Viam supervadet vadens

Мариус Де Сагер излучал ауру ледяного спокойствия. Холодный, отстраненный, он казался человеком, которого мало что могло задеть. Пофигизм, сквозивший в каждом его жесте, мог ввести в заблуждение, заставив думать, что ему чужды любые волнения. Но эта маска, казалось, была лишь фасадом, скрывающим нечто большее. Его семья, Де Сагеры, гордо носили звание, почти не уступающее в могуществе семье принца Лу. Однако, даже среди блеска и роскоши, в их управлении были зияющие трещины. Не так давно над ними нависла угроза разорения, черная тень банкротства, готовая поглотить их богатства. Лишь в последний момент, благодаря решительным действиям отца, удалось избежать краха. Но след остался. Клеймо позора, едва заметное для посторонних, но ощутимое для самих Де Сагеров. Мариус обладал даром, граничащим с проклятием – он безошибочно распознавал ложь. Его глаза, словно сканеры, проникали сквозь любые маски, обнажая истинные намерения. Даже его мать, умудренная опытом женщина, замечала это. "Ты прячешься за ледяной стеной, Мариус, – говорила она, – но в твоей душе живет эмпатия. Ты чувствуешь чужую боль, видишь то, что другие не замечают". Он отмахивался от этих слов, но в глубине души знал, что она права. Рациональный ум, всегда готовый к анализу, подтверждал ее правоту, хотя язык упорно отказывался это признать. Мариус жил в мире, где чувства считались слабостью, а эмоции – роскошью, которую нельзя себе позволить. "Нужно быть не марионеткой, пляшущей под чужую дудку, а кукловодом, дергающим за ниточки", – эта фраза, словно мантра, повторялась в его голове, формируя его безжалостное мировоззрение. В этом мире выживал лишь тот, кто умел подавлять свои слабости и использовать чужие. Мариус обладал внешностью, которая говорила о его суровой натуре. Грубые черты его лица, казалось, были высечены из камня, отражая суровые испытания, выпавшие на его долю. Лишь густая копна кудрявых волос смягчала этот первозданный облик, добавляя ему едва уловимый оттенок мягкости. Но истинным центром притяжения были его карие глаза. Глаза, в которых можно было утонуть, словно в бездонном море, и которые притягивали к себе, как магнитом. В них таилась темная нотка изысканности, делая их его самым мощным оружием. Взгляд Мариуса был не просто взглядом, а пронизывающим оружием, против которого невозможно было устоять. Когда он смотрел на собеседника, казалось, что он видит его насквозь, словно прочитал всю его жизнь, знал все его тайны, но при этом молчал, наслаждаясь моментом полного превосходства. Это глубокое, проницательное видение порождало у оппонента чувство уязвимости, ощущение того, что его душа выставлена напоказ, и он полностью во власти взгляда Мариуса. В голове Мариуса роились грандиозные планы на будущее, касающиеся его грядущего правления. Стратегическое мышление было его козырной картой, его неоспоримым преимуществом. Способность просчитывать всё до мельчайших деталей, предугадывать каждый ход и выстраивать многоуровневые комбинации иногда даже пугала его отца. Несмотря на то, что отец страстно желал передать сыну свой трон, он настораживался, видя в сыне такую отточенную жесткость и, возможно, преувеличенное эго. Ведь, каким бы сильным духом ни был отец, сколько бы усилий и знаний он ни вложил в воспитание сына, он в первую очередь мечтал видеть в нем человека искреннего, открытого, даже если бы эти качества шли рука об руку с мощными амбициями. "Каждый сам поплатится за свои ошибки и грехи, сынок", — эта фраза, как немой укор и одновременно мудрое наставление, неоднократно звучала в стенах дворца, напоминая о неизбежности последствий и личной ответственности. Отец хотел, чтобы сын, владея всей полнотой власти, помнил о моральных устоях, о справедливости, а не только о своих амбициях. Он мечтал, чтобы Мариус, будучи правителем, оставался прежде всего человеком, способным к сопереживанию и искренности, даже если это означало определенный риск. Однако, несмотря на эту врожденную тягу к власти и ответственности, Мариус имел четкое представление о своем окружении. Он не желал иметь дело с теми, кто стоял ниже его по положению, не потому, что считал их недостойными, а потому, что верил: истинная сила и влияние проистекают из гармонии и равенства. Его личный круг, его союзники и соратники, должны были соответствовать его собственному уровню, разделяя его видение и амбиции. Он жаждал общения с теми, кто мог бы стать ему равным, с кем можно было бы вести диалог на одном уровне, строя будущее, которое было бы столь же величественным, как и сам Мариус. В мире Мариуса Де Сагера отношения строились на расчёте, выгоде и стратегическом взаимодействии. Дружба, в её привычном понимании, была для него скорее досадной слабостью, чем ценностью, ведь эмоции и привязанности могли лишь помешать на пути к власти. Именно таким исключительным, почти необъяснимым случаем стал Стен. Единственным ли другом? Возможно, не в абсолютном смысле, ведь круг общения у Мариуса был обширен, но Стен, безусловно, был тем единственным, кому он доверял больше всего, на кого знал, что может положиться без всяких оговорок. Доверие — это хрупкое и опасное, по мнению Мариуса, чувство, которое он выжег из своей души ещё в юности, после того как клеймо банкротства коснулось его семьи. Ему чуждо было открываться, обнажать свои слабости, зависеть от чьей-то верности. Однако со Стеном всё вышло совершенно иначе. Каким образом? Да он сам не мог этого объяснить рационально. Он просто чувствовал, что с этим пареньком можно поделиться тем, что тщательно скрывалось под толщей льда и отчуждения, и при этом не показаться странным, слабым или неуместным в его глазах. Со Стеном Мариус мог позволить себе быть не стратегом, а человеком, не кукловодом, а тем, кто иногда нуждается в поддержке. В присутствии Стена та холодная маска, за которой он прятал свою эмпатичную натуру, могла чуть ослабнуть, позволяя проглянуть истинному, более сложному "я". Стен же, казалось, обладал даром читать по лицам не только ложь, но и скрытые истины. Он, в свою очередь, всё осознавал. Для него Мариус не был загадкой, скорее сложной книгой, которую он читал между строк. Он видел не только принца и будущего правителя, но и юношу, обременённого непомерными ожиданиями, скрывающего под слоем льда и отчуждённости глубокую чувствительность. В лице Мариуса, по мнению Стена, читалось многое: и колоссальное внутреннее напряжение, и одиночество, и та самая эмпатия, о которой говорила мать Де Сагера. Стен не задавал лишних вопросов, не лез с советами, а просто был рядом, предлагая ту немую поддержку, которая оказалась для Мариуса ценнее тысячи слов и уверений. Эта молчаливая, глубокая связь стала для Мариуса единственной настоящей отдушиной, парадоксальным проявлением человечности в его тщательно выстроенном, безжалостном мире.

***

Первый день принца Лу в новом учебном заведении протекал, пожалуй, совершенно неординарно, но за это "спасибо" он мог сказать лишь самому себе. Тот самый, неожиданный прием, которым он одарил кудрявого Мариуса, теперь немым вопросом висел в воздухе над каждым учеником, словно отголосок невысказанного вызова. Гуссенсу самому доставляло извращенное удовольствие вновь и вновь прокручивать в памяти образ того парня – Мариуса – в момент их столкновения. Ему казалось, что он явно застал его врасплох, выбив из привычной колеи. Лу даже невзначай усмехался себе под нос от этой картины, и ему было любопытно, витает ли его образ в мыслях того темноглазого. Впрочем, этот странный парень был ему не столь важен. Больше радовало то, что ему, как принцу, была оказана особая привилегия: сегодняшний день превратился в легкую экскурсию, которую, к его глубокому сожалению, проводил на редкость бесячий мальчик. Тот выглядел значительно младше и куда невиннее самого Гуссенса – с круглым лицом, широко распахнутыми глазами и постоянно мельтешащими руками, – но болтал и шутил он, словно старый дед, которого годами не выпускали в мир, и теперь он наверстывал упущенное. Он добавлял совершенно ненужные, бессмысленные фразы к каждой реплике, высказывался невероятно эмоционально и чрезмерно активно жестикулировал. У Лу создавалось ощущение, что если этот гид еще раз взмахнет руками, рассказывая о чем-то совершенно обыденном, принц, потеряв всякое терпение, вылетит из этого кабинета прямо сейчас. — Вам что-нибудь еще интересно? Я знаю столько всего! Точно! Вы, скорее всего, хотите знать, что находится в библиотеке помимо книг? — громко, с заливистым смехом проговорил парень, бесцеремонно похлопывая Лу по плечу. Принц от такой фамильярности чуть заметно вздрогнул, но сдержался. Лу же смотрел на него исключительно вопросительным взглядом, пытаясь понять, что именно от него требуется в этот момент. Ему, привыкшему к четким докладам и уважительной дистанции, было крайне тяжело интерпретировать этот поток бессвязных фактов и полушуток. Мальчишка, уловив неловкую паузу, немного прокашлялся, тут же выпрямился и нервно протер ладонью плечо принца, будто пытаясь стряхнуть всю неловкость своего предыдущего жеста. — Аэ, извините. Можете спросить у меня что-нибудь. Я когда-то писал сочинение по этой школе и получил высший балл, поэтому меня и ставят как экскурсовода. — Нет, малой, спасибо за такое времяпровождение, — Лу выделил это слово легкой интонацией, чтобы подчеркнуть, насколько оно было неверным, — но может мы уже закончим? Я был бы очень счастлив. — В его голосе звучала непоколебимая усталость, граничащая с предупреждением, что его терпение на исходе. — Хорошо, как скажете, — в голосе парня проскользнула едва уловимая нотка грусти, а плечи слегка опустились. Он явно не ожидал, что его столь пылкие объяснения будут так быстро и решительно прерваны. Вся его старательная подготовка к роли гида, казалось, обернулась напрасной. — Тогда я пойду, а вы не потеряйтесь! Здание огромное, здесь легко заблудиться. Лучше сразу идите к выходу, я покажу… Он запнулся, увидев резкий отказ в глазах принца. — А, и меня зовут Ник. Обращайтесь, если что, — добавил он поспешно, словно предлагая последнюю, отчаянную попытку завязать контакт, прежде чем окончательно исчезнуть. И вот мальчишка уже развернулся, чтобы, тихонько шаркая, последовать в сторону своего кабинета, явно смирившись со своей неудачей. Но Лу вдруг осенило. В его глазах, мгновение назад выражавших лишь скуку и раздражение, вспыхнул острый, почти хищный интерес. Что-то, связанное с Мариусом, не давало ему покоя. — Постой, — мягким, но твердым тоном проговорил Гуссенс, тонко рассчитав интонацию, чтобы не спугнуть юношу, а заинтриговать. Он терпеливо ждал, пока Ник, чуть опешивший от неожиданной задержки, вновь развернется к нему. Ник обернулся, его взгляд, до того поникший, мгновенно оживился, уловив перемену в поведении принца. Он даже чуть улыбнулся, почувствовав, что, возможно, еще может быть полезен. — Что-то понадобилось? У вас взгляд поменялся на заинтересованный, — подметил он с удивительной для себя проницательностью, словно маленький, но внимательный наблюдатель. Лу, едва заметно усмехнувшись, отметил эту наблюдательность. — Ловко ты подметил. Мне стало вдруг интересно, — голос Гуссенса приобрел новый, более глубокий, почти изучающий окрас, — ты того кудрявого парня знаешь? С которым у меня еще сегодня… интересный момент выдался, — последнее слово он произнес с легкой, почти незаметной усмешкой, намекая на утреннюю стычку. В этой фразе сквозила не столько любознательность, сколько стратегический интерес. Ник, услышав описание, чуть прищурился, явно вспоминая инцидент. — А, Мариус, что ли? Де Сагер? Знаю, конечно! — в его голосе прозвучало нечто среднее между благоговением и опаской. — Страшный тип, честное слово. Лучше с ним не связывайтесь, принц. Он только у себя на уме, никому не доверяет, да и вообще… холодный он. Но, знаете, парни и девушки за ним бывает, что бегают, как завороженные. Чего ожидают от него — непонятно, — задумчиво закончил свой диалог мальчишка, сам поражаясь феномену Мариуса. В его словах чувствовалась смесь слухов, личных впечатлений и искреннего недоумения. "Мариус значит", — чуть задумавшись, как будто пробуя имя на вкус, повторил Лу у себя в голове. Это было больше, чем просто имя; это был ключ к пониманию. Ему явно предстояло узнать о нем гораздо больше, чем могла рассказать болтливая школьная сплетня. В голове Лу уже начинал выстраиваться хитрый план. — А, и еще! — вдруг пробудился Ник, словно только что вспомнив что-то крайне важное. Его глаза округлились. — Он в вашем классе! А точнее, вы в его классе, — поправился он, подчеркивая не просто факт соседства, а уже сложившуюся иерархию. Мариус, очевидно, был не просто учеником, а фигурой, вокруг которой формировалось пространство. Гуссенс вдруг резко вырвался из своих размышлений, его взгляд, до того чуть рассеянный, теперь сфокусировался на Нике с пронзительной, почти пугающей ясностью. Губы Лу изогнулись в тонкой, едва заметной усмешке, а в голубых глазах зажегся огонек предвкушения. Эта информация была не просто интересной; она была решающей. Его месяцы, проведенные здесь, не будут потеряны в скуке и формальностях. Вместо этого они превратятся в увлекательную, возможно, опасную игру. Цель, которая только начала обретать очертания, теперь стала яснее и ближе.

***

За окном по‑прежнему светло: тёплые лучи солнца лениво скользили по парте, вырисовывая тянущиеся пятна света. Голова Мариуса всё так же лежала на руке, но теперь уже не столько от усталости, сколько от желания удержать в себе ту тёплую волну, которая всё время норовила вырваться наружу. В классе шуршали страницы, где‑то послышался тихий смешок — и каждое чужое движение подпитывало тот образ: голубоглазый, дерзкий, с лёгкой усмешкой, как будто бросивший вызов самому порядку вещей. Он ворчал бы про себя, если бы позволил эмоциям взять верх: выскочки и саморекламисты действительно вызывали у него отторжение. Но в данном случае раздражение смешивалось с щемящей любопытной искрой — странным, почти неудобным интересом. Мариус принял для себя решение не ввязываться открыто: лучше наблюдать, собирать факты, делать пометки про себя, словно готовясь к очередной шахматной партии, где первый ход должен быть рассчитан до мелочей. Из своих тягучих, полусонных мыслей парня прерывает его друг, Стен. Тот, который с самого начала дня поглядывал на Мариуса, пытаясь привлечь его внимание, и ждал, что Де Сагер начнёт разговор первым. Но, не выдержав этой игры в молчанку, Стен решил сделать шаг сам, нарушив тишину между ними. — Я тут подумал… Может нам стоит с ним заговорить? — Неуверенно выдает Стен, слегка отодвигаясь на стуле, словно готовясь к отпору. Он не дождался реакции, и его терпение лопнуло. — Да и тем более! Блять, Мариус! Ты слушаешь вообще? Подними свою голову! — Стен дал другу лёгкий подзатыльник, в котором чувствовалось маленькое, но искреннее раздражение. С громким, почти театральным вздохом Мариус поднял свою тяжёлую голову. Глаза у него были слегка приоткрыты, а общий гул в классе, смешанный с его собственным внутренним монологом, делал выражение его лица невероятно нудным и отстранённым. Однако посмотреть на друга он всё же удосужился, демонстрируя минимальное уважение к его усилиям. — Вот это ты лицо своё скукурузил, — под свой смешок Стен тут же сделал лицо, идентичное выражению Мариуса, пародируя его аристократическую скуку. — Попроще его сделай. — Боже, Стен, говори уже что хотел, — выражение Мариуса всё ещё не выдавало никакого интереса, хотя он и прекратил притворяться спящим. Стен наклонился ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота, хотя в их классе и так никто не обращал на них внимания. — Слышал я, что принц Лу в наш класс попал. Эти сплетницы на передних партах уже всё разнесли. Говорят, он сегодня уже успел отличиться. Мариус, до этого равнодушный, вдруг замер. Его взгляд, до этого тусклый, мгновенно сфокусировался на друге. — Повтори, — его голос был тихим, ровным, но в нём прозвучала сталь, не терпящая двусмысленности. Он глянул на Стена очень вопросительно, будто не веря в сказанное. Стен, опешив от такой резкой смены настроения, повторил, чуть повысив тон, чтобы донести всю важность новости. — В нашем классе принц Лу, мать его, Гуссенс. Что из этого ты не понял? — Абсолютно всё не понял, — отрезал Мариус, и в его глазах наконец загорелся тот холодный, расчётливый интерес, который всегда появлялся, когда перед ним возникала достойная партия.