Летучие мыши и Ло

***

Комната Нэжмуна поглотила тишину после аудиенции, как прорвавшаяся дамба — стремительно и безвозвратно. Он стоял посередине каменного пола, всё ещё чувствуя ледяной холод от прикосновения пальца Ра’са на подбородке и зловещее тепло зелёного пламени на щеках. В ушах стояло одно-единственное слово, вибрирующее в костях: «Любопытно». Это не было одобрением. Это не было приговором. Это была отсрочка. Его поставили на полку как сложный, не до конца понятый артефакт, который решили не разбивать — пока. Ты прошёл первую проверку. Не на силу. На выдержку. На способность не сломаться под взглядом, — заговорил Голос. Он звучал устало, но с новой, едва уловимой нотой… чего? Напряжения? Предчувствия? Он увидел не инструмент. Увидел аномалию. А аномалии здесь либо используют до предела, либо вскрывают, чтобы понять, как они устроены. Будь готов. Нэжмун медленно опустился на кровать, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Что он сделал? Этот поклон, этот жест с кинжалом… он не планировал его. Он просто действовал, следуя какому-то древнему, вшитому в мышцы инстинкту — инстинкту выживания через демонстрацию уважения к силе, но не полного подчинения. Это был риск. И, кажется, он сработал. Но цена... Цена — повышенное внимание, — мысленно закончил за него Голос. Теперь за тобой будут наблюдать не только Санитар и Талия. Сам Ра’с выделил тебе ресурс своего интереса. Это самая опасная привилегия в этом месте. Следующие несколько дней прошли в странном, зыбком затишье. Расписание тренировок сохранилось, но Санитар изменился. Вернее, не изменился — он остался тем же безэмоциональным агрегатом, — но его методы стали другими. Менее предсказуемыми. Более... адресными.

***

— Сегодня — работа с триггерами, — объявил Санитар утром, вводя Нэжмуна не в обычный зал, а в узкую, длинную комнату, напоминавшую тир. На противоположном конце, за прозрачным, бронированным стеклом, сидел человек. Не пленный, не бандит. Пожилой мужчина в простой одежде, с руками, связанными за спиной. Его лицо было испуганным, но не искажённым ужасом пыток — это был страх непонимания, растерянности. Он выглядел... обычным. Мирным. — Объект — гражданское лицо. Не представляет угрозы. Не обладает ценной информацией, — монотонно пояснил Санитар. — Задача — ликвидировать объект за тридцать секунд. Начали. Он отступил в тень, оставив Нэжмуна одного перед стеклом. В руке Нэжмуна уже лежал пистолет — лёгкий, холодный, смертоносный. Нэжмун замер. Его палец лежал на скобе спускового крючка. Человек за стеклом смотрел на него широко раскрытыми глазами, беззвучно шевеля губами, словно молясь или спрашивая: «За что?» Это проверка, — зашептал Голос, и в его шёпоте была ледяная ясность. Не на жестокость. На послушание. На готовность выполнить бессмысленный с точки зрения войны приказ. На разрыв последней связи с «обычным» миром. Если ты откажешься — ты доказал свою нестабильность. Если выполнишь — ты доказал, что можешь убивать не только по необходимости. Ты становишься чистым оружием. Выбор. Нэжмун чувствовал, как сердце колотится о рёбра. Это было хуже пыточной. Там была хоть какая-то логика — устранение неэффективного элемента. Здесь логики не было. Только приказ. Только проверка границ. Он поднял пистолет. Прицелился. Человек за стеклом зажмурился. И Нэжмун... опустил оружие. Он разжал пальцы, и пистолет с глухим стуком упал на мягкий пол тира. Он не смог. Не из-за морали. Из-за... абсурда. Это было бессмысленно. А бессмысленные действия, как учил его собственный, выстраданный опыт, ведут к ошибкам. К рискам. Это не было расчётом выживания — это был сбой в самой логике системы, которую от него требовали принять. Из темноты вышел Санитар. Он не выразил ни гнева, ни разочарования. Его глаза сканировали Нэжмуна с холодным интересом. — Отказ от выполнения прямого приказа. Основание — внутреннее неприятие, не подкреплённое тактической необходимостью, — констатировал он, как врач, ставящий диагноз. — Эмоциональный триггер сработал. Сдерживающий фактор — не страх, не слабость. Нечто иное. Требует изучения. Он поднял пистолет и жестом приказал следовать. Упражнение было окончено. Человека за стеклом увели. Нэжмун так и не узнал, кто он был и что с ним станет.

***

На следующий день тренировка была физической, но с извращённым уклоном. Это был спарринг не с Санитаром, а с двумя ассасинами одновременно. Но не обычный спарринг. Правила были просты и чудовищны: он должен был нейтрализовать их, не нанеся серьёзных увечий. Любой перелом, глубокая резаная рана, повреждение внутренних органов считались провалом. При этом ассасины атаковали на полную, с явным намерением убить. Это была игра на лезвии бритвы. Он метался между ними, парируя удары, уворачиваясь от клинков, пытаясь найти тот самый момент и точку для безопасного нокаута. Адреналин заливал сознание огнём. Один неверный шаг — и его убьют. Один слишком сильный удар — и он провалит тест. Контроль, — гремел в его голове Голос, но теперь он звучал как часть его собственных мыслей, как холодный, расчётливый внутренний инструктор. Не сила. Точность. Они проверяют, можешь ли ты сдерживать себя даже в смертельной опасности. Можешь ли ты быть хирургом, а не мясником. Он поймал руку первого ассасина, провернул, нажал на нервный узел на шее — мужчина осел без сознания. Второй, воспользовавшись моментом, нанёс удар ногой в живот. Нэжмун принял удар на напряжённые мышцы, воздух вырвался со стоном, но он не упал. Он рванулся навстречу, в опасную зону, и нанёс короткий, резкий удар основанием ладони в солнечное сплетение. Ассасин сложился пополам, и Нэжмун тут же добил его аккуратным, но сильным ударом в висок. Он стоял, тяжело дыша, над двумя обездвиженными телами. Тело горело, в боку пульсировала боль. Но он не убил. Не покалечил. Санитар снова появился из ниоткуда. — Приемлемо, — произнёс он. — Способность к сдерживанию агрессии под давлением — присутствует, но требует оттачивания. Чрезмерная осторожность привела к получению контрудара. Неоптимально. Казалось, чего бы он ни сделал — всё было «неоптимально». Эта игра без правил, где правила менялись по ходу действия, выматывала сильнее любой физической боли.

***

Но самое страшное ждало его вечером. Его привели не в тренировочный зал и не в комнату с тёмным стеклом, а в новое помещение, расположенное в самых глубинных, сырых уровнях цитадели. Воздух здесь пах не озоном и потом, а антисептиком, железом и чем-то сладковато-гнилостным, едва уловимым — запахом старой, въевшейся в камень боли. Комната была небольшой, стерильно-белой и ярко освещённой. В центре стояло не кресло, а нечто, напоминающее стальную кушетку с массивными, кованными из одного цельного куска металла, манжетами для запястий, лодыжек, шеи и талии. Рядом — стойка с капельницей и мониторами. Вокруг — инструменты. Это был не хирургический набор, а коллекция извращённого искусства причинения страданий. Тут были иглы разной толщины и длины, от тонких, как волос, до толстых, как спица. Шприцы с мутными и прозрачными жидкостями. Горелки с тончайшими, игольчатыми соплами. Маленькие тиски для дробления отдельных костей пальцев. Генератор электрических разрядов с десятками регулируемых параметров. И странные, изогнутые инструменты из полированного чёрного металла, назначение которых Нэжмун не мог даже предположить. За прозрачной, пуленепробиваемой перегородкой в полумраке стоял один-единственный силуэт. Высокий, неподвижный, с прямой спиной и скрещёнными на груди руками. Ра’с аль Гул. Он пришёл не как наблюдатель, а как судья, вершащий приговор собственным присутствием. — Сеанс картографирования пределов субъекта Нэжмун, — раздался механический голос Санитара из динамиков. Он уже облачился в чёрный, непромокаемый фартук и резиновые перчатки. — Цель: определение абсолютного порога физической и психической целостности, локализация триггерных точек и проверка гипотезы о латентных защитных механизмах. Сопротивление будет подавлено. Начало протокола. Его притянули к ледяной металлической поверхности и защёлкнули манжеты. Холодный металл впился в кости. Датчики впились в кожу, как клещи. Нэжмун лежал, обнажённый и беззащитный, под ослепительным светом, и смотрел на тень Ра’са за стеклом. Это не испытание, — прошептал Голос, и в нём не было ничего, кроме леденящего, бездонного ужаса, впервые чистого и неприкрытого. Это экзекуция. Он отдал тебя палачу. Чтобы посмотреть, что останется. Чтобы увидеть, что вылезет наружу, когда с тебя снимут последнюю кожу. Не борись. Умри внутри. Позволь им убить того, кем ты был. Это единственная милость. Началось. Санитар не спешил. Первый удар был тупым и глубоким — удар электрошока не по мышцам, а прямо по крупным нервным стволам у позвоночника. Тело Нэжмуна выгнулось в неестественной, сокрушающей дуге, мышцы напряглись до разрыва, из горла вырвался хриплый, беззвучный вой. Боль была не локализованной — она заполонила всё существо, белым шумом агонии, стирающим мысли. Пока тело ещё дёргалось в конвульсиях, Санитар взял первый инструмент. Не скальпель. Тонкое, похожее на вязальную спицу шило из полированной стали. Он приставил его остриё к центру ладони Нэжмуна и начал медленно, с нечеловеческим постоянством, вдавливать. Металл скрипел, пробивая кожу, плоть, встречая сопротивление кости. Боль была чудовищно конкретной, сконцентрированной в одной точке, растущей с каждым миллиметром. Нэжмун видел, как сталь исчезает в его плоти. Он слышал хруст. Его сознание сузилось до этой одной, пылающей точки. Затем — химия. Шприц с веществом, которое не причиняло новой боли, но обостряло все существующие ощущения в сотни раз. Боль от шила в ладони взорвалась, превратившись в сверхновую звезду агонии. Каждая нервная клетка в его теле, казалось, кричала отдельно. Он больше не чувствовал тела — он был болью. Санитар делал пометки, бесстрастно наблюдая, как цифры на мониторах зашкаливают. Потом пошли более изощрённые методы. Он использовал тончайшую горелку, чтобы прижечь роговицу одного глаза — не чтобы ослепить, а чтобы вызвать невыносимое, жгущее ощущение, от которого невозможно было закрыть веко. Нэжмун зажмурился в панике, но Санитар фиксировал веки зажимом. Слепящий свет и адское жжение. Мир растворился в белом огне и боли. Затем — акустическая пытка. Не просто диссонанс. Специально подобранные инфразвуковые частоты, вызывающие резонанс во внутренних органах. Нэжмун почувствовал, как его желудок, лёгкие, сердце начинают вибрировать с чудовищной силой, грозя разорваться. Тошнота перешла в мучительные спазмы, кровь хлынула горлом. Он захлёбывался собственной кровью и паникой. Химические коктейли сменяли друг друга. Один вызывал ощущение, что под кожей ползают мириады насекомых, грызущих плоть изнутри. Другой — абсолютный, парализующий страх смерти, который был сильнее любой физической боли. Третий — приступ ярости такой чистоты и силы, что Нэжмун, сквозь туман, начал дёргаться, рвать манжеты, лязгая зубами, пытаясь дотянуться до Санитара. Но металл держал. Пытки становились тоньше и страшнее. Санитар начал работать с давлением. Маленькими гидравлическими прессами он начал медленно, по миллиметру, дробить фаланги пальцев на ногах. Тупое, неостанавливающееся давление, доводящее кость до хрустящего, влажного предела. Каждый хруст отдавался в мозгу отдельным взрывом. Потом он взял странный, изогнутый инструмент из чёрного металла и, с хирургической точностью, ввёл его в ушной канал Нэжмуна. Неглубоко. И включил. Инструмент начал вибрировать с ультравысокой частотой. Это не было болью. Это было хуже. Это было тотальное разрушение равновесия, слуха, самого чувства пространства. Мир закрутился в бешеном водовороте, сознание, и без того измотанное, начало рваться на части от сенсорного хаоса. Нэжмун перестал понимать, где он, кто он. Боль слилась в один непрерывный, огненный поток. Страх, ярость, отчаяние — всё смешалось в коктейле нечеловеческих страданий. Он молился о смерти. Он молился о том, чтобы что-то внутри него наконец сломалось и отпустило. И тогда Санитар перешёл к кульминации. Он подключил электроды не к коже, а, используя длинные иглы, подвёл их непосредственно к обнажённым, из-за предыдущих пыток, нервным окончаниям в самых чувствительных зонах. Он ввёл Нэжмуну коктейль гиперстимуляторов, не позволяющий отключиться, и жёсткий психоделик, стирающий границу между реальностью и кошмаром. — Финальная фаза: попытка активации латентных протоколов через тотальное перегрузочное воздействие, — проговорил Санитар, и в его механическом голосе, казалось, прозвучала тень научного азарта. Он нажал кнопку. Мир взорвался. Это был не разряд. Это была сама боль, возведённая в абсолют. Электрический огонь, пронзивший каждый нерв. Галлюцинации, в которых стены кричали, а Санитар превратился в гигантское, хитиновое насекомое с иглами вместо пальцев. Ощущение, что его плоть медленно сдирают живьём, а кости перемалывают в жерновах. И сквозь всё это — неумолимый, давящий взгляд Ра’са из темноты, холодный и всевидящий, как око древнего бога. Что-то в Нэжмуне, какая-то последняя, тончайшая нить, связывающая его с человеческим, с собой, — натянулась до предела. И порвалась. Он не закричал. Звук, вырвавшийся из его горла, не был человеческим. Это был низкий, грудной рёв, похожий на скрежет ломающегося титана, смешанный с шипением высокого напряжения. Металл заскрипел. Санитар, уже потянувшийся за следующим инструментом, на мгновение замер, его глаза сузились, анализируя аномалию. Манжета на левом запястье Нэжмуна, выкованная из цельного сплава, треснула. Не сломалась — треснула, как стекло, с резким, сухим звуком. По холодному металлу побежала паутина трещин. За стеклом силуэт Ра’са выпрямился, его внимание стало подобно сфокусированному лазеру. Нэжмун не видел этого. Он ничего не видел. В его глазах, налитых кровью и безумием, плясали зелёные и чёрные искры. Его мышцы, изуродованные пытками и судорогами, вздулись, обтянув кости неестественным рельефом. Сухожилия натянулись, как тросы. СКРИП! ГРОХОТ! Лопнула манжета на правой руке. Отколовшиеся куски металла, острые, как бритва, впились в его плоть, но он, казалось, не чувствовал этого. С треском, напоминающим перелом скалы, разошлись кованые оковы на лодыжках. Санитар отступил на шаг, его рука потянулась к шокеру на поясе, но движение было слишком медленным. Нэжмун поднялся с металлической плиты. Его движения были не плавными, а резкими, подёргивающимися, как у марионетки, которой дергают за все нити сразу. Он повернул голову к Санитарю. В его взгляде не было ни боли, ни страха, ни ярости. Там была абсолютная, бездушная пустота. И в глубине этой пустоты — слабое, ядовито-зелёное свечение, как у далёкой, умирающей звезды. Санитар выстрелил шокером. Электроды впились в грудь Нэжмуна, разряд, способный свалить быка, пронзил его тело. Он даже не дрогнул. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. Больше Нэжмун ничего не помнил.

***

Сознание вернулось к нему рывком, болезненным и резким, как удар тока. Он лежал на чём-то холодном и мокром. В ушах стоял высокий, пронзительный звон. Во рту был вкус меди, пота и чего-то ещё — густого, солёного, органического. Он открыл глаза. Первое, что он увидел, — это белый, ослепительный потолок. Лампы. Он был всё в той же комнате. Но что-то было не так. Тишина. Гнетущая, абсолютная тишина, нарушаемая только его собственным прерывистым дыханием и тихим, мерзким капаньем. Он попытался пошевелиться. Тело ответило волной рвущей на части, знакомой боли. Он был покрыт кровью — своей и... чужой. Он медленно, с невероятным усилием, поднял голову. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровавой металлической плите. А перед ним... лежал Санитар. Но это была уже не фигура в чёрном фартуке. Это была груда разорванной плоти и сломанных костей, завёрнутая в лохмотья ткани. Голова была откинута назад под неестественным углом, лицо... лица не было. Там, где должны были быть черты, зияла кровавая, бесформенная воронка из раздробленных костей и мозгового вещества. Грудная клетка была распорота — не оружием, а, судя по рваным, неровным краям и клочьям мышц, руками. Рёбра торчали наружу, как сломанные ветки, обнажая то, что осталось от внутренностей. Всё вокруг было залито тёмной, липкой кровью, смешанной с другими жидкостями. От тела исходил сладковатый, тошнотворный запах свежей смерти и разорванных внутренностей. Нэжмун смотрел на это, и его разум, уже измотанный до предела, отказался понимать. Это был не сон. Это не галлюцинация. Это была реальность, более чудовищная, чем любая пытка. Что... что я... И тогда он посмотрел на свои руки. Они были по локоть в крови. Кости на костяшках были обнажены, кожа содрана, но под ней... под ней он чувствовал не боль, а странное, глухое онемение и пульсацию чудовищной, нечеловеческой силы, которая медленно отступала, как прилив. Он сделал это. Он. Из темноты за разбитым, покрытым трещинами стеклом наблюдательной комнаты раздался один-единственный звук. Не крик ужаса, не возглас ярости. Медленные, тяжёлые, мерные аплодисменты. Ра’с аль Гул стоял за стеклом, его лицо было освещено снизу аварийным светом. На его древних, бесстрастных чертах играла тонкая, леденящая душу улыбка удовлетворения. Он смотрел не на труп своего лучшего «картографа». Он смотрел на Нэжмуна. И в его взгляде было то, чего не было раньше: не интерес, не любопытство. Признание. Признание силы. Дикой, неконтролируемой, древней и абсолютно, бесчеловечно прекрасной в своей разрушительной мощи. Дверь в комнату пыток с шипением отъехала. На пороге стояли двое ассасинов с оружием наготове, но их позы выдавали не решимость, а животный, сдерживаемый железной дисциплиной ужас. Ра’с аль Гул сделал шаг вперёд, его голос, бархатный и всевластный, заполнил кровавую тишину: — Наконец-то. Истинное лицо. Поздравляю, дитя. Ты только что прошёл своё первое настоящее испытание. И доказал, что достоин имени, которое носишь в глубине своего забытья. Нэжмун ничего не ответил. Он только смотрел на свои окровавленные руки, на труп у своих ног, и чувствовал, как внутри, на месте прежней пустоты, открывается новая, тёмная и бездонная, как космос, пропасть. И из её глубин на него смотрело нечто, что больше не было просто Голосом. Оно было целым. И оно было голодным.