Летучие мыши и Ло

***

Гром. Нет, не гром. Это был звук падающего тела. Весомого. Живого. Нет, не живого. Ещё живого. И крик. Крик разорвал тишину, не дождавшись пробуждения. Он вошёл прямо в сознание — не через уши, а через самую плоть, как лезвие. Голоса. Много голосов, переплетённых в один непрерывный, надрывающийся вопль. Мужские, женские, детские — все они были лишены слов, обнажены до первобытной сути: чистой, невыразимой боли и ужаса, которые не нуждаются в языке. Нэжмун зажмурился, но видение не исчезло. Оно стало только ярче, резче. Мир проявился вокруг серым, туманным, но осязаемым. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом, от которого сводило желудок: ржавое железо, медный привкус крови, сладковато-гнилостная вонь разложения и что-то ещё — резкое, химическое, жгущее ноздри, как дым от горящей плоти. Где я? Он сделал шаг, и нога с хлюпающим звуком провалилась не в землю, а во что-то мягкое, податливое. Он посмотрел вниз. Тело. Человеческое, но неестественно скрюченное, с вывернутыми под невозможным углом конечностями. Его глаза, стеклянные и пустые, смотрели вверх, прямо на него. Из открытого рта сочилась чёрная, вязкая жидкость. Нэжмун отпрянул, и его взгляд скользнул дальше. И дальше. Они повсюду. Десятки. Сотни. Они лежали, сидели, висели на невидимых опорах, образуя жуткий, немой лес из плоти. Это было поле битвы, свалка, братская могила, слившаяся воедино. Некоторые были почти узнаваемы — в рваной одежде, с человеческими чертами, застывшими в последней агонии. Другие… другие были искажены, мутированы. Их кожа покрывалась странными, мерцающими в тусклом свете кристаллическими наростами, конечности вытягивались или, наоборот, сжимались. Он видел лицо, наполовину превратившееся в нечто, напоминающее стеклянную маску. Видел руку, от пальцев которой отходили тонкие, паутинистые нити, вплетавшиеся в тело соседа. Это была не смерть от оружия. Это была смерть от чего-то иного, проникшего внутрь и изменившего саму суть. И тишины не было. Её заполнял тот самый беззвучный крик. Он исходил не из гортаней — у многих рты были сомкнуты или отсутствовали вовсе. Он исходил из них самих, из самого пространства вокруг, будто сама материя здесь была пропитана отчаянием и не могла его удержать. Почему я здесь? Мысль была острой,как осколок. Его ноги дрожали, подкашиваясь. Он поднял руки перед лицом, словно пытаясь отгородиться от этого кошмара. Ладони были в крови. Не брызгах, не пятнах — они были покрыты ею густо, липко, по самые запястья. Кровь была тёплой, почти горячей, и её металлический запах смешивался со всепоглощающей вонью смерти. Его собственная? Чужая? Что я сделал? Он попытался вдохнуть полной грудью, чтобы закричать, позвать на помощь, издать хоть какой-то звук — но, как всегда, его горло сжалось в тугой, безмолвный узел. Воздух, который он втянул, был тяжёлым, обжигающим, и он закашлялся, давясь им. Кашель отдавался в мёртвой тишине эхом, слишком громким, слишком живым в этом царстве смерти. И тут холод коснулся его спины. Не просто прохлада, а абсолютный, пронизывающий холод, идущий из самой глубины, из пустоты между мирами. Он начал с лёгкого мурашками прикосновения к позвоночнику, а затем врос в него, как ледяной клин, замораживая изнутри. Нэжмун медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову. Оно стояло позади. Или… висело? Присутствовало. Смотрящий. Имя пришло само, без воспоминаний, как знание, вшитое в саму душу. Он не помнил его, но узнавал. Так же, как узнаёт сердцебиение. Так же, как узнаёт страх в темноте. Существо было лишено чётких форм. Оно было сгустком тени, но не просто отсутствием света — это была тень, обладающая плотностью, глубиной, поглощающая любое сияние. Его контуры колыхались и перетекали, как дым, но в этом хаосе угадывалась нечеловеческая, изломанная анатомия — слишком длинные конечности, неестественные изгибы, словно его слепили, а потом сломали и слепили заново, не заботясь о симметрии. Но главное — лицо. Вернее, его отсутствие. Там, где должны были быть черты, зияли две провальные пустоты. Это не были глаза. Это были ворота в ничто, в абсолютную, всепоглощающую тьму. Из этих пустот струился холод — тот самый, что пронизывал Нэжмуна сейчас. И в самой глубине этих чёрных колодцев, казалось, мерцали крошечные, далёкие звёзды, холодные и безразличные. Оно не двигалось. Не атаковало. Оно просто наблюдало. И в этом безмолвном наблюдении была такая древняя, всепонимающая тяжесть, что Нэжмун почувствовал себя букашкой под стеклом микроскопа. Оно видело его насквозь. Видело каждую трещину на душе, каждое тёмное пятно в памяти, каждый страх, о котором он сам не догадывался. Оно видело кровь на его руках и мёртвых вокруг. Ужас, чистый и леденящий, сковал его. Но вместе с ним пришло и другое чувство… странное, почти кощунственное в этом месте. Знакомость. Это существо было ближе к нему, чем собственное отражение в зеркале. Ближе, чем Талия или Дэмиан. Оно было частью его пейзажа, частью его внутренней вселенной, тенью, отбрасываемой его собственной душой. Смотрящий слегка наклонил свою бесформенную голову. Жест был почти человеческим, полным бесконечного, безмолвного любопытства. И холод, исходящий от него, внезапно изменил своё качество. Он не стал теплее. Но он перестал резать. Он обнял. Стал плотным, обволакивающим покровом, щитом между Нэжмуном и давящим ужасом окружающего кошмара. Это не было утешением. Это было признанием. Я вижу твою боль. Я вижу твой страх. И я здесь. И в этот миг, перед самым пробуждением, Нэжмун не просто увидел его. Он понял. Смотрящий не был угрозой. Оно было… стражем. Хранителем чего-то слишком хрупкого, слишком важного, чтобы оставить без защиты. Или слишком страшного, чтобы выпустить на волю. Мир не рассыпался. Он взорвался. Белая, слепящая вспышка, без звука, без тепла, поглотила крики, трупы, тени и самого Смотрящего, оставив после себя лишь вибрирующую, оглушительную пустоту.

***

Он вырвался из сна, как утопающий на поверхность, с судорожным, хриплым всхлипом, который так и не стал криком. Тело дёрнулось, простыни, холодные и влажные от пота, спутались вокруг ног. Он сидел на кровати, грудью вперёд, ладонями упираясь в матрас, пытаясь загнать обратно в лёгкие воздух, который, казалось, сбежал из комнаты. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он вглядывался в знакомую темноту своей комнаты, выискивая движущиеся тени, сгустки тьмы, чёрные провалы вместо глаз. Ничего. Только слабый свет из-под двери, намечающий контуры простой мебели. Тишина. Глубокая, реальная, нарушаемая лишь прерывистым звуком его собственного дыхания. Ни криков. Ни запаха тлена. Только холодный, неподвижный воздух цитадели. Сон. Только сон. Но его руки сами потянулись друг к другу,пальцы ощупывали ладони, ища липкую, тёплую влагу. Они были сухими. Чистыми. Он медленно опустил их, дрожь всё ещё пробегала по всему телу, заставляя зубы стучать. Слабость накатывала волной – не только физическая, но и душевная, опустошающая. Он снова упал на подушку, уставившись в потолок, который терялся в темноте. Мысли метались, пытаясь найти опору. Смотрящий. Он был там. Среди мёртвых. Среди… тех кого убил я? Этот вопрос повис в темноте, леденящий и безответный. Он не испугался Существа в кошмаре. Он испугался всего остального — поля смерти, криков, крови на своих руках. Но Смотрящий… от него исходило нечто иное. Не угроза, а… пристальное, неумолимое внимание. И в самом конце — почти защита. И это было страшнее всего. Потому что означало, что самое чудовищное в его снах — не внешняя угроза. Оно было частью его самого. Его тенью. Его хранителем. Или его тюремщиком. Нэжмун закрыл глаза, но теперь уже боялся заснуть. Боялся снова оказаться там. Боялся снова увидеть это поле, усеянное телами, которые, как он с ужасом начинал подозревать, могли быть не просто порождением больного воображения, а чем-то гораздо более реальным. Что со мной происходит? Вопрос был беззвучным криком в тишине его разума.И ответа, как всегда, не было. Только холод, идущий изнутри, и тень, которая теперь жила не только в снах, но и в самой его душе, наблюдая, выжидая, охраняя то, что даже он сам боялся узнать.

***

Тренировочный зал грохотал не от схватки, а от сконцентрированной, слепой ярости одного человека. Воздух гудел от свиста рассекаемого воздуха, от глухих, влажных ударов, от прерывистого дыхания, которое Дэмиан даже не пытался контролировать. Он двигался. Нет, не двигался — он наносил удары. Каждый удар был идеальным с точки зрения техники. Нокаутирующий апперкот в «солнечное сплетение» манекена. Резкий лоу-кик по «коленному суставу». Молниеносный комбинация «джеб-кросс-хук». Его тело, небольшое, но плотное и пронизанное стальными мышцами, было идеальным оружием. Но сегодня это оружие било не по врагу, а по собственному бессилию. Раз. Локоть в «горло» манекена. Дерево треснуло. Два.Колено в «пах». Кожа на колене протёрлась, осталась красная ссадина. Три.Открытая ладонь, ребром, по «шее» — классический «рубящий удар», способный сломать ключицу. Он не останавливался. Не мог. Потому что стоит ему остановиться — его накроет. Нахлынут мысли, чувства, этот удушающий ком тревоги, который засел в груди и разросся там, как ядовитый гриб. Неделя. Целых семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Сто шестьдесят восемь часов, как он видел Нэжмуна только мельком, на расстоянии. Как Талия, проходя мимо, мягко, но неумолимо брала его за плечо и отводила в сторону, если он пытался приблизиться. Как её глаза, обычно такие проницательные и открытые для него, становились гладкими, непроницаемыми стенами. «Позже, Дэмиан. Не сейчас». Неделя, как его внутренний радар, отточенный в тысячах опасных ситуаций, орет сиреной, бьётся в истерике. Опасность. Красный уровень. Всё не так. Что-то происходит. Что-то очень, очень плохое. Глухой удар. Костяшки правой руки встретились с деревянной «грудной клеткой» манекена уже не в первый раз. Кожа лопнула. Тонкая, острая боль, знакомая и почти приятная в своей конкретности, пронзила руку. На полу, на сером каменном полу, усеянном царапинами от сотен тренировок, упала первая алая капля. Потом вторая. Он видел их краем глаза, но проигнорировал. Боль в руках была ничто по сравнению с той смутной, жгучей, неконтролируемой болью внутри. Он ненавидел это. Всей душой. Всей сущностью Аль Гула и Уэйна в нём. Ненавидел чувство раздражения, которое клокотало в нём, как кислота. Ненавидел это щемящее, унизительное чувство беспомощности. И больше всего ненавидел то, что ситуация вышла из-под его контроля. Он — Дэмиан Аль Гул . Он видит шаги противника за три хода вперёд. Он просчитывает вероятность, оценивает риски, нейтрализует угрозы до их возникновения. Его разум — это оружие не менее острое, чем любой клинок в этом зале. Но сейчас его разум бился о глухую, бархатистую стену под названием «мать». Он ничего не видел. Ничего не мог просчитать. Только ощущал холодный, липкий страх, ползущий по спине. «Это временно, малыш», — сказала она. Её голос звучал мягко, почти нежно, но для Дэмиана это было как пощёчина. «Малыш». Она знала, как это его задевает. Она играла на этом. Если это «временно» — почему по ночам, в гробовой тишине его комнаты, его собственный внутренний голос, лишённый надменности и бравады, шепчет одно и то же, как мантру: «С ним что-то не так. Он страдает. Он боится»? Почему Талия избегает прямого взгляда, когда говорит о тренировках? Почему в тот самый, проклятый тренировочный блок, куда водят Нэжмуна, установили новые, сверхчувствительные камеры с односторонним звуком? Для чего нужны такие меры, если это просто «интенсивный курс»? Почему она — единственный человек, которому он должен был доверять безоговорочно, — лжёт ему в лицо? Удар. Реверсивный удар локтем. Дерево хрустнуло. Манекен закачался. Шаг.Подскок, смена стойки. Разворот.Импульс, собранный всем телом. Удар коленом.Всей силой, всей яростью, всем накопленным за неделю отчаянием. Манекен, прикрученный к полу, с громким треском оторвался от крепления и отлетел на несколько метров, тяжело шлёпнувшись на камни. Дэмиан замер посреди зала, грудь вздымалась, как у загнанного зверя. В ушах стоял звон, в висках отдавался бешеный пульс. Руки горели — и от боли в содранных костяшках, и от адреналина, и от этой невыносимой внутренней дрожи. Боль в руках была чёткой, определённой, почти успокаивающей. В отличие от хаоса в голове. Он вытер разбитые суставы о грубую ткань тренировочного пояса, оставив тёмный, ржавый след. Взгляд упал на красные пятна на полу. Его кровь. Физическое доказательство его пределов. Ещё одно унижение. — Нэж… — имя сорвалось с губ шёпотом, хриплым, неконтролируемым. И эхо в пустом, холодном зале подхватило и раскатило его: «…эж… эж…» Он вздрогнул, будто его поймали на месте преступления. Нахмурился, сжал челюсти. Слабость. Проявление слабости. Даже наедине с собой. Особенно наедине с собой. «Не привязывайся, ибни». Голос Талии звучал в памяти, холодный и назидательный. «Привязанность — это трещина в доспехах. Её нащупают и разобьют тебя изнутри. Эмоции — это балласт. Тянут на дно, когда нужно плыть быстро». Он знал эти уроки наизусть. Верил в них. Жил по ним. До того дня, когда увидел, как Нэжмун, бледный и пошатывающийся, выходит из зала после спарринга с Хассаном. Как он пытается скрыть дрожь в руках. Как его взгляд, обычно такой внимательный, становится пустым и где-то далёким — взглядом человека, который видит не стены вокруг, а что-то внутри, что-то страшное. Как он однажды, в библиотеке, неуверенно, но абсолютно искренне сложил пальцы в жест: «Нравится». И посмотрел прямо на него. В тот момент все правила, все догмы Лиги рассыпались в прах. И Дэмиан, наследник тысячелетней династии убийц, впервые в жизни захотел не оценить потенциал, не использовать ресурс, а просто… защитить. Нарушить все приказы, все законы этого места, чтобы убрать источник боли с пути этого молчаливого, слишком рано повзрослевшего мальчишки. И он нарушил. Прокрался, как обычный вор, в святая святых — архив. Узнал правду о «Санитаре». И теперь этот груз знаний давил на него тяжелее любых гирь в тренировочном зале. Знание не освободило. Оно заковало в новые цепи. Потому что теперь он не просто подозревал — он знал, в какую мясорубку попал Нэжмун. И был бессилен это остановить. Он швырнул полотенце. Оно ударилось о стену с глухим шлепком и бессильно сползло на пол. Должен слушаться. Логика, холодная и неумолимая, нашептывала это. Талия — Рас аль Гул. Она видит картину целиком. Её решения, какими бы жестокими они ни казались, всегда служат высшей цели, выживанию и усилению Лиги. Он — её наследник. Его долг — повиноваться, учиться, перенимать её видение. Он знал, что это правильно. Знал, что так нужно для Лиги, для его будущего, для порядка вещей. Но… Если Нэжмун умрёт там, в той комнате с тёмным стеклом… если этот Санитар, этот холодный мясник, сделает с ним то, что делал с «Объектом 12» или «Объектом 19»… если этот тихий, упрямый, научившийся улыбаться уголком губ мальчик просто исчезнет, как исчезали другие, не оправдавшие надежд… Тишина в зале стала абсолютной. Даже его дыхание замерло. …Тогда Дэмиан никогда этого не простит. Не Лиге. Не Санитару. Ей. Он сделал глубокий, медленный вдох, заставив диафрагму опуститься, как учили. Выдох. Сосредоточился на счете. Раз. Два. Три. Попытался загнать обратно в клетку бушующего внутри зверя, надеть обратно маску холодного, расчётливого наследника. Но когда он открыл глаза, смотря в пустоту на месте снесённого манекена, внутри оставалось лишь одно, простое и неоспоримое чувство, выжженное в самой его сути: Он должен что-то сделать. Что угодно. И времени у него остаётся всё меньше.