Летучие мыши и Ло

***

Нэжмуну нравилась Талия. Не громко, не открыто, не так, как дети обычно любят тех, кто о них заботится. Он просто чувствовал: рядом с ней не болит. Рядом с ней никто не поднимает руки, не кричит, не бросает. В её движениях, в строгом голосе, в холодных словах было что-то странно успокаивающее. Его тело, привыкшее ждать удара даже тогда, когда никто не двигался, рядом с ней расслаблялось само, без приказа. И Дэмиан… Дэмиан был другим. Резким, упрямым, злым на весь мир. Но даже сквозь эту злость просвечивало нечто похожее на заботу. Он никогда не спрашивал, как Нэжмун себя чувствует - это было бы слабостью. Но после тренировок приносил воду первым. Он громко ворчал, когда Нэжмун делал ошибки, но стоило мальчику упасть, как Дэмиан оказывался рядом быстрее всех, будто случайно, будто просто проходил мимо. Его руки дрожали не от страха , а от тревоги. Хотя он делал вид, что ему всё равно. Голосу в голове они тоже нравились. Он не произносил слов, как люди; его фразы приходили тяжелым гулом, глубоко под сердцем, как эхо давно забытого. Талия и Дэмиан звучали для него одинаково: Безопасно. Семья . Защитит. Единственное, что ему не понравилось - имя. Когда Талия назвала мальчика «Нэжмун», голос отзывался недовольно, как зверь, потревоженный в логове: Не наше. Чужое . Не нравится. Но сопротивления не было. Голос словно ощупывал это имя, свыкался с ним, взвешивал. А потом тихо, нехотя, но окончательно смирился: Талия дала. Пусть будет. Он принимал имя только потому, что оно было подарено. И в этом тоже была забота.

***

Прошло почти четыре месяца с того дня, как его нашли. Комната, в которой он жил, была слишком тихой для ребёнка. Нэжмун сидел на кровати, упёршись спиной в холодную стену, и рассматривал свои руки. Кости выступали немного сильнее, чем нужно, кожа была бледной, но на этих руках держалась сила. Странная, не детская, тонкая и крепкая одновременно. Руки бойца, а не мальчика. Он думал о прошлом. О том, которого не было. Или было? Он пытался вытянуть из пустоты хоть один образ, голос, запах, но в голове было только белое пространство - глухое и гладкое, как лёд. Иногда казалось, что воспоминания вот-вот вернутся, он чувствовал их на кончиках пальцев, на самой глубине сознания, но стоило попытаться приблизиться - пустота снова проглатывала всё. Существовал ли он раньше? Было ли у него имя? Он умел драться… но кто научил? Или это был просто инстинкт? Был ли у него дом? Мама? Папа? Или он появился из пустоты, как сейчас — без прошлого, без корней? Он слышал разговоры. Слышал, как Талия говорила, что он похож на своего отца. Значит, тот жив. Значит, где-то ходит человек, чьи черты отражаются в его лице. Но почему тогда он здесь? В этой комнате, а не рядом с ним? Почему не пришёл? Почему не искал? Если отец существует, то, может, он… не захотел? Мысль ударила болезненно. Как будто что-то внутри резко сжалось. Горло перехватило, дышать стало трудно. А если он был плохим? Если сделал что-то настолько ужасное, что его оставили? Может, он ошибся, навредил, разозлил… Может, был просто ненужен. Тепло комнаты не помогало — его охватил холод, будто кто-то медленно прижимал ледяные пальцы к позвоночнику. Он хотел оттолкнуть мысль, но она впивалась глубже и глубже, как когти. И там, где страх почти стал паникой, голос внутри наконец поднялся, медленный, тяжелый, уставший, словно принадлежал очень старому человеку: Мы не были ненужными. Никогда. Но почему тогда я один? Сердце билось слишком быстро - будто кто-то стучал изнутри, прося выпустить. Он чувствовал, как внутри пустоты начинает рождаться страх. Страх быть забытым. Страх, что никто и не вспоминает о нём. Тело сжалось ещё сильнее, маленькие плечи дрогнули. Молчать он умел - молчание было привычнее слов. Но сейчас оно резало сильнее любого крика. И тогда, когда всё внутри скручивалось, будто собираясь сломаться - мир изменился. Всё началось с едва заметного движения воздуха. Не сквозняк. Не ветер. Что-то тёплое и спокойное вдруг вытянуло из комнаты привычный воздух, оставив вместо него тишину… но другую. Глубокую. Взрослую. Ту самую, рядом с которой ребенок перестаёт плакать, не понимая почему. Нэжмун замер. Кожа покрылась мурашками, но не от страха. От внезапного ощущения, что рядом кто-то стоит. Не движение, не дыхание , а присутствие. Как будто тень стала плотнее, чем должна быть, но саму тень не видно. Сначала он подумал, что это - иллюзия, усталость, игра воображения от тех слёз, которых он не слышал. Но холод, который проскользнул по его коже, был слишком реальным. Он не кусался. Он не вонзал когти. Он ложился аккуратно - как ладонь, приложенная ко лбу. Голос в голове сказал радостно: Смотрящий Нэжа не видел его. Не слышал. Но чувствовал. Холод был странным: не мёртвым, не ледяным. Скорее - ясным. Как чистая вода, которую вливают в кипящее сердце, чтобы оно остыло и снова могло биться ровно. Воздух стал тяжелее, плотнее, будто комната теперь была не пустой. Будто кто-то сидел на полу у его постели. Не касался. Не приближался. Просто… был. Нэжмун медленно разжал руки и поднял голову, всматриваясь в темноту. Там - никто. Но ощущение не исчезло. Внутри, где секунду назад был страх, развернулось странное спокойствие, которое не могло принадлежать ребёнку. Слишком крепкое, слишком уверенное, слишком взрослое. Голос в голове смолк. Он всегда шептал, когда нужно было защищать, предупреждать. Но сейчас - уступил место другому. Тому, кто пришёл из глубины, из тени, из места, где нет света. Ты не один Это не было словом. Даже не мыслью. Это было ощущением — будто кто-то поставил рядом стену, к которой можно прислониться. Дыхание выровнялось. Пальцы перестали дрожать. Слёзы высохли сами. Нэжмун снова лёг на кровать, медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть тишину. Одеяло показалось мягче, чем минуту назад. Холод отступил, но не исчез - он остался тонким, невидимым присутствием на краю сознания. Как будто невидимый страж разместился возле его постели, выжидая, когда мальчик уснёт, чтобы стеречь до утра. Нэжмун закрыл глаза. И впервые за ночь сон не был битвой. Последнее, что он почувствовал, была едва заметная прохлада у виска - почти прикосновение. Тихое. Заботливое. Как чужая, но знакомая рука, которой он не помнил… но сердце - узнавало. Где-то в темноте стоял Смотрящий. Незамеченный. Необъяснённый. Но свой. И мальчик перестал быть один.