Летучие мыши и Ло

***

Воздух в изоляционной камере был стерилен, холоден и мёртв. Четыре белые стены, покрытые мягкими амортизирующими панелями, глушили любой звук. Пол был тёплым, что казалось циничным контрастом после комнаты пыток. Единственным источником света была тусклая светодиодная полоска под потолком, дававшая призрачное свечение. Нэжмун сидел на небольшой, прикреплённой к стене кушетке, завёрнутый в грубое, серое одеяло. Его тело было одним сплошным воплем боли, но кричать было некому, да и желания не было. Он смотрел в одну точку на стене, но видел не её, а кровавый калейдоскоп воспоминаний: треск металла, пульсацию нечеловеческой силы в венах, и то, что осталось от Санитара. Этот образ не вызывал ни ужаса, ни отвращения. Он вызывал лишь глухую, всепоглощающую пустоту, в которой тонули все остальные чувства. Его руки, забинтованные толстыми слоями стерильной марки, пульсировали. Под бинтами угадывалась не просто содранная кожа — там были глубокие рваные раны, оставленные осколками разлетевшихся манжет. Левая ладонь, пронзённая шилом, ныла тлеющей, сконцентрированной агонией. Правая стопа, где были раздроблены фаланги, посылала в мозг острые, пронзительные сигналы с каждым неудачным движением. Левая щека и веко обожжены — мир воспринимался одним глазом, и то сквозь туманную плёнку слез и воспаления. В ушах стоял непрекращающийся высокочастотный звон, смешанный с приглушённым гулом — последствия акустической пытки. Всё тело было покрыто синяками, гематомами, следами от электрошока и химических ожогов. Он был живой, дышащий учебник по пыткам, каждая глава которого была написана на его плоти. Но самая страшная боль была не физической. Она сидела глубже, в том месте, где раньше жила тихая тоска по имени, по дому, по чему-то знакомому. Теперь там была дыра. И из неё, холодная и безликая, струилось осознание: он сделал это. Он не просто убил в пыточной или в панике самообороны. Он разорвал. Растерзал. Стал тем самым чудовищем, которое Санитар, возможно, надеялся в нём обнаружить. Ты проснулся, — прозвучал Голос. Но это был уже не просто голос. Это был тон, полный… удовлетворения? Спокойной, древней усталости, как у хищника, наконец-то выпущенного из клетки. Теперь они знают. И ты знаешь. В тебе есть не только мальчик, выживший в Яме. В тебе есть Тот, кто может Яму пережить. И сломать её решётку. Нэжмун не ответил. Он просто сидел, ощущая, как по его щеке под повязкой медленно скатывается слеза. Она была солёной и горячей, и это был единственный признак того, что где-то там, под грудой обломков, ещё теплится что-то человеческое.

***

Дверь открылась беззвучно, не с механическим шипением, а с лёгким скольжением. В проёме стояла Талия. Она не была в церемониальных одеждах или доспехах. На ней был простой тёмно-серый кашемировый халат, перехваченный поясом, и мягкие, бесшумные сапоги. Её лицо было бледным, но совершенно спокойным. В глазах не было ни тревоги, ни торжества — только сосредоточенная, хирургическая ясность. Двое стражей, стоявших у двери, замерли, ожидая приказа. Талия взглянула на Нэжмуна, её взгляд скользнул по бинтам, по застывшей позе, по единственному видимому глазу, в котором читалась только пустота. — Он со мной, — сказала она ровно. Не приказ, не просьба. Констатация факта. Один из стражей, более старший, осторожно кашлянул. — Госпожа… приказ Повелителя… наблюдение… — Повелитель поручил его мне с самого начала, — перебила его Талия, и в её голосе зазвучала сталь, отточенная веками. — Его воля осталась неизменной. А значит я беру на себя ответственность за объект. Если у вас есть возражения — можете отправиться и озвучить их моему отцу лично. Слова повисли в воздухе. Стражи молча отступили, опустив взгляды. Оспаривать Талию аль Гул после того, как она сослалась на прямую волю Ра’са, было равносильно самоубийству. Она подошла к Нэжмуну и, не говоря ни слова, наклонилась. Её движения были плавными, но твёрдыми. Она обхватила его под плечи, и он, не сопротивляясь, позволил ей поднять себя на ноги. Боль пронзила его, заставив задохнуться, но крика не последовало. Он просто замер, опираясь на неё, чувствуя лёгкость её тела и скрытую в нём стальную силу. — Идём, дитя, — тихо сказала она, и её голос прозвучал не как утешение, а как команда, данная раненым солдату. — Здесь тебе больше нечего делать. Она повела его по коридорам, но не в сторону лазарета или его старой кельи. Их путь лежал в её личные покои — туда, куда доступ был лишь у неё, Дэмиана и прислуги, прошедшей жесточайший отбор.

***

Воздух в её апартаментах был другим — тёплым, пропахшим сандалом, старыми книгами и дорогим чаем. Здесь не было давящей роскоши приёмных залов, но каждая деталь, от ковра ручной работы до резной деревянной ширмы, говорила о власти и вкусе. В гостиной, у камина, в котором тлели дрова, на низком кожаном кресле сидел Дэмиан. Он вскочил при их появлении, и его лицо, обычно собранное в надменную маску, исказилось. Он увидел бинты, неестественную бледность, пустой взгляд. И всё его сдерживаемое напряжение вырвалось наружу не тихим вопросом, а взрывом детской, беспомощной ярости. — Ты же обещала! — его голос сорвался, громкий и резкий в тишине комнаты. Он шагнул вперёд, сжав кулаки, его зелёные глаза горели обвинением, направленным прямо на мать. — Ты сказала: «Повремени, Дэмиан. Не вмешивайся, пока я не разрешу. Это для его же блага». Ты обещала, что он не пострадает! Что он будет в порядке! А теперь посмотри на него! Талия, всё ещё поддерживая Нэжмуна, встретила взгляд сына. Её собственное лицо оставалось непроницаемым, но в глубине тёмных глаз мелькнуло что-то быстрое и сложное — не гнев, а усталое признание его правоты и тяжести ситуации. — Я не знала, что отец решит провести такое, — ответила она, и её голос был тише его, но от этого только твёрже. — Его интерес стал личным после аудиенции. Я не могла предвидеть масштаб. Не могла ему запретить, даже если бы знала. — Она сделала паузу, переводя Нэжмуна к креслу. — Помоги мне усадить его. Теперь не время для препирательств. Последняя фраза прозвучала как приказ. Дэмиан, всё ещё дрожа от ярости, стиснул зубы, но подчинился. Его движения были резкими, но он осторожно взял Нэжмуна под локоть, помогая усадить в глубокое кресло. Его пальцы на миг коснулись бинтов на руке, и он почувствовал, как его собственный гнев сменяется леденящей волной чего-то другого — острого, щемящего чувства, которое не имело имени в его мире. Талия вышла и вернулась с небольшим, но укомплектованным лакированным ларцом — её личной аптечкой. Она поставила его на низкий столик, сняла халат, оставаясь в простой тёмной тунике и штанах, и опустилась на колени перед Нэжмуном. — Дэмиан, свет, — приказала она, не глядя на сына, полностью переключившись на задачу. Тот щёлкнул выключателем, и мягкий, направленный свет от торшера упал на Нэжмуна, не слепя его. Талия начала с рук. Она размотала окровавленные бинты с невероятной, почти нечеловеческой нежностью. Под ними открылась картина разрушения. Левая ладонь была проколота насквозь, рана воспалённая, с признаками начинающегося нагноения. Кости, судя по всему, были целы, но повреждение тканей и нервов было серьёзным. — Глупый, очень глупый метод, — прошипела она, больше для себя, осматривая рану. — Картографирование нервных окончаний через прямое проникновение. Болезненно, но малоинформативно. Санитар всегда был груб в своей точности. Она очистила рану специальным, жгучим антисептиком. Нэжмун даже не вздрогнул. Его тело напряглось, но лицо оставалось маской. Талия наложила мазь с сильным антибиотиком и анальгетиком, затем аккуратно, стерильным пинцетом и иглой, наложила несколько внутренних швов, чтобы края раны сошлись. Её пальцы работали быстро и уверенно, будто она делала это тысячу раз. Затем она перешла к травмированной стопе. Сняв бинт, она осторожно ощупала распухшие, посиневшие пальцы. — Переломы первой и второй фаланг, вероятно, осколочные, — констатировала она. — Потребуется шина. Анестезия местная. Она сделала укол, подождала пару минут, и пока лекарство действовало, промыла и обработала ожог на лице, мелкие порезы от осколков, следы от электрошока. Дэмиан наблюдал, молчаливый теперь. Его первоначальный взрыв угас, сменившись тяжелой, давящей тишиной. Он видел масштаб повреждений, видел абсолютную отрешенность на лице Нэжмуна, и его юный, но острый ум достраивал картину того, что должно было произойти в той комнате, чтобы привести к такому результату. И к тому, что последовало за этим. Он слышал слухи. «Санитар мертв. Разорван.» Глядя на эти руки, на эту тихую, сломленную фигуру в кресле, он почти не мог в это поверить. И в то же время — верил. — Что теперь? — спросил он наконец, и его голос был глухим, лишённым прежней ярости, только усталым и серьёзным. — После… этого? Талия, накладывая шину, не подняла глаз. — Теперь он остаётся здесь. Под моим наблюдением. Риск слишком велик, чтобы доверить его кому-либо ещё. И слишком ценен. Отец увидел то, что хотел увидеть. Теперь Нэжмун — не просто объект. Он доказанная величина. И обращаться с ним будут соответственно. — Как? — настаивал Дэмиан. — Как с «доказанной величиной»? — Это, — Талия закончила с шиной и подняла на сына взгляд, — будет зависеть от него. От того, какую сторону выберет. Ту, что сидит сейчас в этом кресле? Или ту, что разорвала Санитара? Отец заинтересован в обеих. Но ему нужна управляемая сила. Следующие дни покажут, возможен ли такой контроль. Она встала, вытерла руки о стерильную салфетку. — Ты можешь остаться. Но он нуждается в покое, а не в допросе. И в наблюдении. Ты понял? Дэмиан кивнул, коротко и резко. Он понял. «Наблюдение» означало не дать Нэжмуну навредить себе. Или не дать «тому другому» вырваться снова. Талия ушла в смежную комнату, очевидно, чтобы распорядиться насчёт еды и дальнейшего ухода. Дэмиан остался один с тишиной, потрескиванием дров и дыханием раненого. Он медленно присел на корточки рядом с креслом, чтобы быть на одном уровне. — Рома, — прошептал он, используя запретное имя, как талисман, как попытку достучаться. — Ты… ты здесь? Нэжмун медленно открыл свой не забинтованный глаз. Зрачок был расширен, взгляд плавал, но постепенно сфокусировался на Дэмиане. В нём не было узнавания. Не было ничего знакомого. Только та же глубокая, ледяная пустота, что и в камере. Но затем, очень медленно, его забинтованная правая рука дрогнула. Пальцы, торчащие из-под бинтов, с трудом согнулись, приняв неуверенную, дрожащую форму. Жест был корявым, едва узнаваемым из-за травм и слабости, но Дэмиан его понял. Это был один из первых жестов, которым он его научил. «Больно.» Не «страшно». Не «помоги». «Больно.» И в этот миг пустота в глазах Нэжмуна дала трещину. Сквозь неё, как сквозь лёд пробивающийся росток, проглянуло что-то хрупкое, измученное и бесконечно одинокое. Не чудовище. Не оружие. Мальчик. Тот самый мальчик, который боялся и учился говорить на пальцах. Дэмиан замер. Вся его ярость, его стратегические расчёты, его страх — всё это разбилось об этот один-единственный, неуверенный жест. Он не знал, что сказать. Утешения были слабостью. Обещания — ложью. Факты — жестокими. Вместо слов он медленно, давая тому время отпрянуть, поднял свою руку и так же неуверенно, будто делая это впервые, сложил пальцы в ответный жест. Не «нравится». Не «друг». «Жив.» Потом добавил второй, который сам придумал когда-то, но никогда не показывал: палец, указывающий на себя, затем кулак, прижатый к груди, и медленное разжатие ладони в сторону Нэжмуна. Приблизительный смысл: «Я здесь. Стою на твоей стороне.» Нэжмун смотрел на его руки. Пустота в его глазах не исчезла, но в ней появилась едва уловимая точка отсчёта, как далёкая звезда в ночном небе. Он не ответил жестом. Он просто снова закрыл глаза, и его дыхание, до этого прерывистое и поверхностное, стало чуть глубже, чуть ровнее. Он не был в безопасности. Ра’с аль Гул видел его истинное лицо. Лига теперь знала, на что он способен. Путь назад, к иллюзии нормальности, был отрезан. Но пока он дышал. Пока его раны зашивали не в холодной операционной, а у тёплого камина. Пока Дэмиан, наследник Демона, сидел на полу рядом и молчаливо стоял на его стороне жестом, который не значил ничего для Лиги и мог значить всё для них двоих. Битва за его душу, за определение того, кем он станет — орудием, монстром или чем-то третьим, — только что перешла в новую, тихую и гораздо более опасную фазу.