар даже, к удивлению Лу, дала твердое слово, что уйдет в "свободное плавание" – то есть разорвет все оковы, наложенные на нее статусом и семьей, – как только ей подвернется хоть малейший шанс. Единственное, что пока удерживало её, было данное родителям обещание, которое она, хоть и со стиснутыми зубами, намеревалась выполнить.  

***

Поступление в новую школу для принца Лу Гуссенса было не просто сменой учебного заведения, а очередным шагом в его тщательно спланированной жизни. Однако с первого же мгновения, как только он переступил порог этого элитного учреждения, все здесь показалось ему до невозможности вылизанным. Каждый уголок, каждый предмет интерьера, каждый человек, встречавшийся на его пути, излучал такую преувеличенную безупречность, что это граничило с фальшью. Воздух был пропитан запахом дорогого парфюма и новой мебели, а натертые до блеска полы отражали потолочные лампы, создавая иллюзию стерильной чистоты.   Директор, чье лицо было застывшей маской изысканной вежливости, учителя, каждый из которых словно только что сошел с обложки модного журнала, и весь остальной персонал школы — от секретарей до техничек — казались натянутыми как струны, словно на иголках. Они были одеты "до ниточки", каждая складочка на их одежде была идеальной, а в глазах читалась нервозная готовность услужить. Их улыбки, широкие и неестественно сияющие, обнажали все тридцать два зуба, а поклоны, достаточно низкие и почтительные, были отработаны до автоматизма. Они стояли наготове, ожидая появления Гуссенса, словно на официальной аудиенции у монарха, а не на обычном приеме новенького ученика.   Однако, вопреки ожидаемой самодовольной реакции, внутри парня шевельнулось нечто похожее на сожаление. Если честно, ему стало немного, всего лишь немного, жаль их. Это осознание, острое и неприятное, что весь этот тщательно срежиссированный спектакль, это чрезмерное усердие, эта неестественная любезность – все это делалось только для того, чтобы угодить ему и, что самое главное, его всесильной семье, вызывало в нем странное чувство. Оно не столько льстило ему, сколько расстраивало. Он видел сквозь их притворство, чувствовал каждую нить этой паутины лжи. Лу понимал, что в этом мире, где он был рожден, связи решали все. Они никогда никому не мешали, наоборот, были ключом к успеху, а тем более такие связи, которыми обладала его семья – они открывали любые двери и сминали любое сопротивление, превращая людей вокруг в марионеток, готовых плясать под его дудку. И эта школа, со всей ее показушной пышностью, была лишь очередным подтверждением этой горькой истины.     В стенах этой школы, где каждый, казалось, был пропитан амбициями, а воздух звенел от невысказанных ожиданий, Лу Гуссенс был далеко не единственным венценосным отпрыском или будущим наследником. Здесь, среди позолоченных стен и скрипучих дубовых парт, за которыми шептались о будущих многомиллионных сделках и политических карьерах, обучались и другие "самородки". Это были дети, на которых их влиятельные родители возлагали не просто надежды, а непосильное бремя грандиозных ожиданий, требовавших блестящих академических успехов, безупречной репутации и, главное, способности преумножить славу и богатство своих родов. Каждый из них был миниатюрным проектом, призванным стать вершиной успеха, создавая атмосферу напряженной, но тщательно скрываемой конкуренции, где каждый шаг был взвешен, а каждая оценка могла решить судьбу.   И хотя сам Лу с неприкрытым, почти дерзким наслаждением пожинает плоды своего высокого статуса, купаясь в лучах внимания и привилегий, он, как ни странно, никогда не позволял себе высокомерно принижать тех, кто стоял ступенью ниже на социальной лестнице. В его сознании царила своеобразная философия: он считал, что каждый человек в этом мире, словно в огромной шахматной партии, получает именно то, что он либо страстно желал и к чему стремился всей своей сущностью, либо то, что смог вырвать у судьбы, невзирая на свои врожденные способности или их отсутствие.   Среди всей этой показной роскоши и расчетливых амбиций, Лу вдруг поймал себя на мысли, как же до боли сильно он соскучился по своему старому другу — Мику, кажется, его так звали. Их знакомство было чистой случайностью, произошедшей давным-давно, когда оба были совсем мальчишками, не обремененными тяжким грузом будущего. Лу, тогдашний маленький принц, гулял по одной из центральных аллей города с родителями, одетый в идеально отутюженную рубашку, а Мик, мальчик из обычной семьи, с ободранными коленками и искрящимися глазами, просто играл в футбол на той же улице, его глаза горели настоящим, неподдельным азартом и живой энергией, которых Лу так редко видел в своем искусственном кругу.   Мик был ярким представителем того самого "среднего класса", но в его жилах текла не просто кровь, а неукротимая жажда движения вверх, желание подняться до самых вершин исключительно благодаря собственным, невероятным возможностям и талантам. Никаких связей, никаких наследственных миллионов – только острый ум, упорство, невероятная работоспособность и природный дар, который Лу с первого взгляда сумел разглядеть. Гуссенс искренне верил в него, видел в нем искру истинного гения, способного свернуть горы, и это восхищало его гораздо больше, чем любое родовое богатство. Он даже, в порыве дружеского участия и с искренним желанием помочь, несколько раз предлагал ему существенную материальную помощь, но тот с теплой улыбкой на лице и непоколебимой твердостью в голосе, неизменно отказывался от любых средств.    «Дорогу осилит идущий, Лу», — Фраза, произнесенная его другом. Простая, но глубокая мудрость, так сильно засела в голове Гуссенса, что стала для него почти мантрой. Она резонировала с его собственным, пусть и привилегированным, но все же активным и решительным подходом к жизни, в которой он сам стремился оставить свой след. Настолько нравилось ему это высказывание, что Лу, при всей своей внешней надменности и склонности к эпатажу, стал неизменно добавлять ее в конце каждого своего поста в социальных сетях, словно личную подпись, словно кредо, по которому он жил.     Принц Лу Гуссенс с наслаждением наблюдал за публикой, что собралась вокруг. Одни, с неподдельным восторгом, буквально обгладывали глазами юношу. Другие, напротив, хмурили брови, их взгляды были полны скрытой неприязни или откровенной зависти, но и это забавляло его не меньше, ведь любая реакция была для него желанна. Едкая, но очаровательная ухмылка не сходила с его безупречных губ, пока он, словно хищник, оценивающим взглядом скользил по каждому лицу, по каждой фигуре, отмечая для себя тончайшие нюансы их эмоций.   Его взгляд, привыкший к безусловному вниманию, вдруг споткнулся и задержался на одном пареньке, который выбивался из общей картины, словно серая клякса на ярком холсте. Тот сидел, совершенно безучастный, его лицо было непроницаемо, не выдавая ни малейшего намека на удивление, восхищение или даже пренебрежение. Казалось, ему было глубоко наплевать на все происходящее, на самого принца и на всю эту тщательно срежиссированную демонстрацию его обаяния. Это было нечто совершенно новое для Лу, который привык собирать жадные взгляды, ловить хотя бы мимолетное увлечение своей персоной. Ему нравилось, когда его образ, словно отпечаток, оставался в памяти людей, порой даже не в лучшем свете, ведь главное – быть запоминающимся.   Когда их взгляды все же случайно столкнулись, Лу Гуссенс, с легким, почти надменным изяществом, отправил парню воздушный поцелуй, театрально изогнув пальцы. Он ожидал мгновенной бурной реакции: вспышки румянца, смущенного вздоха или, на худой конец, возмущенного фырканья. Целью этого было поставить над последним человеком галочку «среагировал». И нельзя сказать, что Мариус не опешил – где-то глубоко внутри пробежал легкий холодок удивления, – но он предпочел сохранить на лице маску абсолютной нечитаемости. Лишь легкая тень неприязни, почти неуловимая, промелькнула в его глазах. Он медленно огляделся по сторонам, ощущая, как после этой демонстрации принца, все взоры, полные любопытства и осуждения, теперь были прикованы к нему. Устав от этого нежелательного внимания и потока странных, оценивающих взглядов, парень просто решил спрятаться от мира, уронив голову на парту. Он мечтал уснуть как можно скорее, ведь уроки его мало интересовали, а эта надменная персона и привнесенное ею ненужное внимание – и подавно.   К нему тут же развернулся его друг, Стен, осторожно потрясывая за плечо. – Эй, слышь, Мариус, ты че, вообще не понял, кто это был? – в голосе Стена звучало неприкрытое изумление. – Мне похуй, Стен, абсолютно, – поднимая голову с таким видом, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, ответил Мариус. Но он не мог просто так закончить. Слова, резкие и колючие, вырвались наружу,– Это тот самый принц, который уже в своих планах имеет нас своим статусом, и если он действительно думает, что на него можно повестись после такого тупого, дешевого действия... – Мариус резко оборвал свою тираду, глубоко, с раздражением вдохнул и так же шумно выдохнул, добавив с убийственной иронией: «Флаг ему в руки, и пусть катится ко всем чертям». Закончив свой едкий монолог, он вновь рухнул на парту, его нога нервно и судорожно задвигалась под столом, выдавая скрытое раздражение.   Стен, понимая, что любые дальнейшие попытки достучаться до Мариуса будут тщетны, решил оставить друга в покое и тихонько углубился в свой альбом. И вот уже через мгновение на листке проступал силуэт Лу Гуссенса, запечатленный в самый апогей его самодовольного воздушного поцелуя.