Летучие мыши и Ло

***

Талия не сводила глаз с мальчика. Если бы не кровь, не дрожащие вдохи и кожа, нагретая до болезненного жара, она почти могла бы поверить, что перед ней - прошлое. Маленький Грейсон. С той разницей, что этот ребёнок был сломан куда сильнее. Сломан - но жив. Шрамы тянулись по телу, как сеть молний, словно что-то пыталось вырваться изнутри. Никакая обычная пытка не оставила бы таких следов. «Не стихийность. Не болезнь. Это искусственно.» Ей не нравилось сомневаться, но мысль пришла сама: «Если это его ребёнок…» Она видела это в линии подбородка, в строении плеч, в выражении лица даже в бессознательном состоянии. Это была кровь Грейсона. Их кровь. Талия медленно выдохнула. Признание было опасным - оно влекло за собой чувства. А чувства - слабость. Но ребёнок открыл глаз. Один короткий миг - взгляд, полный страха и боли, и в нём мелькнула знакомая ярость выживания. Точно так же когда-то смотрел Дик - мальчик, который отказался сломаться. А это значит… Он может вырасти таким же. Быстрым. Умным. Сильным. И преданным тому, кто даст ему будущее. «Печально, что ему пришлось пройти через такое.» А затем - холоднее: «Но это делает его ценным.» Она коснулась лба ребёнка, словно просто проверяя температуру, хотя на самом деле изучала — как дышит, насколько стабилен, сколько времени осталось. — Тебе повезло, маленький. Ты не умрёшь здесь. Это звучало почти нежно, но смысла было гораздо больше: ты будешь жить настолько, насколько будешь полезен. - Подготовьте операционную, - приказала она , поднимаясь. Она знала, что он придёт когда узнает . Грейсон всегда приходит за теми, кого считает своими. Ребёнок будет спасён. И если он действительно наследник ночного акробата - рано или поздно станет оружием. Возможно - союзником. Возможно - рычагом давления. И да. Жаль его. Но сочувствие не мешает выгоде - оно лишь делает её красивее.

***

Ребёнок оказался немым. Для большинства это было бы трагедией. Для Талии - удобством. Немой не предаст, не раскроет лишнего, не скажет того, что может осложнить его жизнь или планы Лиги. Тишина - идеальный щит. Спустя неделю он уже ходил по коридорам, как маленькая тень: бесшумный, внимательный, осторожный. Она долго избегала момента, когда придётся назвать его по имени. Пока у ребёнка нет имени, он - просто объект. Опора. Рычаг. Инструмент. Но каждый раз, когда ассасины спрашивали: «Что прикажете делать с ребёнком?», она ловила раздражение на собственном языке. Не ребёнок. Не вещь. Она знала, что тянула. Имя - это связь. Связи - это слабости. Но однажды утром, когда мальчик молча стоял у окна и смотрел на небо так, как смотрят только те, кто слишком много пережил, она сказала: — Нэжмун. Он повернулся, будто понял. Или просто привык реагировать на её голос. — Звезда. Талия не объяснила. Не призналась бы даже себе.

***

Дэмиан отнёсся к нему ожидаемо: подозрительно, хмуро, с тенью ревности и скуки. Когда он впервые увидел мальчика, лежащего под тонким одеялом в лазарете, его брови сдвинулись. — Мам, зачем он нам? Он выглядит слабым. Талия не подняла глаз от документов. — Ибни, не всё то золото, что блестит. — Но он даже говорить не может. Она чуть улыбнулась - тонко, почти незаметно. — Значит, будет слушать лучше других.

***

И странно: Дэмиан, ворчащий, раздражённый, нетерпеливый, всё равно постоянно был где-то рядом. Он показывал Нэжмуну оружие, тренировочные залы, тайные проходы. Говорил быстро, иногда сердито, иногда хвастливо. А Нэжмун слушал. Тихо, внимательно. Слишком внимательно. Талия замечала, как Дэмиан неосознанно держится ближе к нему, чем к кому-либо из членов Лиги. Её могло бы это удивить, но она объяснила всё проще: Ребёнок, лишённый голоса, не будет спорить. Не будет осуждать. Не будет сравнивать. Он - идеальный слушатель. А каждый убийца, даже воспитанный в стали и дисциплине, нуждается в том, кто слышит. И если в этом была слабость то пусть. Слабости можно использовать.

***

Когда Нэжмун полностью восстановился, это выглядело почти… неправильно. Даже после Ямы Лазаря тело обычно требует времени: мышцы слабеют, рефлексы путаются, разум пугается собственной ясности. Но мальчик встал на ноги слишком быстро. Слишком уверенно. Талия заметила. И тщательно сделала вид, что не заметила. «Если он мета — это не проблема. Проблема в том, кому это может пригодиться.» Рассу это знать не обязательно.

***

Тренировки начались осторожно - с простых упражнений, чтобы понять, насколько он выжил умом, а не только телом. Талия наблюдала за каждым движением Нэжмуна, отмечая каждую мелочь: положение ступней, угол сгиба локтя, напряжение плеча, движение глаз. Но очень скоро стало ясно - этот ребёнок не просто жив. Он выживал раньше. Не один раз. Его тело и разум были закалены болезнью и страхом, как сталь в огне, и теперь он мог выстоять, когда большинство взрослых и опытных бойцов ломались бы. Его движения были странными, неровными и неотточенными, но в этом хаосе читалась пугающая точность. Как у тех, кто не учился, а сражался. Как у животных, которых загоняют в угол, но которые каждый раз умудряются вырваться, оставляя раненых охотников позади. Ассасины нападали быстро, безжалостно, не оставляя слабых мест, не позволяя маленькому дыханию медлить, не давая пауз. Нэжмун отвечал. Без крика. Без ярости. Без звука. Просто двигался - и выводил их из строя одним ударом, одним шагом, одним неверным поворотом противника. Каждый приём был прост, но смертельно эффективен. Он был хорош. Слишком хорош для ребёнка, который недавно едва не умер от истощения и боли. Но при этом… Он сдерживался. Каждый раз, когда клинок мог войти глубже - отводил руку. Каждый раз, когда мог сломать кость - менял угол удара. Каждый раз, когда кто-то падал слишком тяжело - его взгляд становился испуганным. Не за себя. За них. Талия наблюдала, скрестив руки. Внутри неё поднималось раздражение, холодное и острое, как лезвие: «Слабость. Сентиментальность. Это можно исправить.» Но вместе с раздражением пришла другая мысль - быстрая, резкая, почти опасная: «Может, Бэтсы всё же знали? Может, тренировали, скрывали? Ребёнок Дика, воспитанный в тайне?» Она почти поверила этой теории на одну мгновенную секунду - слишком бы удобно. Но потом посмотрела на мальчика, когда он ставил ногу, переносил вес, инстинктивно прикрывал голову и рёбра, и отпустила эту идею. «Нет. Стиль боя не похож. У Бэтмена дети учатся иначе. Этот… не обучен. Он просто выжил.» Его движения были хаотичны, но в хаосе читался опыт, словно каждый день его жизни был боем, а каждая ошибка могла стоить ему жизни. Он знал, что значит бороться за каждый вдох, что значит принимать решение мгновенно - и жить с последствиями. И всё же мальчик не убивал. Слишком много раз он выбирал не смертельный удар. Слишком часто откладывал жизнь чужую ради какого-то туманного принципа. Талия стояла, наблюдая, сложив руки, и её холодный анализ сменялся чуть ли не тревогой: «Эта мораль - роскошь. Её можно выжечь. Рано или поздно он поймёт: здесь либо он, либо они. Так всегда происходит. Так будет и в этот раз.» Она знала, что один человек ушёл отсюда, не бросив свои моральные принципы - Брюс. И так и должно оставаться. Будет грустно, если мальчик из-за своего нежелания убивать умрёт сам… хотя правильнее сказать, умрёт снова, как почти все, кого воспитывала Лига. Талия ощущала странное, почти неприятное чувство глубоко внутри - слишком тихое, чтобы его разрешалось признавать: «Он похож на Дика не только лицом…» Она отвернулась первой, чтобы не дать себе подумать дальше. Слишком опасно было продолжать эту мысль. Слишком легко было бы позволить себе привязаться. Но взгляд снова невольно скользнул к мальчику. Даже в этом хаосе, в боевых упражнениях, он оставался ребёнком. Тонким, хрупким, немым, но невероятно стойким. Он не кричал, не жаловался, не умолял - он просто учился жить в мире, где каждый удар может убить. И, возможно, именно это делало его ценным. Ценным для неё. Ценным для Лиги. Ценным даже для Дэмиана. И возможно этот мальчик всё же смог найти место в сердце Талии , но это пожалуй будет то , что она не признает , потому, что привязанность в лиге , к хорошему не ведут