Летучие мыши и Ло

***

Воздух в тренировочной зале был неподвижен и тяжёл, как перед грозой. Санитар, обычно занимавший позицию для спарринга, сегодня стоял в стороне. Он не демонстрировал приёмов, не проверял стойку. Вместо этого его безжизненный взгляд, лишённый даже намёка на человеческий интерес, методично скользил по фигуре Нэжмуна – от босых, покрытых старыми шрамами ступней, до напряжённых плеч и бесстрастного лица. Казалось, он считывал не физические параметры, а нечто глубинное – пульсацию страха, трещины в психической броне, температурные аномалии души. — Иди за мной, — произнёс он наконец. Фраза была лишена интонации, как автоматическое голосовое предупреждение. Нэжмун почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое, как свинцовый шар, упало в самое нутро его желудка. Он кивнул, один раз, коротко. Протестовать было бессмысленно. Вопросов не было. Только послушание, отточенное до автоматизма. Их путь пролегал в самое сердце тьмы Лиги – в нижние ярусы, куда не доходили даже отголоски тренировок. Воздух здесь был другим: спёртым, пропитанным вековой сыростью, запахом мокрого камня, плесени и едва уловимым, но въедливым металлическим духом, похожим на запах старой крови, въевшейся в трещины плит. Факелы, редкие и чадящие, бросали на стены не свет, а пульсирующие оранжевые пятна, между которыми клубилась абсолютная чернота. Шаги Санитара отдавались глухими, размеренными ударами, словно он нёс впереди себя маятник, отсчитывающий секунды до неизбежного. Нэжмун шёл следом, его собственные шаги были беззвучными – привычка, ставшая второй натурой. Остановились у двери. Не простой двери. Это был монолит из тёмного, почти чёрного дерева, окованный полосами кованого железа, с массивным засовом. Санитар беззвучно отодвинул засов и толкнул створку. Воздух, хлынувший из щели, ударил Нэжмуна в лицо физической волной. Это был не один запах, а слоёный пирог из вони: сверху – резкий, химический запах антисептика и озона, под ним – сладковато-приторный дух гниющей плоти, ещё ниже – кислый запах пота, мочи и рвоты, и в основе всего – всё тот же медный, тёплый запах свежей крови. Воздух был густым, им почти невозможно было дышать. Комната была не пыточной в средневековом понимании. Это была лаборатория. Хирургически чистая в своей жестокости. Стены, выложенные гладким, легко моющимся пластиком, были испещрены тёмными пятнами, которые не отчищались. Вдоль стен стояли стеллажи с инструментами: рядом с примитивными щипцами и раскалёнными докрасна прутьями лежали хромированные шприцы, капельницы, приборы, напоминающие энцефалографы с перепутанными проводами. В центре, под яркой, слепящей лампой, стоял хирургический стол с стоком для жидкостей. И у дальней стены, прикованный не цепями, а толстыми нейлоновыми ремнями к вертикальной панели, висел человек. Молодой, лет девятнадцати. Его одежда – простая рабочая куртка и штаны – была изорвана в клочья, обнажая тело, покрытое не синяками от ударов, а аккуратными, тонкими порезами, ожогами от чего-то точечного и холодного, следами от игл. Его голова была зафиксирована в специальном держателе, не дающем ей упасть. Когда дверь открылась, его веки, опухшие и красные, медленно приподнялись. Глаза, замутнённые болью и какими-то препаратами, бесцельно поблуждали по потолку, а затем нашли Нэжмуна. В них не было ненависти. Не было даже страха в привычном смысле. Только глубокая, всепоглощающая усталость и тихий, беззвучный вопрос: «Опять?» Санитар закрыл дверь, и звук щелчка замка прозвучал невероятно громко. Он повернулся к Нэжмуну, приняв классическую позу лектора. — Объект семь-дельта, — начал он монотонно. — Задержан при попытке проникновения в периметр. Обладает потенциальными знаниями о контрабандных каналах в секторе «Дельта». Предыдущие методы стимуляции не дали результата из-за низкого болевого порога и быстрого впадения в шоковое состояние. — Он сделал паузу, давая информации усвоиться. — Твоя задача – получить любую информацию о маршрутах, точках передачи, паролях. Метод – на твоё усмотрение, с учётом его состояния. Критерий успеха – информация. Критерий неудачи – смерть объекта без предоставления данных. Время – ограничено. Пленник, услышав это, слабо дёрнулся в ремнях. Из его пересохших, потрескавшихся губ вырвался не крик, а хриплый, сорванный шёпот: — Нет… больше нет… я уже всё сказал… ничего не знаю… ради всего святого… Санитар проигнорировал его, как проигнорировал бы фоновый шум. Его внимание целиком принадлежало Нэжмуну. Он ждал реакции. Не эмоциональной – той была бы паника или отвращение. Он ждал профессиональной реакции. Оценки ситуации, выбора инструментария, начала работы. Нэжмун стоял неподвижно. Его лицо, бледное в холодном свете лампы, было маской. Но внутри всё кричало. Уходи. Беги. Закрой глаза. Это был голос того мальчика, который боялся резких звуков, которого утешал Дэмиан в библиотеке. Но поверх этого голоса, как ледяная плёнка на воде, легло другое знание. Знание, пришедшее не из памяти, а из мышц, из костей, из инстинкта выживания, закалённого в горниле, о котором он забыл. Подчинись. Иначе ты следующий Голос в его голове прозвучал не как эхо, а как ясная, холодная команда. И он был прав. Санитар не был Хассаном, которого можно было ослушаться. Он был чистым воплощением логики Лиги. Неэффективный инструмент утилизируют. Сопротивление – признак неэффективности. Нэжмун медленно, почти церемониально, подошёл к стеллажу. Его пальцы, не дрогнув ни разу, скользнули над инструментами. Он обошёл щипцы, иглы, паяльную лампу. Его взгляд упал на простой, хирургически острый скальпель и небольшую бутылочку с прозрачной жидкостью и этикеткой, на которой был нарисован череп. Он взял скальпель. Вес его в руке был знакомым, почти успокаивающим. Затем он взял бутылочку. — Нет! — хриплый крик пленника был полон такого чистого, животного ужаса, что Нэжмун на мгновение замер. — Не это! Пожалуйста! Я… я вспомнил! Имя! Мужчина… его звали Карлос! В порту, на складе B7! Нэжмун повернулся к Санитару, подняв скальпель и бутылочку в вопросительном жесте. Его собственное лицо оставалось пустым, но в глазах читался запрос: Информация получена. Задача выполнена? Санитар слегка наклонил голову. Его губы, тонкие и бледные, дрогнули в подобии чего-то, что никогда не было улыбкой. — «Карлос» – распространённое имя. «Склад B7» – общая локация. Данные неконкретны, неверифицируемы. Неудовлетворительно. Пленник завыл, бессильно затряся головой в держателе. Нэжмун понял. Это не был тест на добычу информации. Это был тест на исполнение приказа. На готовность сделать следующий шаг, когда все остальные варианты исчерпаны. Он снова посмотрел на пленника. На его глаза, в которых теперь читалось лишь ожидание конца. На его тело, уже превращённое в арену чужих экспериментов. И в этот миг холодный, прагматичный расчёт в голове Нэжмуна слился с тихим, почти милосердным побуждением. Быстрая смерть сейчас была не жестокостью. Она была милостью по сравнению с тем, что его ждало дальше от рук Санитара или других таких же «специалистов». Он подошёл вплотную. Пленник замер, перестав дёргаться. Его взгляд встретился со взглядом Нэжмуна. В нём не было просьбы. Было понимание. И благодарность. Нэжмун не стал делать лишних движений. Он не драматизировал. Его левая рука легла на лоб пленника, фиксируя голову с неестественной, медицинской точностью. Правая, со скальпелем, описала короткую, молниеносную дугу. Лезвие, бритвенно острое, вошло в основание черепа точно в точку, которую его руки знали, даже если разум – нет. Раздался едва слышный, влажный щелчок. Тело в ремнях обмякло мгновенно, как отключённая машина. Ни судорог, ни последнего вздоха. Только тихий выдох и абсолютная, окончательная тишина. Нэжмун отступил на шаг. Он опустил руку со скальпелем. Лезвие было чисто. Он посмотрел на свои пальцы – ни капли крови. Смерть, которую он только что подарил, была самой чистой и клинической из всех возможных в этом помещении. Тишина в комнате стала абсолютной, давящей. Даже гул вентиляции казался оскорбительно громким. Санитар приблизился. Он не смотрел на тело. Он смотрел на Нэжмуна. Его безжизненные глаза сканировали лицо мальчика, его позу, частоту дыхания. — Время от восприятия задачи до её выполнения: двенадцать секунд, — произнёс он наконец своим монотонным голосом. — Метод выбран оптимальный для данных условий: минимальные временные затраты, нулевой риск для оператора, гарантированный результат. Эмоциональный отклик: отсутствует визуально измеримых признаков. — Он сделал паузу, и в его голосе впервые зазвучал оттенок, который можно было принять за профессиональное удовлетворение. — Эффективность. Рациональность. Лига формирует совершенный инструмент. Нэжмун не ответил. Не кивнул. Он просто стоял, ощущая, как по его внутренностям, вслед за кратким всплеском адреналина, растекается ледяная, знакомая пустота. Это была не пустота шока. Это была пустота констатации. Факт: задача выполнена. Факт: я жив. Факт: граница пересечена. Он убил. Не в пылу боя, не защищая себя или Дэмиана. Он убил холодно, расчётливо, потому что таков был алгоритм выживания в системе, в которую его поместили. И самое страшное было не в самом акте. Самое страшное было в том, как естественно его тело и разум нашли наиболее эффективное решение. Как будто эта часть в нём всегда дремала, ожидая своего часа. Как будто он не переступил черту, а просто вспомнил дорогу. Он опустил взгляд с тела на свои чистые, устойчивые руки. Запах меди, антисептика и смерти теперь казался не просто окружающей вонью. Он казался частью самого воздуха, которым он дышал. Частью нового определения того, кем он, возможно, всегда был.

***

Воздух в коридорах Лиги Теней после полуночи был не просто прохладным — он был вымороженным, словно само время здесь застывало. Каменные стены, веками впитывавшие тишину и секреты, отдавали накопленный холод. Шаги Санитара были единственным звуком, нарушавшим эту гробовую атмосферу — ровные, отмеренные, как метроном. На его одежде не было ни пятнышка: он оставлял следы только в отчётах, а не на материи. Перед дверью в личные покои Талии он замер. Массивное полотно чёрного дерева, инкрустированное стальными узорами, казалось частью стены. Два удара костяшками пальцев — негромко, но в строгом, узнаваемом ритме, который означал «доклад по незапланированному протоколу». Дверь отъехала в сторону беззвучно, уступая место щели тёплого, пряного света и запаха сандалового дерева. Его ждали. Кабинет Талии был аскетичен, но в этой аскетичности читалась колоссальная стоимость. Стол из цельного куска чёрного базальта, на нём — голографические панели, несколько свитков, пара идеально отполированных кинжалов с рукоятями из слоновой кости и фарфоровая чашка с остатками остывшего травяного чая. Талия сидела, погружённая в чтение одного из свитков. Она не подняла взгляда, позволив ему постоять в почтительном молчании — напоминая о дистанции и приоритетах. Санитар склонил голову в точном, экономном поклоне, градус которого был рассчитан для общения с высшим руководством, но не с равным. — Леди Талия. Доклад по внеплановому практическому занятию с объектом Нэжмун. Только тогда она медленно отложила свиток. Её взгляд, тёмный и неспешный, поднялся и остановился на нём. В нём не было нетерпения — только ожидание полного, неоспоримого расклада. — Излагай. Детально. Санитар положил на край стола тонкий планшет, активировав запись. На экране замелькали сухие строки данных: пульс, кожно-гальваническая реакция, время отклика. — В рамках текущей фазы подготовки была проведена стресс-оценка вне боевого контекста. Объект был перемещён в операционную комнату номер семь, где находился пленный низкоуровневый информатор, признанный непригодным для стандартных методов допроса ввиду низкой информационной ценности. Задачей было обозначено получение любой информации о каналах поставок через порт Дюкур. С неявным допущением летального исхода в случае признания объекта-пленника непригодным. Талия не двигалась. Но воздух вокруг неё стал плотнее. — Ты дал ему приказ убить? — её голос был тише, но от этого только опаснее. Он резал тишину, как тот самый кинжал на столе. — Было дано задание с параметрами, — поправил Санитар, оставаясь на своей терминологической платформе. — Когда стало очевидно, что пленный не обладает требуемыми данными, условие задачи изменилось на ликвидацию. Талия медленно поднялась. Её движение было плавным, как у большой кошки перед прыжком. Она не повышала голос — она конденсировала внимание в одну точку. — И кому, скажи, пришла в голову эта… инициатива? Проверить моральный порог ребёнка, не поставив в известность меня? Санитар выдержал паузу, его лицо оставалось маской профессиональной отстранённости. — Он демонстрирует когнитивные и инстинктивные паттерны, значительно превышающие стандартные для его возраста и формального опыта. Моральные ограничения у него не врождённые, а наносные — следствие амнезии и последующего влияния. Требовалось определить прочность этих наносных слоёв. Я действовал исходя из оперативной целесообразности и долгосрочных интересов Лиги. — Долгосрочные интересы Лиги? — Талия произнесла это так, будто пробовала на язык горький плод. Она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию до полуметра. Теперь он чувствовал не только её взгляд, но и холодное сияние её воли. — В долгосрочных интересах Лиги у меня должен быть контролируемый актив, а не психологический обломок, который ты мог вырвать из-под контроля одним неверным движением. Ты играл с огнём, Санитар. Моим огнём. Он не отступил. Его поза говорила: я — инструмент. Я выполняю функцию. Ваш гнев — сбой в оценке эффективности. — Он не сломался, — констатировал Санитар. — Я в курсе, — Талия отрезала, её глаза сузились. — Если бы он сломался, твой отчёт был бы о «декомиссии объекта», а ты докладывал бы о ней Ра’су аль Гулу, а не мне. Но это не отменяет твоего провала в субординации. Ты превысил полномочия. Впервые за всю беседу Санитар позволил себе микроскопическую паузу, прежде чем ответить: — Его реакции были… оптимальными. Он провёл быструю оценку, идентифицировал пленного как неисполнимую переменную в задаче и устранил её наиболее эффективным из доступных ему способов. Без аффектации. Без колебаний. Это указывает на глубоко укоренённый прагматизм, подавляющий наносную мораль. — И это тебя… впечатлило? — Талия бросила взгляд, в котором смешались оценка и лёгкое презрение к его терминам. — Это указывает на высокий потенциал для операций, требующих принятия решений в условиях морально неоднозначных параметров, — поправился Санитар. — Его психика не сопротивляется необходимому. Она адаптирует необходимую задачу в исполнимый алгоритм. Талия медленно обошла его, словно рассматривая сложный механизм, в котором обнаружила неучтённую деталь. Она остановилась у своего стола, облокотившись на него ладонями. — Ты хотел ускорить кристаллизацию, — заговорила она уже другим тоном — аналитическим, почти задушевным, что было ещё страшнее. — Решил, что наносные слои уже достаточно истончились, чтобы можно было добраться до ядра? — Ядро проявило себя стабильным и функциональным, — подтвердил Санитар. Она кивнула, и в этом кивке была усталая, древняя мудрость. — Ты делаешь прекрасную работу, Санитар. Из тебя получился бы выдающийся точильщик клинков. — Похвала звучала как приговор. — Но знаешь, в чём разница между отточенным клинком и воином? Он молчал, понимая, что риторический вопрос — это ловушка. — Клинок, — продолжила она, её голос стал тише, но приобрёл металлическую остроту, — можно вырвать из рук. Можно перековать. Можно сломать и выбросить, заменив другим. Его ценность — в его функции. А функция принадлежит тому, кто держит рукоять. Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. — Воин… Воин служит не потому, что его держат. Он служит потому, что верит. В дело. В идею. В того, кто дал ему эту веру. Такого воина не перекупить. Его очень сложно сломать. И он будет сражаться даже тогда, когда рукоять клинка уже давно истлела в чужих пальцах. Её глаза, тёмные, как безлунная ночь в пустыне, сверкнули. — Ты думаешь, я не знала, что он способен убить по приказу? Я всегда это знала. Его преданность — его уязвимость. Если я прикажу — он выполнит. Из благодарности. Из страха потерять единственное, что у него есть. Из той странной, глупой привязанности, которую он питает ко мне… и к моему сыну. Она произнесла последнее слово с особой чёткостью, наблюдая за ним. Санитар оставался неподвижным, но в его взгляде мелькнуло понимание: она не просто констатирует факт, она обозначает границы. Нэжмун — не просто «объект». Он часть более сложной, личной схемы. — И тем не менее, — Талия оторвалась от стола, её фигура в простом, но безупречно сидящем платье казалась монолитом в полумраке кабинета, — я ждала. Потому что, заставь я его переступить этот порог слишком рано, под моим прямым приказом… последствия могли быть непредсказуемыми. Он мог сломаться тихо, изнутри. Или… — она замерла, и в её голосе впервые зазвучала тень чего-то, что не было ни гневом, ни расчётом, — …могло проснуться нечто, что лучше оставить спящим. То, от чего он бежал. Или то, что бежит за ним по пятам его снов. Санитар перестал дышать на секунду. Он уловил это. Не стратегический риск. Личный. Почти суеверный страх женщины, которая боится не за актив, а за что-то другое. — И всё же, — осторожно нарушил он тягостное молчание, — факт остаётся. Он прошёл тест. Его ядро выдержало давление. Талия закрыла глаза на мгновение, словто взвешивая что-то на невидимых весах. — Да, — выдохнула она наконец, и в этом звуке была странная смесь удовлетворения и грусти. — Он выдержал. Но открывать эту дверь должен был не ты. Она открыла глаза, и они снова стали непроницаемыми, как обсидиан. — Запомни раз и навсегда. Отныне каждый его шаг, каждый тест, каждая капля пролитой им (или для него) крови проходят через меня. Ты — исполнитель. Не стратег. Не психолог. Твоя задача — фиксировать данные и следовать директивам. Ясно? Он склонил голову глубже, чем вначале. — Совершенно ясно, леди Талия. Она кивнула и жестом указала на дверь. Разговор был окончен. Но когда его рука уже легла на холодную ручку, её голос остановил его, тихий и безжалостно чёткий: — И, Санитар… Мне нужен не просто инструмент. Мне нужен тот, кто устоит, когда все остальные инструменты сломаются. Не испорть мне материал. Дверь закрылась за ним беззвучно, оставив Талию одну в кольце мягкого света и тяжёлых раздумий. Она подошла к окну, за которым лежала непроглядная тьма гор, и прошептала в стекло, обращаясь к призракам прошлого и неопределённостям будущего: — Брюс , что ты сделаешь если всё узнаешь?

***

Дэмиан шёл по коридору. Его шаги, обычно отрывистые и уверенные, сейчас были медленными, почти волочащимися. На матовой стали его тренировочных нарукавников и пояса не было ни пятнышка — он довёл технику чистки снаряжения до автоматизма, как и всё остальное. Но внутри было грязно. Грязно от беспокойства, которое он не мог вычистить никакой щёткой. Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Именно столько прошло с тех пор, как он в последний раз видел Нэжмуна не мельком в дальнем конце зала, а рядом. С тех пор, как Талия, положив ледяную руку ему на плечо, произнесла не приказ, а смертный приговор их странной дружбе: «Обучение вступило в критическую фазу, ибни. Твоё присутствие — помеха. Ты будешь соблюдать дистанцию. Пока я не разрешу иначе». «Пока я не разрешу». Эти слова висели над ним дамокловым мечом. Он соблюдал дистанцию. Он не подходил. Он даже отворачивался, когда видел тусклый проблеск знакомых глаз в толпе учеников. Он подчинялся. Как солдат. Как сын. Но с каждым днем внутренняя тревога, та самая, что он научился глушить ещё в колыбели, росла, как раковая опухоль. Он ловил себя на том, что во время медитации вместо пустоты перед ним встает бледное, замкнутое лицо Нэжмуна. Что за ужином он машинально откладывает кусочек сладкой пахлавы — та, что Нэжу нравилась. Что его взгляд сам выискивает в библиотеке книги по языку жестов, хотя изучать их уже не с кем. И сегодня, после особенно изматывающей, одинокой тренировки, где он бил манекен до тех пор, пока у того не отвалилась «голова», он не выдержал. Его ноги сами понесли его не в его покои, а в сторону крыла, где находились личные апартаменты Талии и… примыкающий к ним кабинет для особых совещаний. Он двигался как тень, используя каждую складку в каменной кладке, каждый выступ. Ему было восемь, но он был Аль Гул. Искусство быть невидимым было для него таким же родным, как дыхание. Наконец он оказался у знакомой массивной двери из чёрного дерева. Она была приоткрыта — крошечная щель, не более сантиметра. Значит, совещание было закрытым, но не настолько, чтобы блокировать даже воздух. Или Талия была слишком поглощена разговором, чтобы заметить щель. Из щели лился узкий луч тёплого света и… голоса. Дэмиан замер, прижавшись спиной к холодной стене рядом с дверным косяком. Сердце заколотилось с такой силой, что он боялся, его услышат. Он сделал три глубоких, беззвучных вдоха, заставив диафрагму успокоиться. Затем наклонил голову, подставив ухо к щели. Голос Санитара был первым — ровный, монотонный, лишённый всякой плоти, как голос из аудиоотчёта. «…доклад по внеплановому практическому занятию с объектом Нэжмун.» Кровь в жилах Дэмиана похолодела. Внеплановое. Это слово всегда означало неприятности. Он услышал, как Санитар сухо, методично описывал «операционную комнату номер семь», «пленного низкоуровневого информатора», «задачу с неявным допущением летального исхода». Каждое слово вонзалось в сознание Дэмиана, как отточенный стилет. Он представлял это. Представлял Нэжмуна в этой комнате. Одного. Без него. И потом прозвучал голос Талии. Тихий, но такой острый, что Дэмиан внутренне съёжился. «И кому, скажи, пришла в голову эта… инициатива? Проверить моральный порог ребёнка, не поставив в известность меня?» Дэмиан чуть не дёрнулся. Ребёнка. Она назвала его ребёнком. Значит, она всё ещё видела в нём человека? Или это была просто риторика? Диалог за дверью накалялся. Он слышал, как Талия обвиняла Санитара в превышении полномочий, слышал его холодные, расчётливые оправдания о «когнитивных паттернах» и «оперативной целесообразности». А потом… Потом Санитар произнёс слова, от которых у Дэмиана перехватило дыхание: «Его реакции были… оптимальными. Он провёл быструю оценку, идентифицировал пленного как неисполнимую переменную в задаче и устранил её наиболее эффективным из доступных ему способом. Без аффектации. Без колебаний.» Устранил. Дэмиан понял.Понял сразу. Его пальцы впились в шероховатый камень стены так, что под ногтями выступила кровь. Нэжмун убил. По приказу этого… этого механизма в человеческой коже. Внутри всё перевернулось. Не гнев. Не ужас. Сначала — леденящее, абсолютное понимание. Это был конец. Конец тому мальчику, который неуверенно складывал пальцы в жесты в библиотеке. Конец тому, кто боялся причинять боль. Лига, в лице Санитара, наконец-то выковала из него то, чего хотела. Оружие. И Дэмиан, своим невмешательством, своим послушанием, стал соучастником. Он слушал дальше, скованный ледяным параличом, пока Талия говорила о разнице между клинком и воином, о преданности, о страхе разбудить «нечто, что лучше оставить спящим». Её слова доносились до него обрывками, тонули в гуле собственной крови в ушах. «…он выдержал. Но открывать эту дверь должен был не ты.» И финальный, тихий, как похоронный звон, приговор: «И, Санитар… Мне нужен не просто инструмент. Мне нужен тот, кто устоит, когда все остальные инструменты сломаются. Не испорть мне материал.» Материал. Даже сейчас, даже защищая его от Санитара, она говорила о «материале». В щели мелькнула тень — Санитар выходил. Дэмиан мгновенно отпрянул в глубокую нишу напротив, слившись с тьмой. Он видел, как бесстрастная фигура инструктора скрылась в конце коридора. Дверь в кабинет Талии оставалась приоткрытой. Из неё лился свет. И тишина. Дэмиан стоял в нише, его маленькое тело дрожало от сдерживаемых эмоций. В его голове, обычно ясной и стратегической, царил хаос. Обрывки фраз, образ Нэжмуна с чистыми, смертоносными руками, лицо Талии, полное холодного расчёта. И своё собственное лицо в зеркале утром — лицо наследника, который позволил этому случиться. Он не знал, что теперь делать. Не знал, как подступиться к Нэжмуну, изменившемуся навсегда. Не знал, как говорить с матерью, чьи планы были ему теперь отвратительны. Он знал только одно: та стена молчаливого послушания, что выросла между ним и Нэжмуном, теперь казалась непреодолимой. И вина за её возведение лежала не только на Талии и Санитаре. Она лежала и на нём. На Дэмиане Аль Гуле , который слишком долго верил, что правила Лиги можно как-то обойти, не нарушая их. Теперь он понимал: нельзя. Цена оказалась слишком высокой. И он только что услышал, как её заплатили.