Плетение смертельных выстрелов

… Есть такая фраза — «всё познаётся в сравнении». И никогда раньше Ник настолько остро не чувствовал её правоту, как в тот момент, когда понял, что у него кончаются деньги, он не взял с собой из дома Дженет никаких вещей, когда сорвался в штаб-квартиру, и даже с учётом всего этого он всё ещё не может прекратить бежать. Все последние месяцы его изматывающе постоянных перемещений по Ближнему Востоку меркнут в сравнении с тем, как он пытается бежать и прятаться сейчас. Почти без денег, совершенно без надежды и без какой-то конкретной финальной цели — он просто не мог оставаться на одном месте больше чем на одну ночь и в результате шёл, ехал и жил как бродячая псина, спящая под заборами и в придорожных канавах. А если этого мало — Ник чувствует дыхание смерти прямо на задней стороне своей шеи, каждую минуту каждого дня. Именно на шее — потому что его смерть ростом чуть ниже его самого, с каштановыми волосами, слегка вьющимися вокруг лица, и с глазами такими непроглядно-тёмными и гипнотическими, что от одного только взгляда можно умереть. Это ужасно. Тянет просто остановиться, лечь ничком и ждать, пока за ним придёт воплощённая гибель — в идеально отглаженной белой рубашке, с брызгами крови на манжетах, запахом горелого пороха и стали от кончиков пальцев и абсолютным равнодушием к смерти, которую он с собой приносит. Ник понимает, что его заклинило на этой картине, но он правда бредит. Пока он без остановок идёт куда-то вдоль широкого шоссе, это лицо с льдисто-чёрными глазами мерещится ему в толпе вокруг. Когда с огромным трудом засыпает где-то на лавочке в парке, благодаря оставшиеся тёплые дни этой осени, — тот же образ неотступно пронизывает все его сны. Равнодушие, сталь и кровь. Узнавание, подёргивание уголка губ и этот. чёртов. голос. Никогда раньше не думал, что сходить с ума — это так завораживающе, так затягивающе и маняще, что быстро привыкаешь и уже совсем скоро сам не то что не можешь, а не хочешь избавляться от навязчивых мыслей. И Ник прекрасно понимает, что его побег бессмысленен. Что его в любом случае найдут, что бороться нет смысла даже на секунду, он не выкупит себе так и минуту жизни. Он всё равно продолжает, сжигаемый страхом, обречённостью и… Стыдом. Лишь потому, что после каждого сна на скамейке парка или в самом дешёвом на свете придорожном мотеле, после каждого видения, наполненного щелчками пистолетного курка, лукавым прищуром тёмных глаз и алыми пятнами крови, капающей с пальцев под звучание завивающегося вокруг слов не-совсем-французского акцента, — Ник неизменно просыпается с жаром по всему телу и рукой уже возле пояса боксеров. Это унизительно. Это ненормально. Но он не сопротивляется. Не то чтобы это прямо осознанное действие. Скорее машинальное, автоматическое, привычное — но что непривычно, так это образы, теперь всегда мелькающие под веками, пока он наедине с собой усердно старается не издать ни звука, а свободная ладонь зажата между зубами так крепко, что следы потом сходят по полчаса. Скучные пустые вечера посреди Сирии или Ирана Ник тоже чем только ни заполнял, почти что наглухо запертый в номере хостела в компании плесени, клопов и на удивление обходительной в этом плане Алекс, которая умела вежливо отключаться при правильной просьбе. Разумеется, Ник не первый раз дрочил на покрытый туманом загадочности образ своего куратора. Но теперь всё иначе. Теперь у Дракулы появилось лицо, теперь у него было тело — чуть миниатюрнее, чем представлял Ник, но, справедливости ради, он не успел особо присмотреться. Не до того было. И это ещё полбеды. Ведь теперь любая мысль о бывшем кураторе, любая мелочь, которая случайно напоминала Нику о нём — книга, которую на ходу читал случайный прохожий, или по-деловому переговаривающийся с кем-то по наушнику бизнесмен — все они сразу сворачивали к новым ассоциациям. К угрозе, к страху, к опасности. Пусть даже тогда в кабинете Макбета у Ника тоже был пистолет — он всё равно ощущался полностью бесполезным. Ник самого себя чувствовал бесполезным в тот момент. Бессильным. Если бы Дракула тогда этим своим стальным тоном сказал ему встать на колени, заложить руки за спину и принять свою смерть, — Ник бы это сделал. Даже если бы у куратора уже не было в руках оружия — всё равно, просто так, из-за одной лишь его подавляющего волю воздействия на Ника. (Хотя, наверное, ему стоит поменьше думать о себе на коленях перед Дракулой. Это, ну, не приведёт ни к чему особо хорошему, объективно.) Само присутствие загадочного координатора, заговорщика и убийцы он запомнил магнетическим, ошеломляющим, обжигающе ледяным так, как это бывает только посреди самой жестокой зимы: если обморожение достаточно сильное, то онемевшей нечувствительной коже становится снова тепло, даже горячо. Вот таким был Дракула. Холодным до жара. В полуметре от трупа главы их организации, в окружении идеального офиса и капающей крови, под оставшееся глухое эхо выстрела и мягкий шорох поправляемых манжетов рубашки… Ник правда помешался, он знает. Теперь для него нет спасения, это он знает тоже. Знает и то, что по факту своей смертью бросает Дженет, бросает Энджела, бросает даже Алекс — ещё одну жертву Дракулы и, кажется, всё же правда довольно неплохую девушку, которой бы вместо всего этого кавардака лучше найти официальную, законную работу и счастливо продолжать жить в покое, подальше от секретности, интриг и убийств. Только Ник этого уже точно не увидит. Как не увидит и то, найдёт ли Дженет себе надёжного спутника жизни, и то, каким сияющим Энджел будет на своём школьном выпускном через много лет. Но — Ник думает — вина за все его грехи, кровь на руках и загубленные души когда-нибудь должна была его настигнуть. Почему бы расплате не быть именно такой — безжалостной, отнимающей надежду и… И чертовски медленной. Потому что проходит почти неделя — а он всё ещё бежит, и его хладнокровная смерть с тонкими пальцами и сверкающим сталью пистолетным затвором так и не появляется. И каждое утро Ник — каким угодно образом избавившись от причины своих паники, унижения и удовольствия, — безвольно чувствует только давящее, подкатывающее к горлу отчаяние, которое придавливает его вниз так свинцово, что сама идея встать уже совсем скоро кажется абсурдной. Но он встаёт. И идёт — куда-то. Куда угодно. Лишь бы ему самому при этом казалось, что расстояние между ним и его пугающе желанным смертоносным наваждением увеличивается. … Конечно, это не продолжается долго. Нику может казаться, что прошли годы и века, но на самом деле это восемь дней. Восемь. Он считал. Часы считал тоже, даже если не хотел, даже если в сознании они все автоматически множились на десятки и представлялись веками. Восемь дней. Восемь ночей. На девятый день Ник встречает утро со стуком в дверь своего номера в мотеле, которому куда больше подошло бы название «картонная коробка из-под обуви». Намного лучше описывает обстановку и качество полутора предметов мебели в комнате. Дверь картонная тоже. Поэтому Ник даже не думает пойти её открыть, вместо этого пытаясь успокоить колотящееся сердце и несущиеся галопом мысли. До этого он просто сидел на кровати и, если честно, бездумно пялился в стену. Пока не мог найти в себе силы по-настоящему начать этот день, выйти отсюда и идти куда-то дальше — может, предчувствуя что-то относительно конкретно сегодня. По одному только ритму стука Ник догадывается, что это не уборщица и не ещё кто-то из обслуги мотеля. Совсем нет. Намного хуже. Или лучше, раз это всё-таки его избавление. В итоге он ложится на кровать — прямо в обуви и уличной одежде, которую давно уже пора бы выстирать. Закидывает ногу одну поверх другой. Складывает руки на груди, почти как покойник в гробу. Теперь он бездумно пялится не в стену, а в потолок. Трещины там совсем другие, отдалённо похожие не на древесную кору, как со стены, а на вспышки молний посреди тропической грозы под свищущий ветер. Ник мысленно прорисовывает картину этого несуществующего шторма вокруг себя, как вокруг глаза бури. Каблуки чёрных лакированных туфель Дракулы стучат по липкому ламинату просто оглушительно. Это не может быть никто другой, Ник знает. Даже если никто из них ничего не говорит — он знает. Он мог бы быть слепым и глухим и всё равно знать, потому что тесная обшарпанная комната уже от одного его приближения вся наполняется этим магнетическим, электризующим напряжением, холодом и жаром, сосредоточенными в одной фигуре. И Ник хотел бы закрыть глаза, чтобы не видеть его краем глаза, как видит сейчас, но он не может. Потому что если закроет глаза — начнёт слышать дыхание и шорох одежды, чувствовать тонкий аромат парфюма, он уверен. А это ещё хуже. Так что он смотрит и при этом старается не видеть. — Я думал, вы хоть что-нибудь скажете. Снова на «вы», ну конечно. — Кажется, я дал вам достаточно времени. Эмоции уже должны были утихнуть. Он звучит так формально, так продуманно, как было только в самом начале их совместной работы. Ник хочет представить, что это снова всего лишь голос в его наушнике, а не что-то близкое и материальное. Чтобы можно было просто выключить — и больше никогда не слышать, сделать вид, что этого не существует. Хотя кого он обманывает — он никогда не смог бы так поступить с Дракулой, даже если тот бы был всего лишь звуком. Это же Дракула. Как он мог бы? Кажется, даже понимая, что на слова Ник реагировать не собирается никак, куратор ещё немного маячит на фоне — Ник без понятия, что он там делает, но, видимо, не достаёт спрятанный под костюмом пистолет. А стоило бы. Стоило бы покончить со всем этим поскорее, чтобы не мучиться. Зачем Дракула вообще с ним разговаривает? Будто услышав его мысленный вопрос, тот продолжает: — Наша общая знакомая уже заспамила меня сообщениями с вопросами о вашем состоянии. На это Ник не может молчать — беспокойство вскипает в нём мгновенно, неожиданно, и он не выдерживает — оглядывается на Дракулу, резко повернув голову. Видеть его прежнюю идеальность во плоти невыносимо. — Что с Алекс? — О, «Алекс»? — переспрашивает Дракула, очевидно намекая на то, что Ник как-то узнал её настоящее имя вместо фальшивого позывного. — А вы умеете находить общий язык с людьми. Вызывать у них доверие. Да кто б говорил. Он же так издевается, да? — Что с ней? — непримиримо продолжает давить Ник, сглатывая поднявшийся к горлу гнев. — Я её уволил. Она больше на меня не работает, только и всего. Если бы руки Дракулы не были сцеплены где-то за спиной, на этой фразе он бы точно их развёл — а Ник был бессилен в том, чтобы понять, говорит он правду или нет, ведь он всё ещё не мог найти в себе храбрости заглянуть ему прямо в глаза. Только смотрел, как придурок, в стену возле его плеча. — Если ты с ней что-то сделал… Или с моей семьёй!.. — от переизбытка кипящих в груди смутных эмоций Ник чуть не вскочил, удержавшись в последний момент, чтобы не встать на ноги. В итоге он снова сидит на краю кровати и злобно, исподлобья смотрит на Дракулу, который прислонился спиной к голой стене напротив. — С ними всё в порядке, — ровно отвечает тот. — Со всеми. Я об этом позаботился, клянусь. — Да чего стоит эта твоя клятва! Ник уже не помнит, чем ему там так судьбоносно клялся Дракула в прошлый раз — жизнью, сердцем, отцом, неважно, — теперь он не может больше этому верить. Ничему. Особенно пустым клятвам и обещаниям. Дракула выглядит так, будто очень пытается, но не может разобрать речь неведомого инопланетного зверька перед собой, и точно так же в картине сосредоточенной попытки разобраться он мягко склоняет голову набок. — Я понимаю, вы можете быть расстроены тем, как всё это время я… — Да плевать мне! — срывается Ник, притопывая ногой от нервов. — Просто убей уже меня, и дело с концом. Повисает тишина. Снова. Дрожа от хаотичной, тревожной энергии Ник даже не знает, о чём ему думать. Только бы не смотреть на Дракулу, это понятно. Он много раз оказывался на пороге смерти, достаточно раз, чтобы уже не бояться окончания жизни самого по себе, но в этот момент все его здравые или даже печальные мысли затапливают под собой чистые гнев, раздражение и обида. В первую очередь на себя, но и на него тоже. А Дракула почти не шевелится. Он лишь медленно, будто в желании показать свою безопасность, скрещивает руки на груди, но Нику и без этого отгораживания кажется, что они сейчас друг от друга даже дальше, чем во время своих прежних трансконтинентальных сеансов связи. — Это всё огромное недопонимание, — так же медленно проговаривает Дракула. — Я пришёл сюда не убивать вас, агент Меркуцио. — Зачем же тогда? — Я пришёл… — он немного заминается, что уже само по себе редкость. — Пришёл немного объясниться. Если вас это интересует. И вернуть к работе в… — Ну уж нет! — вспыхивает Ник тут же. — Лучше смерть, чем работа на «новый» «Валькнут»! Не смотреть при этом Дракуле в глаза очень сложно, но у Ника получается. Глядя исключительно в пол, он слышит, как куратор протяжно вздыхает, будто на его плечах лежит весь груз мира, а Ник — самый тяжёлый и, вероятно, неотёсанный валун из всех. А потом он открывает рот — и начинается история. — Я никогда не был заодно с теми, кто собирался устроить переворот. На самом деле, всё это время я вёл расследование их попытки переворота. В «Валькнуте» у меня немного… особое положение, благодаря которому я смог в один день заметить подозрительную активность некоторых филиалов и агентов. Мне удалось подметить несколько совпадений, несколько событий, которых не должно было быть, но которые произошли и косвенно сделали агентство более уязвимым. Я занимался своим расследованием почти в одиночку, потому что не мог никому доверять, и из-за этого процесс значительно затянулся. Вы мне верите? После этого Ник уже не может не смотреть. Впервые по-настоящему. Не может не видеть бледную кожу, длинные полуопущенные ресницы и эти чёртовы губы, с особенной артикуляцией формирующие каждое слово. Это ужасно. От одного прямого вопросительного взгляда непроглядно глубоких глаз Ник чувствует себя так, будто горит изнутри. И далеко не только от злости. — Нет, — отвечает он, хотя и знает, что ему в жизни не удастся звучать так же уверенно и хладнокровно, как Дракула. Тот слегка улыбается, словно и не ожидал ничего иного. — Ничего, я понимаю. Я тогда работал во французском филиале, и в итоге мне пришлось обратиться за помощью к своему высокому начальству — конечно, только после того, как я уверился, что они не имеют никакого отношения к этим интригам. Все самые важные ниточки этой сети вели в Англию. Когда я представил свои текущие наработки, которые были неоспоримы, мне помогли добиться официального перевода в Лондон, чтобы я мог незаметно продолжать работу над этим расследованием уже здесь и докопаться до того, кто руководил всеми заговорщиками. На этот раз Ник, соединяя все точки, уже не дожидается озвучивания вопроса, который угадывает заранее по учтивому наклону головы Дракулы, по ожиданию в его тоне. Более того — Ник догадывается, что будет сказано дальше. И ответ сразу на оба пункта: — Я не верю. Он ненавидит, что это звучит слишком слабо, как выдох. Но это так. И Дракула с видимым сожалением кивает. — Это был глава оперативного отдела, агент Макбет. Он собирался превратить независимое международное агентство в политически ангажированное. Этого нельзя было допустить, и я получил санкцию на его казнь. — Санкцию на… что? — Внутренняя политика «Валькнута», — невозмутимо поясняет Дракула в ответ на его ужас. — Если кто-то из агентов оказывается предателем принципов агентства и для этого имеется достаточно много неопровержимых доказательств, то организация имеет право разобраться с ним сама. Внутренним судом, штрафом, увольнением или… казнью. Макбет пытался продать весь «Валькнут» за близкие ему политические интересы, преференции и денежное вознаграждение. Это нельзя было допустить. Он повторяет эти слова в конце так, будто одна фраза должна всё сразу оправдать и загладить. Ник не знает, в каком мире вообще такое приемлемо и как теперь стоит относиться к этому открытию, потайной строчке в списке правил «Валькнута». Может, это и хорошо, что в их агентстве рядовые оперативники вроде Ника ничего не знают. Это оберегает их от стольких проблем. Хорошо бы и дальше так было. Очнувшись, Ник мотает головой, пытаясь вытряхнуть оттуда лишние мысли. — Допустим, ладно, но зачем тебе я? Зачем было бесцельно гонять меня по куче стран, обманывая на каждом шагу и водя за нос? — О, Мерк… Меркуцио, — быстро поправляется Дракула, и Ник уже уверен, что теплота в его тоне ему послышалась, как и мягкая признательность. — Без вас я ни за что не смог бы довести до конца своё расследование. Заговорщики считали, что хранить данные на серверах и флешках в одном из самых неспокойных регионов планеты — это хорошая идея. И нельзя сказать, что они были неправы, ведь я и в самом деле не стал бы искать их там, если бы не имел других кусочков этой головоломки. Каждый носитель, что вы выкрали, имел огромную информационную ценность. — Но я не видел там ничего… — не успев подумать, начинает Ник — и тут же осекается, чуть не прикусив себе язык, ведь, вообще-то, он не должен был видеть ничего из содержимого флешек. Точнее, Дракула не должен был знать, что он там что-то видел. Он ожидает кары, обвинения или хотя бы осуждения от строгого куратора, но тот лишь издаёт какой-то короткий тихий звук, похожий на фырканье. — От любопытства кошка сдохла, Меркуцио. Но даже если вы успели прочитать там что-то, вы точно не пытались заняться расшифровкой спрятанных файлов, для этого нужны слишком специфические навыки в декодировании и много времени. Я сам понял далеко не всё, точное количество завербованных агентов и конкретное время их нападения я не мог понять до последнего. Что ж, это немного проясняет дело. Особенно то, как возле штаб-квартиры вообще оказалось достаточно лояльных агентов, чтобы отразить нападение, ведь обычно там таких толп нет. Значит, их предупредили заранее. Но Ник всё ещё чувствует угрозу. У него всё ещё остались вопросы — слишком много, чтобы задать сразу их все. Дракула остаётся там, терпеливый и неподвижный на фоне тускло-серой стены, будто не против того, чтобы Ник рассмотрел его повнимательнее. Будто хочет этого, даже бросает ему какой-то невербальный вызов это сделать. Вот только все возможные вызовы от этого человека Ник уже провалил. Он не понимает, зачем тот продолжает пытаться вытащить из него что-то, чего у Ника заведомо нет. Он так устал пытаться сделать для него хоть что-нибудь. Дракуле должно быть плевать на него — однако почему-то он до сих пор здесь, выглаженный и совершенный посреди такой дыры, которой является этот мотель, отлично отражающий душевное состояние Ника. Да и вообще всего Ника. Они слишком разные, чтобы даже находиться в одном помещении в нескольких метрах друг от друга. — Но… почему именно я? — так же презренно слабо и потерянно спрашивает он у куратора. — Почему не какой-то другой агент? Неужели нельзя было найти кого-то ещё, кто не такой… …не такой глупый, чтобы влюбится в своего куратора, как последняя школьная чирлидерша, и начать потом медленно сходить с ума по его выдуманному образу, нарисованному лишь в голове?.. Ну, в целом да, что-то такое. Вот только Ник в жизни это не произнесёт вслух. Не сказать, что у него после всего произошедшего ещё осталась хоть какая-то гордость, которую можно было бы задеть, но всё же. Пусть признание остаётся только у него в мыслях. — Честно признаюсь, поначалу вы были просто удобным вариантом, Меркуцио, — бесстрастно объясняет Дракула. — Вас направляли в нужное место, у вас имелись нужные опыт и квалификация, да и было достаточно доверенное досье, чтобы считать вас скорее преданным «Валькнуту», чем нет, и этого хватало для данной миссии… — А потом? — нетерпеливо перебивает его Ник. — Хм? — Что было потом? Ты сказал «поначалу». Дракула тратит долгие две секунды, чтобы понять, о чём он, чтобы лишний раз моргнуть, осмысляя совсем простой вопрос. На который у него определённо должен быть ответ. — А, н-нет. Нет, ничего. Это неважно. Ник впервые слышит, чтобы он вот так запинался. Но у него сейчас нет моральных сил думать над этим слишком долго. Новое понимание захлёстывает его следующей волной горького озарения. — Так всё это было ложью? Только не простой, как я сначала думал, а двойной? Боже, ты ведь всё равно пытался меня убить… Он не замечает, когда переходит на «ты», но прежде, чем может начать переживать об этом, Дракула резким словом его обрывает: — Никогда. Я никогда не пытался тебя убить. — Но покушение… — Было и правда совершено на тебя, — гладко продолжает он, перехватывая фразу. — Видимо, заговорщики посчитали тебя потенциально слишком преданным агентству и подобравшимся слишком близко к их тайнам, даже если ты не имел об этом ни малейшего понятия. Я просто знал о покушении немного заранее, догадывался о месте и форме. Похожие уже случались с несколькими агентами ранее, только до меня их никто не связывал между собой. Благодаря этому я среагировал чуть лучше, чем если бы оно правда было неожиданным. Я пытался тебе помочь, Мерк, ты нужен был живым и настолько функциональным, насколько это возможно. Ох, ну разумеется. Ник был просто удобным инструментом для реализации его плана. Почему он вообще думал о чём-то другом? — А. Понятно. Вот. Вот теперь у него в точности получился ровно тот же ничего не выражающий тон голоса, какой использовал Дракула. А он-то думал, что это невозможно. Но Дракуле, кажется, что-то в ответе Ника не нравится. Потому что — вдруг и совершенно без предпосылок — он начинает объясняться. Но почему-то так, что это чертовски похоже на оправдания. — Чтобы ты, как довольно догадливый и подозрительный человек, не понял, что я веду свою игру, я был вынужден вызвать у тебя немного привязанности, и я правда сожалею об этом. Я понимаю, почему ты можешь злиться на меня. — Ник сардонически думает о том, насколько было бы лучше, если бы он в самом деле испытывал только злость, пока Дракула продолжает: — Но я не мог рассказать тебе правду, слишком высок был риск, и не мог использовать больше никого — поэтому формально я подстроил всё так, будто ты умер для всех, в том числе для Макбета, чтобы тебя не искали. Так я продолжал работать с тобой втайне, пока продолжал своё расследование, взял новое дело для прикрытия и притворялся ничего не знающим для остальных. Однако сейчас всё закончилось. Макбет мёртв, скоро выберут нового главу, с делами всех участников переворота сейчас работают индивидуально. «Валькнуту» понадобится время, чтобы восстановиться, но ничего непоправимого… — Это всё? — снова не даёт ему договорит Ник. Потому что он так устал. Раз это правда всё, что Дракула хочет ему сказать, то больше им говорить не о чем. — Да. Нет. Николас… — Ответы меняются слишком быстро, куратор вздыхает, и Ник вздрагивает от настолько неожиданно человеческого звука, от звучания своего настоящего полного имени, произнесённого этим голосом. — Твоя семья переживает о тебе. Я… вроде как пообещал, что с тобой всё в порядке и ты вернёшься к ним. Впервые за всё время — Дракула звучит неуверенно. Всего на секунду, и он быстро исправляется, но Ник успевает это заметить — в опущенных руках и нервно подрагивающих пальцах, в рассеянных движениях и опущенных в сторону глазах. Но Дракула говорил о нём с Дженет. Совсем недавно. Вероятно, Дракула был у неё дома. И — почему-то, по совершенно непонятной Нику причине — это всё выглядит так, будто Дракула там утешал её. Ник не верит. — Зачем ты это сделал? — Потому что произошедшее — моя ответственность, — Дракула будто признаёт вину перед судом присяжных. — Несколько месяцев все были уверены, что ты умер на задании, а этот слух распространял в первую очередь я. Меньшее, что я могу теперь, — быстрее вернуть тебя к твоим близким. — Значит, на этом всё? Значит… — Ник до последнего не знает, что собирается тут сказать, поэтому быстро берёт себя в руки и ещё быстрее меняет слова. — Спасибо за работу, агент Дракула. Он всё же встаёт. С этими словами он на самом деле шагает вперёд — и этого уже почти достаточно, чтобы покрыть всё расстояние до стены, где оставался всё это время Дракула. Достаточно, чтобы пожать друг другу руки и никогда больше в жизни не видеться. Ник отрицает боль в своей грудной клетке от этой мысли. В конце концов, может, ещё как-то им повезёт работать вместе над одним делом «Валькнута», который чудом уцелел благодаря их совместной работе, пусть даже Ник в процессе понятия не имел, что он делает. Всё равно. Да и приятно думать, что у них есть какая-то общая история, пусть и относительно небольшая. В итоге всё заканчивается даже не так уж плохо. Точно лучше, чем он представлял сам изначально. Этому надо радоваться, раз больше нечему. К его удивлению, Дракула даже не пытается отодвинуться или избежать слишком близкого контакта. Вместо этого он отталкивается от стены навстречу ему и даже делает небольшой шаг — а потом вместе с протянутой в ответ ладонью слегка дёргает уголки губ в чём-то, что должно быть бледной тенью улыбки. И в момент, когда их руки соприкасаются, Дракула смотрит не Нику в лицо, а только вниз, только на их крепко сцепленные руки. — Влад. Моё настоящее имя. Это слишком неожиданно, и Ник в первые секунды не улавливает смысл, весь поглощённый внезапным осознанием того, что на самом деле руки Дракулы совсем не холодные, как он думал. Кожа кажется такой мягкой, будто в самом деле не видела рабочего инструмента тяжелее компьютерной клавиатуры. Ник не успевает среагировать на суть слов. Он только посмеивается от звучания — и первой же ассоциации. — Хах, серьёзно? Дракула — Влад, Влад, боже, Ник теперь знает его настоящее имя — лишь слегка улыбается, прекрасно понимая, что он имеет в виду, и поясняя: — Я уже говорил о своём особом положении в «Валькнуте», так что… Мне было позволено самому выбрать свой позывной, и я выбрал это. Влад Лагард, приятно наконец познакомиться по-настоящему. — Ник Уотерс, и мне тоже, — рефлекторно представляется в ответ Ник, даже не думая о том, насколько, должно быть, пугающе много знает о нём человек напротив. Они всё ещё не расцепляют руки. Это, наверное, уже слишком затягивается, вплоть до неприличия, но ни один из них ничего с этим не делает. Слишком завораживающе выглядит контраст бледной тонкой кожи офисного работника и запылённых, огрубевших и загорелых пальцев того, кто провёл почти всё это лето под палящими лучами жаркого восточного солнца. Ник всё же первый тянет свою руку обратно. Он немного вздрагивает в момент, когда Влад-Дракула в самом деле его отпускает, — что-то в животной части его мозга голодно скулит и требует, чтобы он вернул всё как было секунду назад. Вместо этого Ник только потирает отчего-то занемевшие кончики пальцев друг о друга. — Зачем… Зачем ты всё это делаешь? — слишком тихо, слишком интимно спрашивает он неожиданно для самого себя, а потом на секунду думает, что это нужно повторить, что Влад его не услышал. Или что это надо наоборот спрятать, забыть навсегда, только бы не слышать правдивый ответ. Но Влад уже его услышал. И ответил тем же приглушённым тоном, который звучит только в этом пространстве между ними длиной в одну неполностью вытянутую руку, и весомо оседает в пыльном воздухе: — Я так много тебе врал. Возможно, немного правды и не исправит ситуацию, но хотя бы сделает её чуть лучше. Всё равно на данный момент ты, наверное, знаешь обо мне больше любого другого живого человека на земле. Нику всё ещё мерещится призрак улыбки на его губах и хитрые искорки во взгляде, но он не может быть уверен. Это неожиданное признание, и Ник уже не знает, готов ли он в самом деле снова довериться этому человеку. Возможно, его инстинктивное, подсознательное, мгновенное «да, конечно!», можно связать с тем, что наконец-то он видит его вживую, в отличие от всего прошлого. Личное общение сильно сбивает с толку, делает человека более внушаемым. А может, дело не только в этом. — Правда? — всё же спрашивает Ник, будто ответ может что-то значить. — Да… Когда я говорил не о задании, почти всё это было правдой. Влад смотрит ему в глаза. Ник уже не в таком ужасе, как думал прежде об этом прямом взгляде. Сейчас он даже может разобрать, что на самом деле радужки у его Дракулы не чёрные, как ему показалось сначала, а тёмно-тёмно-карие, как очень горький шоколад и грубая дубовая кора. Почему-то всё это вдруг становится для Ника безмерно нелепым, и он подхватывает недовысказанные слова Влада, сплетая их с некоторыми из своих сотен вопросов, что набрались у него за последние месяцы. Ощущение такое, словно он дракон, всё это время скапливающий ценные фрагменты жизни Влада, как золото. Он уже успел разочароваться и подумать, что он на самом деле банкрот, что все они фальшивки, но если это не так… Возможно, Ник чувствует себя самым богатым человеком на земле сейчас, игриво ухмыляясь и перебирая по памяти свои самые любимые сокровища. — Так значит, твой акцент? — Я был уличным сиротой в Румынии, пока меня не приютил один агент, — с готовностью отзывается Влад, откидываясь затылком обратно на стену. — Его позывной был Фантомас. Он стал моим приёмным отцом, так что большую часть жизни я провёл с ним во Франции, где потом и начал работать тоже в «Валькнуте», в местном филиале. Фантомас был героем. Возможно, не самым лучшим отцом, но… — погружённый в себя и воспоминания, он улыбается совсем иначе. — Он тот, благодаря кому я являюсь собой. — Он… — не заканчивает Ник, но Влад всё равно кивает. — Умер несколько лет назад, в ходе задания. Он сделал для агентства так много, что стал настоящей легендой, изменившей некоторые важные аспекты благодаря своей репутации. А я был его сыном и учеником, поэтому среди координаторов мне позволено немного больше, чем остальным. Хотя Влад, как и всё остальное, говорит это спокойным, размеренным тоном, Нику кажется, что он на самом деле тоскует по приёмному отцу. Это во многом знакомое чувство, отзывающееся у него глубоко внутри. — У тебя больше никого нет? Влад кивает, будто это совершенно нормально. — У меня никогда не было другой семьи, кроме него. Я слишком привык к своему одиночеству. «Привык к одиночеству», ну да. Наверное, настолько привык и был при этом настолько занят своим параллельным расследованием, что в самом деле находил время болтать с дичающим оперативником на другом конце света и хотя бы частично скрашивать его тоску и скуку. Пересказывать ему «Ромео и Джульетту». Ужасаться кошмарным музыкальным вкусом Ника и слушать его пространное, полное вины нытьё о том, как он не успел на день рождения племянника, которому обещал прийти. Ник, конечно, может ошибаться, но ему кажется, что по-настоящему привыкшие к своему одиночеству люди так себя не ведут. Хотя в то же время ему кажется, что сам Влад вполне мог себя в этом убедить. Наверное, так же, как Ник убедил себя, что это полностью нормально — сосредоточиться в своей жизни только на работе и на сестре с племянником, не уделяя больше времени ничему на свете. Даже без наушника Ник будто бы слышит тут звеняще хитрый смех Алекс, и это придаёт ему смелости. — Влад, — перекатывает он на языке короткое, гладкое имя, отдающее одновременно солью и сладостью. Тот поднимает взгляд в ответ. — М? — Я сейчас сделаю глупость, — честно предупреждает Ник. — Обещай списать это на мой низкий уровень интеллекта и потом забыть. Он серьёзен, полностью и абсолютно, вот только Влад этого не улавливает — он только цепляется за слова и притворно закатывает глаза: — Да ладно, мы же оба знаем, Николас, что на самом деле ты не такой уж глупый, как… — Если я тебя сейчас поцелую, ты вышибешь мне мозги? Тихо. Так тихо, что Ник непременно расслышал бы дыхание Влада, если бы только у него самого в ушах сейчас не грохотала кровь, оглушительно воя в венах. Беснуясь от кульминации того, к чему, сам того не зная, Ник шёл всё это время, постоянно оступаясь, сворачивая не туда и впадая в отчаяние — лишь для того, чтобы в конце концов неизбежно оказаться в этой точке истории. Прямо здесь и сейчас — посреди дня в дрянном мотеле, напротив замершего человека, который мог без малейшего сопротивления убить его в любую секунду, но не делал этого. Только смотрел в ответ слегка округлившимися изумлёнными глазами и, кажется, совсем не дышал. — Н-нет. Сегодня удивительный день, если Ник уже второй раз слышит, как голос непоколебимого и хладнокровного Дракулы запинается на одном коротком слове. — Хорошо, — улыбается он. И делает это. В одно мгновение у Ника из головы вылетают все его представления, все накопленные фантазии, о том, как бы мог ощущаться поцелуй с его куратором. Ничего больше не имеет смысла, кроме до боли неидеально-идеальной реальности. И в этой реальности — у Влада сухие, но всё ещё мягкие губы, местами покрытые мелкими жёсткими ранками, будто он сам постоянно прокусывает тонкую кожу до крови. От одной мысли, что Ник тоже может попробовать его вкус так, у него кружится голова. Он, на самом деле, пока не делает почти ничего — лишь исследует, мягко касается одними губами, пытается подобрать лучший угол, для чего придерживает Влада за челюсть кончиками пальцев. Почему-то Нику кажется, что если он попытается прикоснуться больше или надавить чуть сильнее, то всё мгновенно закончится без права реабилитации. Так осторожно, как сейчас, он не целовал даже своих девушек прежде. Возможно, потому что ни одну из них он не видел с пистолетом в руках и каплями чужой крови на рубашке. Лишь возможно. (И не находился в социальной изоляции несколько месяцев до этого, пожалуй.) В любом случае, Влад почти никак не двигается ему навстречу. Он просто… Замер на месте, даже рукой не шевелит, чтобы в ответ как-то коснуться Ника. Не отталкивает и не приближается. На секунду даже мелькает шальная мысль, не может ли это случайно быть его первый в жизни поцелуй — но она тут же отметается: если они погодки, то такого просто не может быть. Нет ни единого шанса, что такого человека, как Влада, за всё это время никто не попытался забрать себе. Ник не верит. С неслышным вздохом он немного отстраняется, отодвигается назад на считанные сантиметры, чтобы просто немного посмотреть на это зрелище, получше его запомнить на всю оставшуюся жизнь. Прикрытые веки Влада, дрожащие тёмные ресницы, тяжёлое дыхание и пятна розового румянца, красиво разгорающиеся на щеках, одну из которых Ник поглаживает кончиками пальцев так, будто пытается приласкать самого привередливого и изворотливого кота на земле. Нику кажется, что он может стоять так целую вечность, просто без перерыва любуясь этим нереально уязвимым и расслабленным выражением лица, глядя как на солнце, нежданно спустившееся к нему в руки. — Не представляешь, сколько раз мне это снилось, — бормочет Ник тихо, наполовину не понимая, что вообще говорит это вслух, до сих пор беспомощно пытаясь осознать всё происходящее здесь и сейчас. А потом Влад открывает глаза. И Ник едва не падает на колени. Зрачки напротив заливают и подавляют всю радужку, тёмно-карее обрамление заметить почти невозможно — но всё это не от удовольствия. Или, точнее, не только от него. Влад смотрит прямо на Ника — и тот чувствует себя кроликом, что безвольно застыл прямо перед удавом. Потому что тьма в глазах Влада — хищническая. Почти животная по своей природе. Именно тогда Ник вспоминает о том, что этот мужчина перед ним хладнокровно застрелил человека. И, судя по этому взгляду, далеко не одного. В следующую же секунду всё меняется, окружение словно смазывается в вихрь, и Ник теряется в нём в ту же секунду, не успев ничего сообразить, только покорно поддаваясь течению. Его губу кусают, оттягивая клыками с несдерживаемым голодом, наверняка царапаясь там до крови, и к этому добавляется настойчивый толчок, напор, неожиданно сильный и грубый, из-за которого Ник пошатывается назад, чуть не теряя равновесие. Их жестокое столкновение приостанавливается всего на долю секунды — Влад врезается в него снова, ещё ближе, чем прежде, едва не выбивая дух из груди, заставляя пятиться назад наугад. Ник только открывает рот, чтобы попросить остановиться, немного замедлиться, да хоть что-нибудь — но в тот же момент его затыкают поцелуем, больше похожим на насилие, и любой протест захлёбывается у Ника в лёгких, где быстро заканчивается кислород. Он успевает вздохнуть в тот краткий миг, пока, запнувшись коленями, внезапно падает назад — на мотельную кровать, как он запоздало догадывается, и лишь это даёт ему секундную поблажку. Влад тут же оказывается сверху и снова отталкивает, за плечи, сильно, и Ник падает совсем, врезаясь затылком в жёсткое постельное покрывало. Болезненно ярко он чувствует всё: чужой ищущий и исследующий язык у себя во рту, опасно-острые зубы, прижатые к губам, много размазанной слюны, сильный упор рук по сторонам от собственного лица и жаркий, неумолимый темп, на который Ник не смог бы отвечать даже при всём желании. Не то чтобы это было неприятно. На самом деле, с какого-то момента ему даже нравится, особенно то, каким звериным ощущается этот натиск, отнимая желание сопротивляться, только заставляя подчиниться этой бесконтрольной волне возбуждения, захватывающей сразу всё тело. Ощущение такое, будто он наконец получает то, что долго хотел, долго ждал, даже не зная, как это назвать и выразить. Но теперь — наконец-то. Когда Влад отцепляется от его губ, Ник инстинктивно, вслепую приподнимается вслед за ним, пытается погнаться, вернуть его обратно к себе — но он лишь снова задыхается, когда ощущает пятно жара у себя на шее. Как настоящий Дракула, Влад обращает внимание на его горло, сразу губами, зубами, языком, прежде чем найти идеальное место — и без предупреждения втянуть кожу в открытый рот, прикусывая, оставляя такой засос, какой ни за что не получится спрятать под воротником. Ник до конца жизни будет отрицать, что именно здесь сорвался с тяжёлого дыхания и низких полустонов на нечто совсем непристойное. Развратный, гортанный звук вырывается из него так, как он не стонал никогда раньше, пока он может только эйфорично закатить глаза и крепче вцепиться Владу в спину, скользя пальцами по гладкой ткани. Боже, если это была только прелюдия, Ник не уверен, что вообще способен пережить полноценный секс с этим человеком. А ведь у него уже были некоторые планы. Будто прозревший, Ник заново открывает глаза, собирая остатки расплывающегося зрения, распадающегося сознания, и напрягается — он не против побыть снизу, но только что у него появился чудесный план того, что он может сделать, если только перевернёт их и… И вдруг все процессы в мозгу Ника застывают. Ровно в тот момент, когда он уже хочет скинуть Влада с себя и сам нависнуть сверху, тоже сделать хоть что-нибудь для его удовольствия, Влад вдруг освобождает одну руку. И кладёт её прямо на шею Ника. Мизинец плотно прилегает к челюсти, не позволяя опустить голову или посмотреть вниз, а ребро большого пальца упирается в ключицы, и всё это давит, расстилается, как широкий горячий вес прямо поверх кадыка Ника. Не перекрывает дыхание. Совсем нет. Только прижимается и слегка давит, как живое клеймо на всём его горле, поверх сходящего с ума пульса в сонной артерии и жгущегося пламенем свежего засоса. У Ника совершенно беззвучно, непроизвольно отвисает челюсть и распахиваются в потолок ничего не видящие глаза. Он чувствует себя внезапно парализованным. Его душа, кажется, покидает тело. Почти мгновенно всё сознание заволакивает по краям чем-то мягким и белым — у него ещё достаточно сил, чтобы сказать, что это не обморок от нехватки дыхания, это что-то другое, но что — на это разума уже не остаётся. Тело кажется невесомым, как пух, кожа лишь слегка зудит, будто чужая, будто совсем далеко. В голове колышутся туман и шуршащие волны, отдаётся эхом белый шум, оставляя за собой это пушистое, расплывчатое, возносящее чувство. Ник словно плывёт, и плывёт, и плывёт, и… Это неповторимое ощущение. Кажется, что где-то отстранённо он чувствует, как все мышцы в теле вмиг расслабляются и сдаются сразу, как по команде. Из уголка приоткрытого рта медленно стекает ниточки слюны, но Ник не ощущает в себе сил или желания, чтобы стереть её. Он даже сглотнуть не может, слишком перегруженный и шокированный. Он может только лежать, чувствовать — и принимать всё, что даст ему Влад. А тот почему-то останавливается. Может, замечает, как внезапно обмяк под ним Ник, а может, ещё что, но Влад притормаживает и смотрит на него снизу вверх, не убирая руку с его горла. Ник не считает время, хотя теперь он снова постепенно может немного думать, может видеть, будто способности мыслить просачиваются через это тончайшее, несуществующее пространство между ладонью Влада и его придавленным кадыком. Большой палец рассеянно поглаживает мягкую, уязвимую кожу между тонкими и так легко ломающимися костями ключиц. Ласково и одуряюще приятно. От одного этого жеста Ник чувствует себя вознёсшимся на небеса. Но когда ощущение чуть ослабевает, то он с трудом сглатывает, боясь представить, насколько у него самого в этот момент огромные, раздувшиеся зрачки, наверняка похожие на наркоманские. Ощущения примерно такие же. — Я… если честно, не ожидал такого развития этого диалога, — заторможенно, даже озадаченно признаётся Влад, продолжая машинальное поглаживание, не отрывая взгляда от пространства ниже лица Ника, от его шеи и своей ладони там, которую он всё ещё не убирает. У куратора преступно нормальный голос. Не дрожащий, не задыхающийся, ничуть не осипший даже. Может, лишь немного глубже обычного. Почти незаметно. Ник в это же время чувствует себя так, будто по всем его внутренностям протащили наждачную бумагу. — Я тоже. И как, приятно хоть что-то не просчитывать заранее, а? — онемело хрипит он, тут же пытаясь откашляться, но при этом и не двинуться с места, только бы это приятное давящее, горячее присутствие никуда не делось с его горла. — Вообще, обычно совсем нет, но… Влад не договаривает, хмурится, словно не может подобрать слова или правильно выразить собственные чувства, и Ник даже улыбнуться этому не успевает, как он уже склоняется обратно. Новый поцелуй совсем другой: тёплый, почти такой же, как те, которыми его осыпал Ник у стены какое-то время назад. Это мягко, не требовательно, а изучающе, ищуще, без чувства погони и преследования. Сладко. Органы чувств Ника уже просто сходят с ума, перемешивая ощущения и искажая каждое из них. А потом всё это за секунду пропадает, и становится чертовски холодно. Ник даже не заметил, в какой именно момент он закрыл глаза, но теперь, когда он их открывает, то Влада не видит. Лишь медленно, с трудом приподнявшись на локтях, он наконец его находит. Каким-то необъяснимым способом за секунду переместившийся на противоположную сторону кровати Влад сидит там с краю, такой же сосредоточенный, официальный и идеальный, будто ничего не происходило здесь только что, и чинно поправляет свой внешний вид: выравнивает складки на брюках, приглаживает растрёпанные волосы, стряхивает невидимую пыль с этих проклятых манжетов. У Ника всё ещё немного кружится голова, саднят губы и пульсирует член. Да чёрт. Зато так он хотя бы знает, что всё это точно было, ведь по Владу правда и не скажешь, что буквально минуту назад он одним лёгким движением чуть не отправил своего коллегу прямиком в небесную нирвану, будто найдя невидимый тумблер где-то у него на шее. Шея, кстати, болит. Но совсем немного. Приятно. Нику нравится. Он даже потирает саднящее место пальцами — и ему тут же приходится сдерживать невольную горячую дрожь, которую это посылает по всему его телу. Блять, ёбаный ад. Что это вообще такое было? Слова в голове всё ещё нормально не формируются, кроме испуганно-восторженно-непонимающего мата, и под эту внутреннюю истерику Ник пытается нормально сесть. Почему-то кажется, что все его ослабшие мышцы вот-вот откажутся сотрудничать, будто у него сотрясение мозга и надо ещё полчасика полежать, чтобы по-хорошему прийти в себя. Руки точно дрожат слишком сильно. Но Ник всё же справляется, преодолевая сопротивление и слабость, стараясь вернуть контроль над телом. Почти ненамеренно он оказывается совсем близко к Владу, между их коленями едва ли полметра. Покачивая головой, чтобы снять онемение, Ник не может отвести глаз от того, как он продолжает возиться со своей одеждой, как в какой-то нервной компульсии, и всё это по-прежнему молча. Видя, как у Влада неровно замялся воротник, который он пока не успел поправить, Ник даже тянет к нему руку — с искренне чистыми намерениями, просто чтобы помочь. Ну и, может, он отчасти всё ещё немного надеется на какое-нибудь весёлое продолжение, у них ведь неплохо всё получалось буквально минуту назад… Но ему не дают. Влад даже не перехватывает его руку — вместо этого он сам весь отклоняется прочь, подальше от Ника, будто одно новое прикосновение может его обжечь. Предупреждающий взгляд через плечо намеренно колючий и отталкивающий, и у Ника даже холодок по спине проносится от такой резкой смены отношения. — Не надо, — ощутимо угрожает Влад пугающим тоном, и Ник тут же отступает и поднимает руки в капитуляции. — Ладно-ладно! Я просто хотел помочь. У тебя там воротник… Он не находит слов, только показывает какую-то невнятную пантомиму пальцами — но Влад каким-то непостижимым образом его понимает и поправляет всё сам. Даже не кивает в благодарность. Механически приглаживая собственные волосы, Ник остервенело оттягивает кончики, желая только полностью протрезветь от своей размытой эйфории и понять происходящее. Безуспешно. Он всё ещё слабо ориентируется в ситуации и едва ли с полной уверенностью может сказать, где именно находится потолок. Да и у Влада тянуть его за волосы получается намного приятнее. Вот если бы… У куратора шаг почти чеканный, отбиваемый в пол каблуками лакированных туфлей, и Ник не уверен, что сможет сейчас выдержать вид того, как Влад уходит. Вообще. Совсем. Это кажется слишком многим для его растерянного, слишком открытого сейчас сердца, которое всё ещё колотится вне такта. Когда вообще эта вспышка безвыходной накопившейся страсти начала затрагивать его сердце? Зато от этой мысли хотя бы большая часть возбуждения прошла. Ник не уверен, что ему сейчас делать. Кажется, Влад пришёл уведомить его, что никто не собирается его убивать и что его снова ждут на работе? Хорошо, Ник вернётся домой. Через час. Или три. Возможно, к вечеру. Завтрашнего дня. — Идёшь? — окликает его голос, и Ник вынужден поднять взгляд на его источник. — Куда? — Желательно домой, тебя там ждут, — нейтрально отвечает Влад, нерешительно качая головой уже у входной двери номера. — У меня есть машина, я мог бы… Если хочешь? О боже, он путается в словах. И умеет проявлять какие-то по-человечески неловкие эмоции, как простые смертные. У Ника определённо снова кружится голова, наверняка от контраста, когда он резко вскакивает с кровати, сияя улыбкой как прожектором. Это предложение ведь должно что-то значить, верно? Ему почти ничего не нужно собирать по комнате, потому что у него тут ничего и не было, и от одной только мысли наконец-то вернуться по-нормальному к полностью своим вещам, а не казённым для миссии, кажется уже само по себе раем. А если по пути они с Владом ещё успеют обсудить статус их отношений, то это и вообще будет… Чужая рука, не касаясь, останавливает Ника у самой входной двери, до сих пор закрытой. В другой руке у Влада ключи от номера — и Ник определённо не хочет знать, как и откуда он их достал, а также кто мог пострадать в процессе. Ладно, возможно, немного хочет. Как и хочет знать, почему его сейчас задерживают. Он вопросительно смотрит на Влада, слишком переполненный тревожно-взволнованной энергией, — и едва не разбивается о его напряжённость. Влад похож на стальной каркас, обтянутый сверху парой слоёв кожи и ткани, которые совсем не сглаживают острые углы. Такой жёсткий, пока смотрит куда-то в сторону, что у Ника самого невольно выпрямляется спина. В этой нерешительной тишине проходит несколько секунд, и Ник не находит в себе силы спросить, в чём дело. Почему-то у него создаётся впечатление, что Владу просто нужно немного времени. И так и оказывается, когда тот устремляет на Ника свой серьёзный, испытующий взгляд. — Я, наверное, могу задержаться в Лондоне, — обстоятельно говорит он. Ник пытается не улыбнуться, только так же серьёзно кивает. — Насколько? — на всякий случай уточняет он, надеясь получить точную дату или количество дней, ведь именно так Влад обычно общается, всегда на языке конкретики и фактов. Но тот находит способ удивить Ника даже теперь. — Насколько захочу. Сердце Ника пропускает удар — и сразу же начинает колотиться в два раза мощнее, пробивая его грудную клетку насквозь. — Примерно? Влад не отвечает. По крайней мере, не словами. Но он сам тянется — и стряхивает с плеча Ника пылинку, которой, он уверен, там никогда не было. Это простой мимолётный контакт, задержавшийся на лишних полсекунды дольше, чем это было бы необходимо. А Ник и в самом деле не дурак. Он пока не понял, что именно у Влада за пунктик на прикосновения, но уже чувствует, что для него это правда важно. Что он не трогает просто так других людей, что это делается только со смыслом, с определённой целью. Смысл этого прикосновения Нику очень нравится. И ему в самом деле уже не нужно слушать полноценный озвученный ответ о том, насколько ещё Влад задержится в Лондоне. Кажется, он и так неплохо его понял.