Плетение смертельных выстрелов

К праздникам Ник питает весьма противоречивые чувства вот уже как много лет. В детстве он всегда обожал их, как и любой ребёнок, не мог дождаться каждой заветной даты, когда родители дарили какой-то невероятный подарок, пока он сам правда старался сделать для каждого что-то своими руками, в том числе и для младшей сестрёнки, когда она уже появилась на свет. Когда они осиротели, атмосфера праздника приняла чуть более меланхоличный оттенок, но даже тогда Ник не терял присутствия духа. Он делал всё, что мог, чтобы поднять настроение Дженет, хотя часто это просто превращалось в стихийные вечера памяти их родителей. Всё равно это было неплохо и всегда, всегда неизменно по-семейному. Что же касается ещё более старшего возраста, ну… Ник далеко не постоянно находился дома. Он пропускал дни рождения сестры, свои собственные, а позже и Энджела. Об остальных важных датах и говорить нечего. Отпуска всегда было мало, а на праздники его иногда могли просто банально и вовсе не дать. Даже на Рождество. За него было особенно обидно. Наверное, поэтому сейчас Ник так безмерно рад и с такой утроенной энергией помогает усердному племяннику закрепить ярко блестящую мишуру вдоль всего коридора в квартире. Потому что это вечер 25 декабря. А у него разгар двухнедельного отпуска после очередной миссии и никаких видимых ограничений на свободное время. — Воу, осторожно, пацан! — вскрикивает он и придерживает пошатнувшегося от неудачного шага на стремянке Энджела, дополнительно его страхуя. — Если с тобой что-то случится, твоя мама меня убьёт. — Нет, мама слишком переживала об этом вечере и долго к нему готовилась, она ничего тебе не сделает, — наивно успокаивает его мальчик таким искренне утешающим тоном, что Ник не может сдержать растроганную улыбку и слегка похлопывает его по плечу, до которого едва может дотянуться. — Как ценно. Спасибо за материал для шантажа, приятель. — Что такое шантаж? — О, это… Он не успевает даже придумать слова для какого-то смягчённого объяснения, когда слышит сзади тихие и лёгкие шаги тапочек, которые узнал бы из сотен. — Никки, — зовёт его голос сестры, на который он тут же оборачивается. — Можно тебя на несколько минут? И Энджел, живо спускайся! Или хочешь попасть в травмпункт на Рождество? Сконфуженный и недовольный мальчик что-то бурчит себе под нос, наверняка передразнивая мать, пока Ник помогает ему закрепить всю проделанную работу и спуститься на пол. Дженет смотрит на всё это с лёгким неодобрением, скрестив руки на груди и прислонившись к дверному косяку, но больше не вмешивается. — Ладно, малец, отличная работа! Даже я не сделал бы лучше, — хвалит мальчика Ник, немного присаживаясь на корточки, чтобы оказаться на уровне его роста. — А теперь сбегаешь-ка проверить, как там светится гирлянда на ёлке? Мы с мамой тоже скоро придём, а ты пока можешь даже взять и без спроса перевесить подальше игрушки, которые тебе особенно не нравятся, хм? У племянника живо загораются глаза, и вот он уже спешно кивает и маленьким ураганчиком проносится мимо матери в соседнюю комнату — Ник наряжал вместе с ним ёлку всё утро, и они там изрядно спорили из-за разных взглядов на композицию игрушек и выбор цветов. Тогда Ник пламенно отстаивал свои вкусы, но теперь уже был готов и уступить их маленькому художественному гению. Дженет провожает сына взглядом, в каждом её жесте сквозят тревога и сомнение. — Там электричество… — начинает она, но Ник мягко не даёт ей договорить. — Ему восемь, а не три, Дженет, — поучительно напоминает он. — Энджи очень осторожный мальчик и прекрасно со всем справится. Она всё ещё не кажется убеждённой, но уже хотя бы переводит взгляд на брата и делает несколько шагов к нему поближе, чтобы поговорить наедине. Ник тем временем складывает стремянку, а на самом деле — тянет время, ведь уже прекрасно догадывается, о чём пойдёт разговор. Глядя на его мелкую суету, Дженет сама неуверенно поправляет волосы, одёргивает фартук, в котором провела весь день, готовя еду для праздничного стола, пока мальчики украшали квартиру. В конце концов, она прекращает нерешительно мяться и, рвано всплеснув руками, начинает: — Слушай, я знаю, что мы говорили об этом вчера, и позавчера, и позапозавчера, уже много раз, но всё же… — она выдыхает, и да, Ник точно знает, о чём она. — Ты на все сто уверен, что это хорошая идея? Сестра заглядывает ему прямо в глаза, такая искренне нервная и почти напуганная, что Нику больно продолжать этот разговор, от которого он уже устал, особенно за последние несколько утомительных дней. — Ну Дже-е-ен… — разбито жалуется он и устало трёт ладонью нахмуренный лоб. Потому что да. Возможно, приглашать на семейный праздник помимо родни ещё своего парня сомнительного уровня социализации — это немного резко спустя неполных четыре месяца отношений. Особенно в их случае, когда с обеих сторон из-за специфики их работы ещё и постоянно о себе напоминают барьеры и проблемы доверия. Но всё же… Ник хочет, чтобы Влад поладил с его сестрой и племянником. Они виделись до этого всего пару раз, и Ник уже официально представлял их друг другу — но оба раза Дженет явно осталась недовольна. Немного напугана. И точно не одобряла выбор Ника, даже когда он пытался убедить её в серьёзности конкретно этого случая. У Ника правда были надежды на продолжительные, желательно очень продолжительные отношения. Правда, как и большинство его отношений до этого. Наверняка Дженет запоминала их даже лучше, чем он сам, потому что каждый раз Ник, полный чаяний, приводил кого-то к себе домой, а главное — домой к своей сестре, и точно так же каждый раз оставался в итоге ни с чем. Его бросали или он бросал — ситуации бывали разные, но это чистая правда, что Нику критически не везло в отношениях. Дженет же была на этот счёт другого мнения — она просто считала всех его бывших девушек и парней редкостными мудаками. Не то чтобы она была сильно неправа, пожалуй. Но как она каждый раз понимала это раньше самого Ника — вот об этом он узнать очень хотел бы. Он честно не искал таких людей, они находили его сами. Если посмотреть с такой точки зрения, то, возможно, его подвластность изначальным манипуляциям Дракулы становилась чуть более объяснимой. — Он не лучше тех других, хм, малоприятных людей, кого ты выбираешь себе обычно! — пытается подобрать слова получше Дженет, но получается как всегда. — Серьёзно, Никки, неужели ты не можешь хоть раз найти себе хотя бы одного нормального человека для отношений? Её лицо выражает по частям усталость, сочувствие и лёгкий упрёк, но Ник понимает — она просто сильно переживает за своего старшего братика, как и всегда. Он любит её за это. Он сам точно так же переживает за Джен — если бы в её жизни внезапно появился кто-то вроде Влада, он бы точно это с рук не спустил. Но так как он всё же сейчас на своём месте, а не её… Он просто постарается показать ей, что этот случай по-настоящему особенный. Вспоминая заданный вопрос, Ник немного посмеивается. — Ну а почему ты решила, что я в этом выборе буду намного лучше моей любимой сестрёнки? Дженет фыркает и слегка отворачивается, из-за чего её длинные волосы закрывают часть лица, и это заставляет Ника склонять голову, чтобы по-прежнему её видеть. — Замолчи, — с явной досадой отрезает она. — Мой вкус — это не аргумент для твоего. — А мне кажется, вполне аргумент. Мы всей семьёй и правда отвратительно выбираем людей, которым отдаём наши сердца. Поэтому мы и есть друг у друга, верно? Пригибаясь, Ник настойчиво перехватывает взгляд сестры, а та лишь вздыхает. Это что-то вроде их объединяющей семейной идеи, которую некогда любил повторять отец, а после его смерти взял на вооружение Ник и использовал особенно часто в те времена, когда они с Джен едва находили себе стабильную еду и сносную одежду. С тех пор прошло много лет, но девушка привычно договаривает продолжение, которое от неё ждут. — …Чтобы защищать друг друга. — Ага, — удовлетворённо кивает Ник, доверительно опуская руки ей на плечи и словно делясь маленьким секретом. — И я верю, что ты не позволишь мне совершить ошибку. Только дай Владу немного времени. Он может казаться отстранённым, безразличным и иногда даже грубым, но на самом деле он очень старается стать лучше. У него большое сердце, Дженни, просто он не умеет это показывать так, как мы привыкли. Но если знать, куда смотреть, то ты увидишь, каким заботливым он может быть. Ник уверен в каждом слове, готов расписаться за них кровью. И пусть он тоже считает, что четыре месяца — это не такой уж большой срок для отношений, но в его личном случае — это много. А в случае Влада, который до этого подобной стороной жизни вообще слабо интересовался, — так и подавно, и у Ника до сих пор немного кружится голова от восторга, когда он думает об этом слишком долго. — Ты уверен, что не сам себе всё это себе выдумал, неисправимый романтик? — усмехается Дженет, наверняка правильно истолковав его мечтательную улыбку. — Разумеется, — с готовностью отзывается Ника, а потом манит сестру поближе жестом и понижает голос, как рассказывает секрет ещё больший: — И поверь, этого вечера он боится не меньше, чем ты. Дженет не верит ему, сразу видно, и откидывается назад она с тем же недоверчивым смехом. — Ха-ха, ну конечно, как же. — Правда! Никогда раньше не видел, чтобы такой серьёзный и дисциплинированный человек, как Влад, определялся с чем-то в самый последний момент и настолько сильно переживал в процессе выбора, — продолжает убеждать её Ник. — Он так старался над подарками для тебя и Энджи. О, это было целым приключением. На самом деле, Ник ещё долго думал, стоит ли вообще на самом деле звать Влада отмечать Рождество с остальной его семьёй. Когда он впервые осторожно упомянул праздник примерно месяц назад, тот вообще сказал, что никогда особо его не отмечал и старался вместо этого впрячься в дополнительные смены — по праздничным дням оставшимся на работе всегда платили больше даже в их организации, раз большинство агентов поддержки предпочитали выкроить этот день для отпусков или отгулов с близкими. Нагрузка на оставшихся утраивалась и по объёму, и по вознаграждению, и Влад обычно таким охотно пользовался, ведь отмечать ему было не с кем и незачем. Ник тогда так возмутился. Как это, никогда особо не отмечал Рождество. Влад только пожал плечами и сказал, что у него с отцом это было не принято и всё. Как будто это совершенно нормальное и распространённое явление, а не преступления против всего человечества. Разумеется, после этого вопрос для Ника был решён. Оставалось только уговорить всех участников. Дженет сдалась далеко не сразу, и она продолжала сомневаться до сих пор, очевидно, но Ник знал, что на самом деле отказать ему она не в силах. Она могла считать Влада сколько угодно раз странным типом, но это не отменяло того, как слаба она была перед щенячьими глазками старшего брата. А ещё, на удивление, и Влада по-настоящему долго уговаривать не пришлось. Ник сначала думал, что это будет самым сложным и его нелюдимый парень будет сторониться компании до последнего, но… нет. «Если для тебя это важно, я приду». И всё. Никаких колебаний и попыток вежливо уклониться, которые ожидались. Ник чувствовал себя так, будто самый крутой парень школы согласился пойти с ним на выпускной бал — которого у него даже никогда не было, но это неважно. Важно — что вся его семья, все самые близкие ему люди соберутся вместе под одной крышей. Пожалуй, так это звучит даже лучше, чем выпускной бал. Правда, потом оказалось, что акцент на «это важно для тебя» быстро потерялся. Или вовсе не имел веса изначально — потому Влад так переживал о том, чтобы вписаться и сделать всё правильно, что Ника это даже смущало. Немного. В остальном — он истово старался ему помогать. Влад был, пожалуй, самым причудливым и очаровательным парнем со склонностью к социопатии, если учитывать то, как он с этим боролся ради Ника. Влад правда неимоверно долго выбирал подарки, будто это могло решить половину его жизненных проблем. Он проводил исследования, он бесконечно задавал вопросы Нику. Для человека, который сосредоточен только на работе, бесчувственности и эффективности Влад слишком переживал о подобных мелочах. Ник считал это до одури умилительным. И вместе с тем был рад помогать ему на каждом шагу. Это Рождество просто обязано стать лучшим для всей его маленькой семьи. — А что у него вышло с подарком для тебя? — вырывает его из мыслей Дженет и тут же морщится. — Ой, или мне лучше этого не знать? Если что, никаких подробностей, мне неинтересно! — Маленькая пошлячка, — тепло хмыкает Ник и ерошит причёску сестры под её возмущённое шипение. — Нет, ничего такого, но это правда немного личное. Ему Влад на самом деле вручил подарок несколько дней назад. Он сказал, что это лишь потому, что он сам считает саму идею конкретных дат для особых подарков глупой, — но Ник предпочитал думать, что ему просто не терпелось увидеть его реакцию пораньше. Коробка была небольшая, чуть меньше обувной, матово-чёрная, с тонкой серебристой ленточкой, повязанной слегка неровно. Ник не был уверен, делал это сам Влад или нет, но ему в любом случае нравилось. А внутри… Влад в этот момент завис у него за плечом, близко, но не касаясь, и Ник едва удерживался, чтобы не прижаться спиной к его груди, просто потому что сам момент уже казался достаточно интимным. Ведь внутри коробки было то, что он быстро определил как новую, пахнущую свежей кожей и смазочным кремом плечевую кобуру. Руки сами собой, чуть подрагивая, потянулись к поблёскивающим новизной ремням и креплениям, проверяя на ощупь материал: Ник с уверенностью мог сказать, что давно не видел настолько ёмкого сочетания гибридной модели, где сразу собирались кайдекс, кожа и ещё какая-то синтетика в качестве подкладки. — У тебя всегда остаётся натёртый след от кобуры, — услужливо пояснил из-за его плеча Влад. — Я подумал, как можно это исправить. Он на самом деле был до боли прав — кобуры для пистолетов всегда были до жути личной и индивидуальной темой для каждого, кто имел дело с оружием. Нику лично нравилось плечевая, когда нужно было длительное скрытное ношение, как чаще всего и приходилось работать агентам, а его старая, приобретённая ещё много лет назад, и правда заметно поизносилась и теперь скорее мешала, чем верно служила. Он даже привык к этому, если можно так сказать. Но он ведь даже ни разу не пожаловался на это вслух, поэтому то, что Влад в самом деле это заметил по одному его виду… — Ла-а-адно, — с лёгкой настороженностью протянул Ник, не в силах оторвать руки от приятно-гладкого материала, как заворожённый. — И что же конкретно в этой такого особенного? — Более качественная и мягкая кожа, к тому же правильно обработанная, плюс неопреновая подкладка, — и сам провёл пальцами по кобуре Влад, поворачивая ремень, чтобы получше показать то, о чём он говорил. — Я потом сам помогу тебе правильно подогнать её под тело — после разнашивания должна стать намного удобнее твоей нынешней. Их пальцы слегка соприкоснулись на фоне чёрной кожи и синтетики, и у Ника как от спички загорелось всё тело, когда он понял, что Влад не пытается тут же убрать руку. Желание обернуться и поцеловать его приближалось к отметке жизненной необходимости. — Когда ты вообще успел снять с меня мерки? — вместо этого спросил он, ведь для любой кобуры они в самом деле нужны были довольно персональные. Влад всё же убрал пальцы и немного отступил в сторону, но зато Ник теперь мог его видеть, когда он, не скрывая лёгкого самодовольства, прищурился, как хитрый лис. Будто знал и видел каждый вариант получения мерок, который прокрутился тогда у Ника в голове, начиная от самых неприличных. Хотя, видит бог, он бы не удивился, если бы оказалось, что Влад просто на ощупь смог высчитать вплоть до миллиметра уже всё его тело. — Секрет фирмы, — уже знакомым тоном торжественно объявил он, а Ник поддался наконец этому непреодолимому желанию его поцеловать. Долго, чувственно, пока Влад не поймёт всю глубину и искренность его благодарности. И того, как он ценил все его старания разобраться в этих чувственных материях, которые оставались для него довольно непонятными. — Влад, это отличный подарок. Спасибо тебе. Для человека, который никогда не дарил подарки, Влад и правда оказался в этом на удивление талантлив. Ну, Ник надеялся. Возможно, он был отчасти пристрастен и ему угодить вправду было легко. Что выйдет с остальными двумя подарками Влада — они узнают буквально сегодня. — Ладно-ладно, личное, я поняла, хорошо… — отмахивается от его таинственности Дженет, и у неё немного подрагивают руки. — Просто я переживаю за Энджела. Ты не думаешь, что Влад может плохо на него повлиять? — Они даже не так уж часто видятся, — автоматически пытается отбиться Ник, но неудачно. Джен смотрит на него слишком серьёзно. — Если он останется, то в будущем будут. И это именно то, о чём, как Ник знал, Дженет и будет волноваться больше всего. Как любая адекватная и любящая мать, она боялась, что кто-то может навредить её ребёнку, если не физически, так морально. Да что там — сам Ник переживал о племяннике не меньше! Только… Влад сам вплоть до лёгкой неприязни шугался детей. Он как-то сказал, что они его не то чтобы пугают сами по себе, а скорее напрягает именно осознание, что он невольно может причинить им какой-то вред. Проще было не контактировать с ними вовсе и держаться в стороне — что раньше удавалось прекрасно. По крайней мере, пока в его жизни не появился Ник со всей его восторженной болтовнёй о любимом маленьком племяше. Так что, пусть это и было слегка неприятно, Ник точно знал, что сам Влад уж точно не собирается оказывать никакого влияния на мальца. А даже если вдруг случайно такое и случится, что ж… — Я думаю, у Энджела уже сейчас есть собственная голова на плечах, что уж говорить о будущем, — медленно и рассудительно начинает Ник. — И если ему вдруг захочется пообщаться с моим любимым парнем о чём угодно — я не встану между ними. — Но… Разумеется такой ответ брата не нравится Дженет, разумеется она пытается возразить — но именно в этот момент, как гром среди ясного неба, раздаётся трель звонка от входной двери. Обрадованный такой паузой Ник срывается с места стремительно, оставляя сестру позади и только крикнув ей короткое: — Я пойду открою! Он даже не слышит, отвечает ли она что-нибудь ему вслед, ведь уже стоит у входной двери квартиры и одёргивает в последний раз свой тёплый рождественский свитер, который по всем законам логики должен вызвать у Влада приступ стилевого инфаркта. Он специально старался, вообще-то. И с мыслями об этом он отпирает дверь. Конечно там оказывается именно он, больше некому. Влад выглядит застывшим и арктически холодным в своём длинном пальто, застёгнутом на все пуговицы, а Ник улыбается ему так солнечно, словно получил в свои руки звезду с неба. — Ты даже немного рано, проходи! — приглашает он, а потом помогает стряхнуть хлопья нападавшего снега, снять верхнюю одежду, переобуться. В ухоженные и чистые интерьеры квартиры Джен Влад на самом деле вписывается даже лучше, чем в гости к Нику, но он ни за что в жизни не скажет это вслух. Без своего пальто Влад теряет половину стоического хладнокровия, и так Ник голодно отыскивает в его осанке и выражении лица знакомые признаки волнения, напряжения, дискомфорта. Того, что Влад так по-человечески испытывает почти в любом людном месте за исключением здания «Валькнута». Иногда даже вне агентства у Ника есть шанс их убрать, если он приложит усилия и ему повезёт. А сегодня — ну просто обязано повезти. В Рождество ведь случаются чудеса, верно? — Я должен что-то?.. — начинает было Влад, но Ник тут же его останавливает. — Нет-нет, просто проходи в гостиную и любуйся на ёлку, от тебя больше ничего не требуется. А, ну и подарки там можешь положить! От напоминания Влад конвульсивно сжимает пальцы на красивой и по-праздничному аляповатой сумке, которую принёс с собой. И хотя Ник прекрасно знает, что там, он всё равно чувствует, как вместе с этим в дом прибывает ещё один небольшой кусочек рождественской атмосферы. Даже если Влад отчасти выглядит так, будто хочет отсюда сбежать. — Эй, всё будет хорошо, я обещаю, — доверительно говорит Ник тихо, почти шёпотом, склонившись совсем близко, но даже это, кажется, Влада не особо убеждает. Он слегка качает головой, неохотно отвечая тем же шёпотом: — Возможно. Кстати, я говорил, что этот свитер ужасен? Ник может только улыбнуться. — Ну, возможно, я специально такой выбирал именно для того, чтобы его с меня в конце концов сняли. Изменения в лице Влада из-за эмоций читать намного сложнее, чем у большинства других людей, но Ник за последние четыре месяца их отношений стал в этом, без ложной скромности, почти асом, так что шок, возбуждение и возмущение он различить вполне способен, даже если они у Влада вспыхивают все разом. Это забавно. Дразнить его было весело ещё по трансконтинентальной аудиосвязи, а уж так нагло и лицом к лицу — это уже совсем другое дело. Любимое для Ника дело. Когда они вдвоём входят в гостиную, то вряд ли по ним можно сказать хоть что-то предосудительное, но Дженет всё равно вцепляется своим ястребиным взором. Зато Энджел проявляет себя как настоящий ангел — здоровается по-взрослому, рукопожатием, как Ник научил, и вежливо зовёт Влада «мистером Лагардом». Надо будет потом дополнительно вкусняшек накупить мальцу. Когда Дженет ненадолго отходит на кухню за оставшимися приготовлениями, она так угрожающе смотрит на Ника, что даже его, привычного к поведению сестры, пробирает. Он помнит, как та высказывала опасения о том, чтобы оставлять Влада и Энджела в одной комнате наедине, и решает разумно никуда не отходить пока. Сестрёнка явно именно на это и намекала — и на страшные кары, которые его постигнут, если Ник осмелится выйти куда-то до её возвращения. Только в окно, может быть. В общем, резко этот вечер кажется намного более трудной задачей, чем казался раньше. Но чёрта с два Ник сдастся — точно не когда уже зашёл настолько далеко, что его племянник и правда с непосредственным детским любопытством разглядывает Влада и задаёт наивные вопросы про его специфический акцент, стоит тому проронить всего пару слов в разговоре с Ником. Да, это определённо то, ради чего он организовывал весь вечер. Даже музыку подбирал, бодрый набор почти всех рождественских песен, что он знал, и тот теперь мурлыкал на фоне, подключенный к небольшой колонке, создавая нужную атмосферу. Когда возвращается Дженет, начинается застолье для всей их компании, которую, наверное, пока сложно назвать крепкой семьёй, но Ник готов подождать и приложить все усилия к тому, чтобы однажды это случилось. Пусть и очень нескоро — по крайней мере если судить по тому, насколько до сих пор напряжённо и подчёркнуто отстранённо ведёт себя Влад, превращаясь практически в безмолвную тень. Ник на самом деле не уверен, видят ли это Дженет или Энджи так же отчётливо, но для него самого просто очевидно то, что его пара выглядит так, словно его вот-вот начнёт тошнить от тревоги. В смысле, со стороны это, наверное, смотрится иначе. Возможно, для всех остальных Влад просто с высокомерным равнодушием осматривает не такую уж просторную гостиную: осыпанную аляповато-пёстрыми игрушками ёлку, фотографии в рамках на стенах, скучные однотонные шторы. Для Ника просто очевидно, что он так машинально ищет пути отступления на случай самого худшего исхода. Наверное, всё же никто больше этого не замечает. Иначе они не пытались бы настолько активно вытянуть Влада на какой-то диалог. Это было попросту жестоко, а Уотерсы никогда не бывали жестокими. Так что в целом неудивительно, что, когда приходит время менять блюда и уносить часть посуды на кухню, Дженет уходит это делать с полным энтузиазма подмастерьем в виде сына и при этом оставляет Ника и Влада ненадолго наедине. Предостерегающий взгляд прилагается. Не то чтобы Ник хотел разобраться в том, от чего именно сестрёнка хотела его предостеречь на этот раз. Когда они остаются в комнате только вдвоём, Влад всё равно не выглядит и на толику расслабившимся, и Нику это не нравится. — Эй, всё хорошо проходит, — немного подталкивает он своего парня локтем. — И не смотри так опасливо на Джен, ты ей на самом деле нравишься. Ложь во благо, всякое такое. — Позволь не согласиться, — тем не менее не ведётся Влад. — Не может нравиться человек, который в телефоне записан как «Тот странный парень Никки, не отвечать!». Хах, очень в духе Дженет. Она всегда крайне защитно относилась к личной жизни Ника, это правда. Хотя стоп… — Ты что, всё ещё следишь за телефоном моей сестры? — с лёгким упрёком хмурится он. Вот личность — в жизни ни за что физически не прикоснётся к другому человеку, но зато в плане личной информации ограничений для него не существует. Удивительно. Нет, Ник понимал, что даже при такой слежке Влад не пользуется полученной информацией во зло и вообще не слишком любопытно относится к полученному незаконным путём — но всё же. Свою заботу о людях можно выражать и без нарушения их конфиденциальности. Вместо очевидного ответа Влад только хмыкает куда-то в сторону, продолжая медленно тянуть шампанское из своего бокала, будто ничего не происходит. Глядя на это, Ник качает головой и очень старается не улыбаться, чтобы ненароком не испортить воспитательный момент, который вообще-то должен устроить. — Ладно, не буду снова говорить про личные границы, ты и так знаешь. Хотя в данном случае это скорее забавно, чем жутко, — вынужден признать он, а потом всё же поддаётся личному любопытству: — А как у неё я записан? — А сам как думаешь? Разумеется, «Любимый братец Никки», как же иначе. Возможно, у Ника была пара идей того, как его могла бы записать Дженет. Что-то вроде «Тот фрик, который постоянно пропадает где-то месяцами» или «Реально Восставший из Ада». Но это было грустные, деструктивные мысли, и он не хотел портить ими один из немногочисленных своих праздников, тем более такой ценный, как сегодня. Поэтому, активно подавляя негатив, Ник ухмыляется и лезет к Владу ещё чуть ближе, когда убеждается, что Дженет с Энджелом всё ещё далеко на кухне. — А у тебя я как записан? — ластится он к плечу Влада, как огромный настырный кот. — И как мы вообще пришли к этой теме? — почти философски вздыхает он, но Ник видит, как уголок его губ дёргается в полуулыбке. — Не увиливай от ответа. Или я сам позвоню сейчас и узнаю. — Не надо, я и так скажу… «Le Mien». Ник точно недостаточно хорошо знает французский, но на перевод этого слова его хватает — как и на то, чтобы различить зажёгшийся в чужих тёмных глазах огонёк. На этот огонёк настоящим лесным пожаром отзываются и пекут созвездия разбросанных по всему телу меток — Влад по неизвестной причине любит кусаться, как голодное животное, при любой сексуальной активности, и из-за этого с кожи Ника почти никогда не сходят красные пятна и отпечатки. Хотя отчасти ему даже нравится. Эти мелочи неплохо дополняют его многочисленные шрамы, и уж метки принадлежности Владу точно вызывают у Ника больше симпатии, чем следы своих многочисленных неудавшихся смертей и совершённых ошибок. Теперь ему даже почти не противно видеть своё тело в зеркале, будто там правда впервые за долгое время появилось что-то достойное внимания и любви, а не досады и горечи. Прежде чем Ник успевает собраться с мыслями и ответить что-то дерзкое или поддразнивающее на признание Влада или даже хотя бы как-то сбить румянец с собственных щёк, возвращаются мать с сыном, несут с собой продолжение их банкета, и так праздник продолжается. Продолжается, в том числе, с распаковкой подарков. У Ника сердце радуется от вида ёрзающего на месте Энджи, который ему невероятно напоминает собственную более молодую и намного более счастливую копию. У мальчика блестят глаза, и даже кажется, что в ожидании разрешения от матери он виляет невидимым собачьим хвостом, настолько активно его нетерпение. — Ладно, уже можно, Энджи! — смеётся Дженет, и тот срывается с места быстрее, чем она успевает закончить фразу. Под ёлкой, пристроившейся в углу гостиной, лежат все подарки, рассортированные грудами по адресатам, и самая большая, разумеется, предназначена Энджелу. На другие он почти и не смотрит, детские пальцы сразу принимаются расцарапывать скотч, ленточки и упаковочную бумагу, отталкивая руку матери с предложенными ножницами. Дженет только смеётся и легко предоставляет сыну и дальше затягивать собственные восторженные мучения. А Ник за столом немного задерживает дыхание. Ведь, очевидно, Энджи первым делом кинулся к самой большой коробке из всех, что попались ему на глаза. А это был подарок от… — Вау! Это правда мне?! Мальчик почти что дрожащими руками сжимает большую цветастую коробку с дорогим набором «Lego» — его горящий взгляд сияет ярче гирлянды, ища того, кто мог оказаться таким неожиданным благодетелем. Ник с удовольствием наблюдает за тем, как Влад пару лишних раз моргает и сглатывает — максимум проявления его замешательства и стеснённости. — Я не знал, что конкретно выбрать, поэтому постарался найти что-то эстетически приятное, — слегка заторможенно оправдывается Влад, но его сопротивление перед непрерывными волнами энергии Энджи едва держится. — Так и надо! Спасибо! Парень ещё какое-то время возится с необычным набором, прежде чем перейти к остальным подаркам, и Ник уже слышит, как шестерёнки в творческом мозге этого ребёнка приходят в движение заранее, от одного только предвкушения будущего веселья. И в то же время так хочется не думать о том, сколько именно это всё стоило. Ник знает, что Влад не пытается никак задеть их семью разницей в сбережениях, но всё же отличия между неполноценной семьёй с одним реальным кормильцем и буквально наследником героя с трастовым фондом и неплохой должностью — огромные. Эти подборы подарков запомнились Нику нескончаемой лихорадкой от одних только цифр на экране у Влада, которые тот периодически невинно ему демонстрировал с вопросительным, ожидающим одобрения взглядом. — Ты же знаешь, что это будет не единственный праздник в жизни, да? — уточнил однажды Ник, пока у него ещё глаза на лоб не полезли от очередных цен, которые вполне был готов позволить себе Влад. — И что у этого парня есть ещё как минимум день рождения, на который тоже можно дарить подарки? И впереди их ещё очень много? — Это первое впечатление. Оно важно, — как одержимый повторил тот свою мантру, не отрываясь от продолжения поисков. — Он ребёнок, Влад. Не меркантильный циник. Да я почти уверен, что достаточно просто согласиться посмотреть на рисунки Энджи — и он уже готов признаваться в вечной дружбе! — Всё ещё не звучит как достойный повод экономить на подарках. Как это достаточно часто случалось, одной фразой Влад обрубил на корню всякую линию аргументов Ника. Оставалось кивнуть, признать очевидное и развести руками. — …Ладно, переиграл. Один раз в жизни Ник решил побыть немного эгоистом и не останавливать Влада от необязательной дорогой покупки, и то — ради счастья Энджи. Вряд ли и Дженет будет так против радости сына, верно? — Мам, а ты будешь сейчас свои подарки смотреть? — тем временем напоминает о себе Энджел, добравшийся уже и до чужих презентов. — О, да, малец, давай! — не даёт сестре и слова вымолвить Ник, поманив мальчика к себе. — Тащи сюда, мы разберёмся. Послушный племянник и не сопротивляется, пододвигая довольно увесистую груду ближе к матери. Пока та с недоверием начинает осматривать содержимое, Ник привстаёт с места и специально наклоняется к ней через весь стол, чтобы достать самое важное. Честно, сегодня то особое Рождество, в которое он вообще не переживает о собственных подарках, что для него редкость. Сегодня у него есть намного более важная причина волноваться — и эта причина сейчас сидит рядом, и от неё исходят буквально вибрирующие в воздухе эманации тревоги. Если бы это правда чувствовали все здесь, а не только Ник, то точно давно покинули бы комнату и вышли подышать. Дженет держит свой подарок осторожно, за уголки, будто где-то глубоко в душе опасается, что он сейчас взорвётся прямо у неё в руках. Она смотрит на брата, но тот точно знает, что эта её недоверчиво вздёрнутая бровь может предназначаться только Владу. — Книга? — коротко спрашивает она, умудряясь в одно слово вместить всё возможное сомнение и скепсис этого мира. — А ты упаковку сними, — советует Ник, изо всех сил стараясь не терять веру в их с Владом общую идею и исполнение. Всё ещё полная колебаний, Джен с помощью ножниц аккуратно разрезает ленту, снимает упаковку аккуратно и терпеливо, в отличие от сына, ничего нигде не надорвав, — и так она вскоре оказывается и вправду лицом к лицу с книгой, как и угадала. Вот только теперь на её лице явно не только сомнение. Намного больше там неохотного, но всё же впечатлённого неверия. — Ник сказал, что «Ребекка» одна из твоих любимых книг, — берёт слово Влад. — Это редкое издание ограниченного выпуска 2017 года, относительно новое. Я знаю, не все считают особые издания заслуживающими внимания, но здесь иллюстрации Смита, мне они всегда казались достаточно интересными. — Ты её читал? — тут же цепляется к словам уже однозначно очарованная Дженет, прижимая к груди свой подарок. — Да, это же классика, конечно у меня есть копия. Это в самом деле занимательный обмен взглядами, Ник не может оторвать от этого глаз. Конечно, в любой момент и Джен может сорваться и начать жаловаться на слишком большую стоимость подарков, которые их семья не может просто так принять от, по сути, едва знакомого человека, — но этого в итоге так и не происходит. Девушка оглаживает кончиками пальцев лепестки кроваво-красных цветов на контрастно чёрном фоне обложки. Проводит ребром ладони по корешку, будто не веря, что такая ценность не рассыпется в пыль у неё в руках. А потом — спустя целую вечность и ещё немного страданий в ожидании — она всё же снисходительно кивает, пусть и щурится до сих пор с подозрением. — Хм, возможно, ты немного прощён. Но немного. — Почту за честь, — склоняет перед ней голову Влад, и таким образом неозвученный конфликт оказывается по большей части исчерпан. Примерно после этого атмосфера в квартире налаживается. Задобренная хорошим подарком Дженет уже не смотрит на гостя злым сторожевым псом, а Ник может теперь чуть меньше беспокоится о состоянии Влада. Кажется, и он со временем оттаивает, когда не чувствует угрозы. Или это может быть связано с тем, что чем позднее вечер, переходящий в ночь, — тем более сонным и вялым становится Энджел, а значит, прекращаются и его бесконечные вопросы. Ник очень любит племянника, но нормальных слов для объяснения ему, что к «мистеру Лагарду» с лишним любопытством лучше не лезть, найти так и не удалось, а сам различать атмосферу помещения мальчик ещё не умел, поэтому и нагружал своей болтовнёй тех, кто к нему не привык. Или тех, кто не привык к подобным относительно бессмысленным разговорам в принципе. Но они справились. В момент, когда Дженет идёт проследить, чтобы переутомившийся и перегруженный сладким и эмоциями Энджел точно лёг спать, Ник особенно ясно понимает — они справились. Вечер не закончился катастрофой. Дженет не выгнала Влада из дома, тот ни разу ни на кого не сорвался и не сбежал сам, Энджи никто случайно не обидел и не довёл до слёз — на самом деле, для невысоких ожиданий Ника это уже звучало как предел всех мечтаний. А теперь это стало его реальностью. Ник даже не уверен, что способен в моменте осознать весь масштаб этого события, но для него это значит очень много. Кажется, сегодня ночью перегруженным эмоциями может быть не только Энджел. Уже когда они с Владом готовятся уходить, перетаптываясь в прихожей в тёплых куртках, к ним ненадолго выглядывает Дженет, как хорошая хозяйка, и на прощание целует брата в щёку. — Мы ещё обсудим всё это, — как будто бы уже намного снисходительнее косится она на Влада, и Ник не может не улыбаться в ответ. — Ага! Кратко он тоже смотрит на Влада. Всё ещё искрящееся в голове праздничное шампанское как нельзя кстати подкидывает ему множество самых любопытных идей того, что ещё можно успеть сделать за остаток ночи, и машинально Ник облизывает губы. Лишь для того, чтобы в следующую секунду получить довольно болезненный тычок локтем в рёбра от сестры. — А ну кыш отсюда! — фыркает она, задирая подбородок. — Никаких непотребств рядом с моим домом. — С чего ты вообще?.. — Я знаю, как выглядит твоё лицо, когда ты собираешься кого-то трахнуть. Отвратительно. Ник смеётся, пока Дженет продолжает выталкивать его из квартиры, а недоумевающее выражение лица Влада стоит всего на свете. — И я тебя люблю, Дженни! Пока-пока! — машет сестре Ник, когда оказывается всё же по ту сторону порога. Та закатывает глаза, но в конце концов тоже вполне дружелюбно машет. — Пока, придурок; пока, Влад. — До свидания, спасибо за вечер, — учтиво прощается последний с лёгким наклоном головы, и всё это кажется Нику чертовски хорошим завершением рождественского семейного вечера. И так они вдвоём вскоре оказываются на улице. Снега в этом году не так много, зато всё это компенсируют праздничные декорации, флажки и гирлянды, встречающиеся на каждом шагу. Все они радуют что-то бессмертно-детское в душе Ника, что расцветает каким-то образом до сих пор почти каждое Рождество, а особенно в такие удачные года, когда он при этом правда находится дома, а не где-то на другом конце земли. Очень-очень лёгкий алкогольный градус, бурлящий у него под кожей, сейчас тоже заставляет Ника улыбаться этому миру ещё чуть ярче. Забавно, раньше он всю жизнь просто беспечно радовался празднику. Но после недавней встряски, после всего того стресса и страха, через которые Ник прошёл и в процессе которых немного приобщился к религии — теперь он понимает Рождество немного иначе. Что-то внутри него чувствует это новое, неощутимое и непостижимое, и он хочет попытаться выразить это вслух — но в итоге всё же оставляет при себе. Кажется, никто вокруг не поймёт и не оценит это, как в своё время не оценила Алекс, и это на самом деле нормально. Да и к тому же, некоторые вещи должны остаться сугубо личными, глубоко персональными. Переглядываясь со спокойным и равнодушным к окружающему декору и витающей атмосфере Владом, он в последний раз кивает назад, на дом Дженет. — Ты ей нравишься! Теперь точно, — уже намного увереннее, чем в первый раз, утверждает Ник, и теперь Влад выглядит чуть ближе к согласию с этим. — Я проверю, — серьёзно обещает он без капли иронии в голосе. Они направляются домой к Нику, а шумный город вокруг них не спит в эту праздничную ночь, как и положено. Нику даже нравится, когда он может услышать громкую музыку из колонок пронёсшейся мимо компании студентов или оценить какую-то радужно переливающуюся подсветку в одном из окон дома напротив, но… Всегда есть «но». Личное сегодняшнее «но» Ника нагоняет его довольно быстро. Где-то совсем недалеко, наверняка в соседнем дворе, мимо которого они идут, или даже ещё ближе, с шумом и хлопками запускают то ли фейерверки, то ли петарды. И тут же можно различить радостные крики, восторженные возгласы людей, однако… Ник невольно вздрагивает. Как и любой человек с военным опытом, он слышит совсем другое в этом невинном шуме. Выстрелы и взрывы — чертовски привязчивые звуки. Такие, которые остаются в ушах навсегда, стоит только достаточно наслушаться их вживую. И, к огромному сожалению, временами они чертовски похожи на хлопки фейерверков или далёкий гром во время грозы, каждый раз напоминая о себе эхом. Лично Ник обычно вполне успешно может это игнорировать. В смысле, он не впадает в панику, не теряет рассудок от одних только звуков петард. Он может ментально подготовиться к этому заранее, может сдерживаться и неплохо себя контролировать в любом случае. В конце концов, его ПТСР даже не такой уж страшной стадии по сравнению с некоторыми другими людьми, которых он пару раз встречал. Пока он сегодня был дома у Дженет, это и вообще было легко игнорировать, забивая всё своё внимание другими раздражителями, звуками, мыслями, будто снаружи на улице ничего не происходит. В общем, грех жаловаться. И Ник не жалуется, он вполне искренне ожидает, что в Рождество все люди будут веселиться как могут, и он не против, правда, всё в порядке! Даже если он всё ещё непроизвольно вздрагивает от резкого шума. И — возможно, лишь возможно, — прижимается немного ближе к Владу. Тот всё равно воспринимает это намного спокойнее через много слоёв тёплой одежды, поэтому Ник может почти не сдерживать себя. Уверенный, надёжный и неизменно спокойный монолит тела Влада позволяет ему снова заземлиться, напомнить себе, где он и что сейчас всё безопасно. Никакой стрельбы, никакой боевой готовности. Он на гражданке, а не посреди задания, и рядом с ним идёт сильный, достойный его доверия человек. Влад в итоге перекидывает руку в перчатке через его плечи. Это помогает ещё лучше. Ник, в глубине души довольно зацикленный на тактильном проявлении заботы, чувствует чуть себя легче и комфортнее в собственном теле. Так, пусть и неидеально и не без проблем, они добираются до дома Ника. Он даже старается думать, что руки у него так сильно подрагивают вовсе не от нервного напряжения его туманного, рассеянного страха, а от простой усталости, от волнения, от тех нескольких бокалов шампанского, которые он распил за праздничным столом. Приятно иногда притвориться, что самый нормальный человек на земле, и потешить себя такими маленькими, невинными иллюзиями. Хотя больше ничего невинного в этой ночи нет. Немного неловко, но они начинают целоваться ещё в прихожей. Коридор тесный и узкий, лампочка под потолком немного мигает плохой проводкой — и возможно, Нику даже было бы за это стыдно, если бы не то, что Влад бывал здесь уже достаточно раз и точно успел привыкнуть. Они на самом деле уже очень хорошо изучили дома друг друга. Переполненный тёплым, искрящимся чувством Ник стягивает с себя верхнюю одежду и заодно раздевает Влада, стараясь при этом как можно меньше отрываться от тягуче приятных поцелуев. Сегодня в них нет ощущения спешки и кипучей необходимости, даже обычно куда как более целеустремлённый Влад не сопротивляется, не пытается ускорить процесс. Он всего пару раз прихватывает чужие губы зубами, лениво и неторопливо, и Ник в ответ довольно урчит и прижимается ближе, даже если это мешает им раздеваться, всё равно, ему нравится. Поначалу оказалось, что Влад даже не умеет нормально целоваться — только дико лизаться и кусать до крови, воспринимая это лишь как фоновое отвлечение, прелюдию перед основным действом. Ник считал честью, что смог показать ему что-то иное. Научить, как вместе с прикосновениями, на которые Влад всегда реагировал совершенно неповторимо, простой контакт губ и языков может стать не просто предупреждением перед атакой, а отдельным удовольствием самим по себе. Для постоянно всё контролирующего человека Влад слишком легко поддаётся чужому влиянию. Всего от пары минут ласк эти непримиримо острые глаза затуманиваются, а по дыханию больше нельзя высчитывать метроном, как прежде. И, хотя Ник любит его в абсолютно любом виде, всё же таким расслабленным он ему нравится особенно. Это превращается в неловкий и парадоксально сложный вальс, когда они продолжают раздеваться, вместе с этим продвигаясь по квартире, в которой они так и не зажигают нормальный свет. На Владе, как всегда, слишком много одежды, и Ник разочарованно рычит, когда сам оказывается уже почти голым, но при этом от прекрасного тела его парня его до сих пор отделяет проклятая рубашка с чертовски мелкими пуговицами. От досады он толкает Влада на кровать. — Когда ты уже перестанешь носить все эти слои? Или хотя бы застёгивать все пуговицы до последней, это же невыносимо. Выражение лица Влада невозможно описать иначе, чем полное самодовольство, пока он сам принимается деловито расстёгиваться, откинувшись на спину и глядя на Ника оттуда снизу вверх. — Не думаю, что твоей сестре понравилась бы такая наглость, — в продолжение темы добавляет он, на что Ник только уверенно фыркает и расплывчато взмахивает рукой в его сторону. — Она может быть ворчливой, но не слепой! Джен бы оценила. И он знает, что имеет в виду. Влад мог сколько угодно говорить о своей неприязни к оперативной работе, о намного более спокойном месте куратора — но Ник видит, как он всегда поддерживает себя в форме. Если бы ему пришлось оказаться в реальном поле с агентом Дракулой, он точно мог бы не переживать за свою спину. Но Влад снова не особо вслушивается в смысл его слов, вместо этого откладывая уже аккуратно сложенную — да когда он успел? — рубашку в сторону и более плавным, слитным движением вставая обратно на ноги и оказываясь в считанных сантиметрах от Ника. Тот и не думает отступать назад, даже когда Влад с этой опасной полуулыбкой на губах сам тянется коснуться его первым. — Как ты вообще можешь думать о том, чтобы с кем-то меня делить? Я лично представить не могу, что кто-то видит тебя и оценивает это… — тёплые пальцы очерчивают ещё свежие и пламенеющие пятна укусов на плечах и ключицах, — или это… — а потом спускаются чуть ниже, где на груди можно разглядеть мелкие царапины и засосы поверх них. Влад весь сияет мрачным светом, когда снова поднимает взгляд на Ника. — Всё только моё. Его рука продолжает путешествие вниз, нагло и бесстыдно, оглаживает щекотливые места на рёбрах, потом с лёгким намёком на ногти проводит линию по напряжённым мускулам пресса, ощупывая каждый неровный, уродливый шрам по пути. Всё это лишь чтобы в итоге зацепиться за пояс боксеров и в расчётливом поддразнивании оттянуть и небольно щёлкнуть мягкую резинку обратно. Влад издевается над ним и щерит зубы в ухмылке чистой власти от того, как Ник покачивается на ослабевших ногах и чуть не подаётся ему навстречу. Это выражение лица и его касания, как и всегда, разжигают в Нике настоящее адское пламя, все метки чужой собственнической любви жгутся на его коже, как клейма, и что-то глубоко в его сознании призывает закрыть сейчас глаза, поддаться этому головокружительному чувству, сдаться… Но не сегодня. Ник перехватывает руку Влада за запястье и толкает его обратно к кровати, чтобы он снова лёг, как было до этого. Не ожидавший нападения, тот падает спиной вперёд, и его эмоции мгновенно сменяются на вопрос. — Нет, — заранее говорит Ник на всё то, что так и не звучит из его уст. Влад в ответ на это щурится, нечитаемо и закрыто, но Ник уже знает, что так проявляется недовольство. — Ник. — В одном слове — столько негодования и требования. Но Ник не ведётся. Он знает, как Влад не любит всерьёз передавать контроль над ситуацией кому-то, особенно в таком уязвимом положении, как сейчас, однако он готов побороться за свою попытку. Игнорируя похолодевший взгляд своего парня, Ник опускается следом, почти накрывает его тело своим и смотрит в глаза только тогда, когда оказывается совсем близко, нависая на вытянутых руках над недоверчиво нахмуренным лицом. В одну краткую секунду он чуть не теряет всю свою уверенность, но потом всё же осмеливается. — Позволь сегодня мне сделать для тебя что-то хорошее. Пожалуйста? Это «пожалуйста» мягкое, почти застенчивое, и не так уж часто Ник произносит это слово в подобном контексте. Но Владу нравится, когда его умоляют. Особенно нравится, когда это делает Ник. А лучше всего — в постели. И хотя сейчас ситуация абсолютно другая, он надеется, что старые способы сработают. И они работают. — Ты и так постоянно делаешь для меня всё, — отворачивается в сторону Влад, но это не «нет», так что Ник понимающе усмехается и льнёт ближе ради поцелуя. — И разве это повод остановиться, хм? Он начинает с малого — отвлекает затягивающими, вызывающими зависимость поцелуями, пока раздевает их обоих до конца, пока движением, которое никогда не надоест, проводит по всему телу Влада сверху вниз, отмечая каждое важное место. Грудную клетку и ярко выделяющиеся на фоне всей остальной алебастровой кожи бурые соски, которые потом можно приласкать языком, чтобы заставить их обладателя выгнуться навстречу языку Ника. Живот и рёбра, неглубокие и хорошо залеченные шрамы в нескольких местах, которые слишком похожие на боевые и о происхождении которых Ник ещё не спросил, но обязательно спросит, когда Влад будет готов ему о них рассказать. Его руки замирают только на бёдрах, где под светлой нежной кожей перекатываются мышцы, слишком сжатые и напряжённые, отражающие неопределённое состояние самого Влада. Его лицо и глаза могли врать и скрывать правду сколько угодно, но тело не прятало от Ника ничего, и за это он особенно обожал заниматься с ним сексом, когда трогать всё можно и нужно. Не убирая рук с выступов тазовых костей, Ник переходит губами на шею, и Влад тут же требовательно откидывает голову, чтобы ему было удобно. И не менее требовательно впивается пальцами в короткие волосы у него на затылке, царапая, но почти никуда не толкая, не принуждая. Ник от этого тепло улыбается в бледную кожу горла прямо поверх дикого пульса, прежде чем приложить к нему губы и язык, слегка пососать и коснуться зубами. Не чтобы оставить след. Только для удовольствия и ради возможности услышать этот мягкий, оборванный вздох, который Влад всегда пропускает, если сделать всё правильно. Вообще, обычно он невероятно тихий в постели, весь лишь в тяжёлом дыхании и хриплых вздохах. Иногда рычании, если Ник его провоцирует. Тем ценнее становится любой другой звук, что он может вырвать из горла Влада, когда правда постарается. Ник милосердно прекращает мучить его шею, предпочитая не рассыпать там десятки собственных автографов, в отличие от некоторых, и вместо этого спускается дальше, ещё ниже, неуклонно отмечая каждый сантиметр прекрасного тела своей лаской. Влад выгибается, дыхание у него сбитое, и каждый задавленный звук, так и не превратившийся в стон, становится для Ника наградой и мотивацией и дальше игнорировать собственное возбуждение и ноющий член, умоляющий о внимании. Сейчас это не о нём. Сейчас — всё только для его восхитительного парня, который позволяет ему эту бесценную привилегию трогать его и изливать всю накопленную, неизрасходованную нежность, которую пока, наверное, слишком рано называть любовью — но боже, как же Ник хочет. Это желание сжигает его изнутри, течёт по венам вместе с кровью и заставляет чаще оставлять поцелуи, больше вдавливать зубы, почти до тихой истерики доводя самого себя, когда в поле зрения попадает крепкий, текущий естественной смазкой член Влада, загибающийся к животу. Инстинктивно Ник капает слюной — но не берёт в рот всё сразу. Вообще не берёт. Только приземляет лёгкий, как и многие другие, поцелуй на самый кончик и под недовольное шипение Влада отстраняется. На секунду всего. Оценить проделанный путь. На белых простынях кожа Влада не кажется такой уж призрачной, тем более покрасневшая от возбуждения и стараний Ника, и на румянец на его лице можно смотреть бесконечно. Разметавшиеся по подушке тёмным ореолом волосы похожи на дьявольский нимб, который хочется растрепать ещё больше. Глаза закрытые, но под веками точно затуманенные, мутные от удовольствия и предвкушения того, что может быть дальше, — и лишь совсем немного этого опасающиеся. Всё тело открытое, готовое, не умоляющее только потому, что у его владельца очень много гордости и очень мало опыта просить то, что он действительно хочет. Если Ник ничего не сделает, он умрёт от перевозбуждения прямо сейчас. Поэтому он возвращается вниз, вниз, ещё ниже. И без предупреждения лижет всем языком широкую полоску от самого копчика. От неожиданности у Влада великолепно дёргаются ноги без капли контроля, и — да — вырывается звук, чертовски похожий на всхлип, от которого Ник немного сходит с ума. — Ах… Ник! — возмущённо вскрикивает — потрясающе, блять, блять, Ник хочет больше, ещё больше, пожалуйста. Он едва оттягивает себя от бреда. Едва оттягивает себя от Влада, от его божественных реакций и тяги довести до безумия в ответ. — Приятно? — севшим, словно чужим голосом уточняет Ник, снова поднимаясь, пусть и неохотно. Влад весь злой, возмущённый и — неудовлетворённый. — Ты издеваешься? — Могу остановиться, если нет, — дразнится Ник, совсем навеселе от полученной прямо в руки силы. Безмолвный взгляд, которым на него смотрят в ответ, — убийственный. — Понял-понял. Возможно, он и потянул бы время немного больше, поиздевался бы над уязвимым Владом, раз это такая большая редкость. Но не сегодня. Не сейчас. Не когда у самого голова кружится и глаза косеют от желания вылизать его всего и довести до лучшего оргазма в жизни. В целом, Ник был прав, когда при первом их поцелуе подумал, что не переживёт секс с Владом. До сих пор каждый раз ему кажется, что он умирает как минимум дважды. Но это не останавливает, а только удваивает, утраивает жажду, с которой он бросается обратно вниз. Слюны так много, что он чувствует себя перевозбуждённым псом, пока кружит языком по тонкой коже, обводит бесконечно подрагивающее кольцо мышц и толкается понемногу, так же осторожно и медленно, как делал бы это своим членом. Бёдра Влада приходится в самом деле держать, потому что он буквально вырывается, не делая никакую скидку для Ника, и спасает его только силовая тренировка оперативника. Влад тоже сильный и если бы захотел — вырвался бы, но он не хочет, и поэтому Ник сжимает его крепче, вдавливая в простыни, не давая ни уйти, ни двинуться ближе. Сейчас процесс контролирует только один из них, и это, в виде исключения, не Влад. Как одержимый, Ник лижет вокруг, а потом толкается прямо внутрь, где всё жаркое и тесное, но куда одуряюще приятно трахаться языком, чтобы через рёв крови в ушах и самые непристойные хлюпающие звуки всё равно слышать, как прежние тяжёлые вздохи теперь в самом деле дополняются под конец голосом, сиплыми полустонами, каждый из которых разрядами проносится у Ника вдоль позвоночника и молнией отдаётся в члене. Вот только этого всё равно мало. Мало-мало-мало, и даже если Ник где-то в глубине души хочет остаться между бёдер своего парня примерно навсегда, вряд ли одного только этого будет достаточно. Хотя однажды он был бы и не против попробовать. Но сейчас Ник экспериментально ослабляет хватку одной руки. Сам не может удержаться — коротко проводит языком по члену Влада, снизу вверх, словно извиняясь за пренебрежение в пользу другого вида удовольствия — и разумеется Влад тут же подаётся навстречу, поднимает бёдра, неровно и вымотанно, пока всё тело уже покрыто тонким слоем испарины, от которого у Ника во рту расплывается фантомная соль. Боже, он не шутил, когда думал, что хочет вылизать его всего. Но не сейчас, нет. Одной рукой Ник пытается перехватить удобнее, чтобы продолжить жёстко фиксировать Влада — но это попросту невозможно. И тогда в ход идёт другой способ. — Не дёргайся, или я остановлюсь. На ультиматум Влад злится. Негодует, очень сильно. Косится своим убийственным взглядом, но ничего не говорит. Ник думает — не от презрения, а потому что он не доверяет в этот момент своему голосу. Наверняка севшему, охрипшему из-за усердия сдерживать все свои звуки ещё на подходе к горлу. Но он замирает. Правда, по-настоящему замирает, как будто они не посреди чего-то очень активного и сексуального, а просто валятся в кровати от нечего делать. Ник почти завидует такой самодисциплине — и в то же время не верит, что Влад в самом деле готов так сдерживаться ради него. За это он обязан сделать всё в лучшем виде. Сейчас Ник знает, что Влад на него смотрит, и потому усердно пытается сменить этот обещающий кары небесные взгляд на что-то более снисходительное. Ради помилования он готов на многое — и в откровенно пошлом жесте поднимает освободившуюся руку ко рту, обхватывает губами сразу два пальца, чтобы залить их той смесью из слюны и смазки, которая у него скопилась. Влад не отводит взгляд ни на секунду, даже не моргает. Всё желание убивать из него правда выветривается, и вместо этого там поселяется нечто дикое, тёмное, что Ник любит в нём тоже, перед чем чувствует себя беззащитным маленьким кроликом. Это всё равно не мешает ему с влажным хлюпаньем вытащить пальцы и раздвинуть их, демонстрируя вид липких прозрачных нитей, протянувшихся от кожи к коже. Влад полностью заворожён, сосредоточенный и точный, как хищник, и Ник усмехается в ответ на этот взгляд. Он склоняется чуть ближе, отводя руку в сторону. — Не злись, я просто хочу хорошо позаботиться о тебе. Кажется, что если он сейчас склонится ещё хоть чуть ближе к лицу Влада или, упаси бог, попытается поцеловать, — ему откусят половину лица от этого огромного, неутолимого голода в почти чёрных глазах. Поэтому Ник только игриво скалится — и возвращается к своему теперь любимому занятию. Вместе с языком пальцы по одному идут медленно, но Ник преисполняется нового терпения, как второго дыхания, и растягивает манящую тесноту последовательно, без резкости, совсем потерявшись во времени. Не в последнюю очередь этому помогает сам Влад — оказывается, что он всё же не может просто идеально замереть по желанию. Он на самом деле дрожит, почти вибрирует, от всего, что ему приходится сдерживать, и от такого напряжения у нормального человека давно появились бы судороги. Но Влад, как Ник когда-то давно для себя выяснил, совершенно особенный человек, поэтому даже так он не дёргается, как его и попросили, и в благодарность за это Ник машинально поглаживает его бок рукой, которая не занята, только бы ещё как-то отвлечь его от того, что должно быть безостановочной пляской на грани наслаждения и невыносимости. Только когда у него уже начинает уставать язык, а два пальца свободно двигаются туда и обратно, невольный вопрос мелькает у него в голове. Может ли быть такое, что он на эту прелюдию потратил уже полчаса времени? Или больше? Ник так раньше никогда не делал, но уже кажется, что у него развивается новая любимая зависимость. Не успев додумать эту мысль, он вдруг чувствует, как по всему телу Влада словно волна прокатилась, превращая его и так напряжённые мышцы в камень. — Ник, хватит! Он прекращает мгновенно. Испуганно даже, и тут же отдёргивается. — Что-то случилось? Но Влад не выглядит так, будто ему больно. Он выглядит… измученным. — Не хочу так кончать. Не сейчас, — объясняет он, с паузами, почти задыхаясь, и Ник успокаивается и снова наглеет, облизывается показательно. — М-м, я могу чем-то помочь? Влад, кажется, вообще не впечатлён его смелостью. — Ты. Внутри меня. Сейчас же. — Есть, господин куратор, — в шутку отдаёт честь Ник. Влад не отвечает. Влад вместо этого тянется к прикроватной тумбочке, прекрасно зная, где у Ника лежит всё необходимое, и спустя секунду швыряет ему в голову презерватив и лубрикант, после этого оттолкнув его прочь, чтобы самому перевернуться на живот, не дожидаясь просьбы. Ник мысленно хихикает, как пубертатный школьник, но в реальности закусывает губу и сдерживается. Он взрослый мужчина, ради всего святого, не должно его так легко пробивать на смех во время секса. До Влада он как-то никогда не верил в ту странную фразу, что если во время секса с человеком не можешь засмеяться, то это просто не тот человек. Хм. У Влада спина широкая, гладкая, идеальная так, как могут быть только самые реальные на свете вещи, с парой родинок у поясницы и без единого шрама. Ник не может удержаться — проводит рукой по центру, пересчитывая выпуклые позвонки под пальцами и осязая бескрайнюю ровную кожу, такую светлую, что будто немного сияет. Как мраморный музейный экспонат, который можно трогать ему одному, после закрытия, когда в залах погасят весь свет. Увенчав своё поклонение поцелуем между лопаток, мягким прижатием губ в почти молитвенном прикосновении, Ник всё же вспоминает, зачем он здесь. Собственный член, забытый и пренебрегаемый, раскраснелся до угрожающего цвета, но раскатать по нему презерватив всё же получается. А вот контрастно прохладная смазка чуть не выводит рассудок Ника из строя, но он удерживается, сцепив зубы и не позволяя себе кончать слишком рано. Точно не раньше Влада. А тот под ним тяжело дышит, упирается руками в кроватное изголовье, подтащив к подбородку подушку. В следующий раз надо будет настоять на том, чтобы трахнуть его лицом к лицу, Ник слишком сильно любит его целовать. Добавив ещё лубриканта к слюне и перехватив одной рукой эту невыносимо идеальную талию под животом, Ник наконец выстраивается, чтобы исполнить прямой приказ Влада. Ну, почти. Влад всё ещё похож на мраморную статую не только красотой, но и жёсткостью. — Расслабься. — Заткнись, — огрызается Влад мгновенно, и почему-то его агрессия вызывает у Ника смешок, который он не успевает остановить. — Ладно-ладно, просто не напрягайся так. — Ник поглаживает его, как испуганную лошадь, и мурлычет у самого уха: — Я сделаю всё, чтобы это было хорошо, как ты правда заслуживаешь. Он слегка прикусывает место под ушком, от которого Влад всегда вздрагивает — как и сейчас, словно по команде. Поначалу он ещё вдруг напрягается лишь сильнее, на секунду — а потом расслабляется резко, сознательно и ровно как нужно. Ник не уверен, что стало триггером, но уверен, что сейчас ему плевать. Он и так слишком долго ждал. Головка проходит плавно, без сопротивления, и Ник стонет через плотно сжатые губы. Сознание мутится, удовольствие безостановочно бьёт током, и все силы уходят на то, чтобы не войти сразу до конца. Сердце колотится где-то в горле, пока Ник немного отступает и толкается снова, растягивая эту прекрасную пытку снова и снова. Под полуприкрытыми тяжёлыми веками словно взрываются звёзды, и Ник не может знать, что чувствует Влад, но надеется, что ему хотя бы вполовину так же хорошо. Судя по тому, как он сильнее вжимает лоб в подушку и снова приглушает окончание каждого выдоха — да, очень хорошо. Это вдохновляет. Хотя сложно представить что-то более тесное, но Ник прижимается ещё ближе, своей покрытой шрамами грудной клеткой к его безупречной бледной спине, и делает всё возможное, чтобы довести их соединение до конца. Когда Ник наконец-то входит полностью — может поклясться, он готов заплакать. Потому что ему слишком много и охренительно мало. И он старается сделать это как можно приятнее для Влада, следить за его реакцией, подстроиться под ответные движения, найти лучший угол — но чёрт возьми, он на самом деле не может сопротивляться себе. Это всё превращается в безумную гонку за его собственным удовольствием, и не утопает в ней с головой он лишь из-за бешеной, безумной одержимости тем, чтобы Владу тоже было хорошо, как и всегда, когда они вместе, потому что ради этого человека Ник всё ещё был готов продать свою душу. Слова потеряны все, в сознании царит какая-то каша, прорезаемая только вспышками восторженных импульсов, горячих, пронизывающих насквозь. Хлопки кожи, грязные звуки смазки и слюны, вздохи и полустоны смешиваются в самую лучшую симфонию, что Ник слышал в своей жизни, и это становится единственным, на чём он может сосредоточиться. Рука, на которую Ник опирается, начинает дрожать, от перегрузки, от того, какими размашистыми и глубокими становятся фрикции, а бессильно разинутый рот кажется одновременно пересохшим и истекающим слюной. Что-то там зудит, ноет и чешется, жаждуще требует заполнения, и в полностью размытом зрении Ник видит только… Выгнутую, словно бы в приглашении, в молитве шею. И он не думает. Только чувствует, как на языке вспыхивает и жжётся солёный привкус чужой кожи, а зубы мягко, не до крови и даже не до отметин вдавливаются в плоть. Это настолько близко к экстазу, насколько вообще возможно — и становится только лучше, ещё невероятно лучше, как по лестнице в небо, когда сквозь весь шум в ушах Ник слышит это — стон, отчётливый и полногласный, впервые за всю ночь, изданный Владом, и одно только это, прозвучавшее так низко и отчаянно, уже толкает Ника на самую грань. Но он ещё не закончил, он обязан сначала сделать всё для него, поэтому рукой, которая поддерживала обмякшее тело Влада всё это время, Ник двигает, ищет, оживляя онемевшие перетруженные мышцы, пока не нащупывает его истекающий предэякулятом член. Тот идеально ложится в ладонь, будто Ник был создан для того, чтобы помогать Владу доходить до кульминации, и так он пытается дрочить ему в такт с собственными движениями глубоко в теле Влада, заставляя его биться в выборе, навстречу чему толкаться — разбивающему его изнутри члену Ника или его мозолистой, сильной руке, которая сжимает Влада ровно как надо и гладит по всем чувствительным местам одновременно. А Ник не собирается делать этот выбор проще. Даже чувствуя, как вымотанно дрожит под ним Влад, как в сверхстимуляции он почти впадает в истерику, уже не сдерживая всхлипы и исступлённое рычание, — Ник только добавляет. Как последний садист, почувствовавший запах свежей крови, он лижет один раз место недавнего укуса, краснеющий лёгкими оттисками его зубов, как печатью, и жарко, запыхавшись выдыхает у самого уха, прячущегося за влажными от пота волосами: — Пожалуйста… Кончи для меня… — Ник даже не изображает просящий, обессиленный голос, он сейчас на самом деле так и звучит. — Пожалуйста, Влад… И это феерия. Как все салюты на День независимости и на Рождество сразу, только ни капли не страшные и не похожие на выстрелы — а такие которые Ник запускал бы сам. А здесь он так и сделал. Извиваясь и определённо вцепившись зубами в белую ткань подушки, Влад кончает, ровно после того, как Ник умолял его об этом, вознося эту молитву единственному богу, что он знает, — тому, которого держит в своих руках. Всё нечёткое, размытое, мутное — но удовольствие, прокатывающееся по чужому телу и рикошетящее в Ника, оно настоящее, разрывающее его на кусочки и низводящее до атомов. Всё перед глазами заливается белым, а потом чёрным, в ушах что-то тихо звенит, пока мышцы гудят, а тело поёт. Ник не удивится, если у него над головой сейчас летают мультяшные звёздочки, потому что он определённо на какое-то время теряет сознание и погружается в нирвану, тёплую и затягивающую, которая напрочь отключает его мозг и тело от реальности. Но потом он возвращается на землю. Немного больно, немного устало, но целый и вполне точно, по всем определениям — счастливый. Конечно, пока не начинает думать о том, что, наверное, надо бы с Влада встать, а не давить его всем своим весом. И ещё презерватив надо выбросить. Хотя даже сама идея покинуть тёплое и расслабленное, гостеприимное тело кажется кощунством. Ник всё же делает это. С большой силой воли и ещё большей любовью к Владу, он отодвигается, стягивает латекс с размягчающегося члена, хотя от вспышек оставшихся ощущений, всё ещё гуляющих по нервам, хочется только свернуться в клубок и мурлыкать, пока не заснёт. Фактически, потом он почти так и делает. Откатившись чуть в сторону, Ник устраивается на кровати немного по-другому — специально чтобы удобнее было в следующий момент буквально только на ощупь найти Влада и притянуть его в объятия, плотные и по принципу «ложечек», где спина Влада снова прижимается к нему. Нику неожиданно понравилось это ощущение — настолько, что он даже не может, в отличие от себя обыкновенного, слишком много думать о том, как Владу наверняка не нравится чувствовать все его изувеченные, неровные и бугристые шрамы, которые не смогли вовремя залатать военные хирурги и в которых виноват только он сам. Сейчас об этом ни капли беспокойства нет, вообще. Только сказочный, плавный отходняк от самого яркого, безумного и плавящего кости оргазма, что Ник переживал за последнее время. И это может затянуться, если верить настойчиво шепчущему в его крови безумному количеству дофамина и окситоцина, которые всегда окрашивают мир в розовый после особенно хорошего секса. Уже совсем скоро вся голова Ника забита чем-то похожим на сладкую вату и воздушно-белые облака, поэтому он совершенно точно не знает, сколько времени проводит в этой колышущейся послеоргазменной дымке, но всё равно кажется, что целую вечность. Хотя как только она заканчивается — сразу создаётся впечатление, что прошло секунд сорок или вроде того. До обидного мало. Но это Влад, он неловко и скованно возится в его объятиях, убирает собственные руки, извивается, будто ему неудобно лежать. Потом затихает, но совсем ненадолго. Сонный мозг Ника соображает досадно медленно, и он не сразу реагирует на это. Когда ленивая, усталая мысль доходит до осознания, то уже поздно — Влад совсем вывернулся из его рук, из-под всего одеяла вообще и сел рядом, свесив ноги с кровати. Ник всё ещё слишком удовлетворённый, чтобы говорить или шевелиться, но от пропавшего дополнительного тепла он и сам немного перекатывается, только осторожно, чтобы не докучать Владу. Потому что у него правда всё сложно с прикосновениями, особенно длительными, особенно кожа к коже и по всему телу. Как он сам это описывает — не то чтобы неприятно или больно, просто быстро начинает беспокоить. Тревожить даже. А потом и раздражать, проникая прямо в подкорку мозга как постоянный, настойчивый зуд, от которого просто невозможно отвлечься. Влад не создан для долгих обнимашек после секса, но Ник всё равно ценит каждую секунду, что он терпит ради него. И, честно, старается не обижаться и не чувствовать себя брошенным, когда они заканчиваются. В любом случае, это не делает всё остальное менее приятным и менее стоящим подобных мелких недочётов. Ещё какое-то время Влад остаётся рядом — Ник изворачивается и щурится в его сторону, лишь для того чтобы в полумраке заметить, как он не просто сидит, а то ли рассеянно, то ли целенаправленно массирует пальцами свои бёдра — ровно те места, где сегодня дольше всего задерживались руки Ника, прижимая его партнёра к простыням во время подготовки и заигрываний. Возможно, слишком сильно. Возможно, оставляя покраснения и синяки, которые сойдут только через несколько дней. Он не должен испытывать столько удовольствия от мысли об этом. — Больно? — пытается участливо спросить Ник, но получается хрипло и едва разборчиво. Конечно, Влад всё равно понимает и кратко дёргает головой. — Нет. Нормально. «Нормально» в переводе с эмоционально перегруженного и дистанцировавшегося Влада значит «приятно, но у меня сейчас нет моральных сил это признать». Не без самодовольства Ник с трепетной любовью перелистывает свой личный, от руки написанный и собранный по обрывкам толковый словарь этого невозможного человека, который предстоит ещё столько пополнять в будущем, и улыбается про себя. Или не только про себя. — Что такое? — вопросительно хмурится Влад, и Ник улыбается только шире на это его выражение, кажущееся сейчас до невозможности милым. — Ничего. Ты же сейчас домой, да? — Да. Спасибо за вечер. Он много для меня значит. От любого другого это звучало бы как набор заготовленных, бесчувственных клише, и этого абстрактного «любого другого» Ник после этих слов и так бы выставил из своего дома с сердечным напутствием никогда не возвращаться. Но это Влад. Его Влад — гениальный, закрытый, трудоголичный, слишком строго воспитанный и подавленный настолько, насколько это только возможно. И всё равно чувствующий, всё равно любимый. И любящий. Даже если они ещё ни разу даже близко не сказали тех самых слов, это неважно, Ник всё равно самый счастливый человек на Земле из-за обрезанных, сдавленных благодарностей своего парня, которые он просто не умеет выражать иначе. Из его уст эта фраза значит примерно всё. — Я знаю. И я рад, Влад, очень рад, что ты пришёл. Это тебе спасибо. Ожидаемо, тот не находится с ответом, только смотрит ещё пару секунд — а потом встаёт. Ищет по комнате свою одежду. Пока Ник смотрит, показательно под его взглядом подбирает и его вещи тоже, складывает аккуратно вдоль по швам на ближайшем стуле. Ник обожает его временами пробуждающуюся ненаигранную чопорность, как у какой-нибудь древней британской леди с идеальным этикетом. И, возможно, ещё он обожает наблюдать за тем, как, тоже абсолютно ненаигранно, наклоняется и изгибается его поджарое тело над каждой вещью, которую нужно поднять с пола. Полный беспорядок с их разбрасыванием стоил того, чтобы теперь любоваться на устало подрагивающие мышцы и километры призрачной кожи с лёгкими покраснениями-метками, выставленными напоказ только ради одного Ника. Он даже не пытается скрывать своё наблюдение, хотя Влад на него так ни разу и не смотрит. Лишь уже одетый, в неким магическим образом почти не помятой рубашке, Влад оглядывается на него из дверного проёма в коридор и прихожую. — До встречи? — роняет он с какой-то непривычной, редкой неопределённостью. Ник не может допустить у него сомнений хоть в чём-то. — До завтра! — У нас разве есть какие-то планы на завтра? Пока Влад лихорадочно пытается перебрать в голове все их немногочисленные планы, Ник с ленивой, растянутой усмешкой ему подмигивает. — Я придумаю. Вообще, у них правда нет повода видеться ещё и завтра. Но кто знает, когда у Ника новая оперативная миссия или у Влада поддержка агента на другом конце Земли, с несовместимым часовым поясом, из-за которого он будет пропадать в офисе ночами. Они должны использовать каждый день. Так что Ник определённо придумает что-нибудь на завтра. По крайней мере, как только его сознание отойдёт от эйфоричного удовольствия достаточно, чтобы сотрудничать. Успокоившийся Влад на всё это с полуулыбкой закатывает глаза. — Пока, Николас. И он уходит. Ненадолго в прихожей зажигается свет. Потом гаснет. Хлопает входная дверь. Ник остаётся в своей маленькой, захламлённой квартире один. Без своей идеальной ночи вместе в одной постели, без обещания мягкого пробуждения с утра с любимым человеком рядом, в своих объятиях. Только он, скомканное одеяло, пропитывающий всё вокруг запах секса и потолок, в который он с широкой улыбкой пялится, как идиот. Но — к чёрту! — он всё равно самый счастливый идиот на этой Земле.