«Когда дождь закончится»

Шастун помнил, как это началось. Ещё в школе. Он всегда старался быть незаметным, сидел в последнем ряду, подбирал слова осторожно, чтобы не привлекать внимание. Но Попов… Попов всегда умел заметить слабое место. Шастун помнил каждый удар Попова. Помнил, как Попов вместе с друзьями пинали его за школой. Помнил, каким бессильным был и остался перед ним. Помнил, как Попов подходил с лёгкой усмешкой, делал комментарий, который казался всем остальным забавным, но для Шастуна это было словно маленький удар. — Ну чё, опять один? — слышал он шёпот за спиной, когда Попов и его друзья смеялись в коридоре. Он не отвечал, опускал глаза. Внутри всё сжималось. Казалось, что каждый смех отзывается эхом в груди. Он учился притворяться равнодушным, но после каждого дня дома, где мама кричала и высказывала своё разочарование, это равнодушие трещало по швам. Он помнил, как в школьном дворе Попов хохотал вместе с друзьями, указывая на него, будто это была самая смешная вещь на свете. Шастун пытался пройти мимо, ускоряя шаг, стараясь не видеть их лица, но глаза Попова следили за ним, даже когда он думал, что уже незаметен. И это чувство… оно не уходило. Даже когда школа осталась позади, воспоминания держались за него, как тени. Университет не стал исключением. Попов оказался на том же факультете, те же улыбки, та же уверенность, только теперь всё это накладывалось на новую усталость — от лекций, ночных заданий, постоянного давления дома. Утро начиналось одинаково. Слишком рано, слишком серо, слишком громко. Шастун стоял перед зеркалом в коридоре общежития, пытаясь уложить непослушные волосы и не смотреть себе в глаза. Там, в отражении, был кто-то уставший, чужой. Кто-то, кто давно перестал верить, что день может сложиться хорошо. Внизу, в столовой, уже гудел привычный шум. Студенты смеялись, звенели ложки, кто-то рассказывал, как сдал вчерашний зачёт. Шастун прошёл мимо, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Казалось, каждый шепот — про него, каждый смешок — в его сторону. Он сел у окна, достал тетрадь, сделал вид, что пишет. — Че, опять в своём мире? — Голос Попова выдернул его из мыслей. Он стоял рядом с подносом, усмехаясь так, будто видел что-то забавное. — Мы тут все уже сдали, а ты всё конспекты штудируешь. Готовишься стать самым умным? Он сказал это вроде бы беззлобно, но в груди у Шастуна что-то кольнуло. — Просто записываю, — тихо ответил он, не поднимая взгляда. — Конечно, — протянул Попов. — Ты же у нас серьёзный парень. Всегда один, всегда занят. После пар за углом такой же будешь?- расхохотался Попов. Он хмыкнул и ушёл к друзьям, оставив после себя лёгкое эхо смеха. Шастун снова опустил голову. Казалось, слова застряли в воздухе и звенели в висках. «Просто шутка», — наверное, подумал бы кто угодно. Только не он. День тянулся вязко, как холодный мёд. На лекции он ловил себя на том, что не слышит ни одного слова преподавателя. Мысли кружили вокруг того, что дома снова был скандал: мама кричала, что он зря поступил, что всё делает неправильно, что ей не нужен сын-неудачник. Он молчал тогда — как всегда. Но от этого слова звучали громче. Вечером в квартире было шумно. Родители пили, соседи смеялись, кто-то включил музыку. Шастун сидел за столом с раскрытой тетрадью, но буквы расплывались. Он слышал, как в коридоре кто-то говорил громко, как за стеной хохотали. В каждом звуке слышалась насмешка, даже если её не было. Иногда он думал: может, всё это только в голове? Может, никто на самом деле не хочет задеть? Но от этих мыслей становилось только хуже — ведь тогда выходило, что всё, что болит, он делает сам себе. Он поднялся, подошёл к окну. С улицы доносился шум города — такой же равнодушный, как и всё вокруг. Где-то далеко кто-то смеялся. И вдруг этот смех показался ему знакомым — слишком похожим на утренний. Он зажмурился. «Просто шутка», — повторил про себя. Но от этого почему-то стало ещё тяжелее.