Два брата

      Вечер стоял самый обычный.       Летний, знойный, колоритный, с клубившимся над макушкой багрянцем небесного бархана. Когда-то в такое время они брели на речку и запасались маленькими камнями, споря, у кого получится подкинуть больше «блинчиков», но это лето отличалось от всех предыдущих. Речушка оставалась, но не было больше братьев, которые шли к ней, держась за руки, как и не было импровизированного соревнования, хотя этим вечером им и не предписаны никакие дела.       Джорди начал отдаляться от него в двенадцать.       Вот так вот просто. Как будто прочная стена обзавелась трещиной, и только Гезену известно, когда та обвалится, когда замурует оставшегося за ней Каза под своими обвалами.               Когда сын садился к нему на колени и жаловался на свои тревоги, папа говорил, что это нормально. Твердил, что это переходный возраст, желание взрослеть и идти дальше, а он зря беспокоился. Каза это, впрочем, мало успокаивало, когда он наблюдал с окна опустевшей комнаты за тем, как его старший брат уходил играть с другими ребятами и забывал о нём. Ему в такие моменты оставалось развлекать себя в одиночку и ждать. Чего — и сам не понимал, потому что общение с Джорди тоже сократилось.       Это нормально. Брат становился старше. Уходил в место, называющееся «взрослением».       И однажды Каз будет вынужден последовать за ним, даже если он того не хотел.       «И каким я там буду?» — в уме хмыкнул мальчонка, подставляя белое лицо солнечному свету и щурясь, когда дневное золото царапало глаза.       Каз не представлял себя взрослым, который будет думать о работе вместо игр. Взрослым, который будет предпочитать кофе без сахара вместо ужасно-сладкого чая. Взрослым, которому будет не до брата. Который найдёт себе компанию в других людях, не тех, с которыми он делил воспоминания из общего прошлого. Раньше ведь никого больше не было. Лишь он и Джорди, потому что большего, казалось, и не надо для полного счастья, вот только брат со временем принялся думать иначе. Теперь между ними стояло трое ребят, с которыми он подружился и из-за которых позабыл про Каза.       Хотелось верить, что это бред, но стойкое ощущение чуждой его душе тревоги назойливо шептало обратное. Как незримая ручища, подмешивающая в горячий воздух невесомый эфир перемен, и тот оседал сталью на сердце и лёгкие.       Джорди было несвойственно всё это: уходить с другими детьми и оставлять младшего брата, забывать прочитать вместе с ним новую главу «Пустынного клыка». Взрослеть — не на словах уже, а по-настоящему. Исчезать из невидимого круга, который Каз неосознанно начертил, в который уместил всех тех, кто ему был важен и кого не хотелось терять. Их и так мало, только отец и брат, а у последнего с годами появилась привычка уходить за черту и бесцеремонно появляться снова.       И Каз в отчаянии хватался за то, что он вообще возвращался.       Их деревня походила на утопию, — уж в сравнении с городской шумихой, о которой как-то раз поведал господин Бруйн — тихую гавань покоя и мира, но Джорди, до одури обожавший свой дом, недавно заговорил по-другому. Он принялся грезить о Кеттердаме и бизнесе, о каких-то биржах и фондовых рынках, пока Каз тяжело вздыхал оттого, что брат снова начитался всякой ереси. Неужели так и окончится всё: Джорди уедет в столицу, бросив его на их родной ферме?       Каким бы ни был Кеттердам, он не сравнится с красотой их деревушки: ни с буйством красок множества цветов, ни с мощёными камнями тропками, ведущими в лес.       Ни с полем.       Полем, испещрённым крокусами. Полем, чья зелень была так высока, что доходила до колен и ластилась к маленьким детским ладоням.       Полем, где Каз и нашёл его. На небольшом булыжнике, сидящим спиной и деловито покручивающим в пальцах маленький розовый цветочек. Сама невозмутимость, так не похожая на того Джорди, каким его брат был ещё в прошлом году.       — Сколько ты его так крутишь? — вместо приветствий спросил Каз, подойдя ближе. — Уже и лепестки помялись… опять думаешь о своей кудряшке?       — Её зовут Молли, — хмуро отрезал Джорди, но, будто согласившись с его замечанием, выкинул цветок в заросли. — И она не «моя кудряшка».       — Но она же тебе нравится. Я даже издалека это увидел. Значит, твоя, — недоуменно ответил младший, пожимая плечами, а в следующую секунду взгляд его загорелся истинно-детской пытливостью. — А ты ей? Ты ей нравишься, Джорди?       Джорди помрачнел, и почему-то такая реакция подействовала на Каза не хуже его многочисленных «в следующий раз», когда он просил брата остаться с ним.       — Не знаю, — смято выдал старший. — Я ей не говорил ничего. Мы просто дружим.       Каз вскинул брови, потрясённый подобным откровением.       Как можно молчать о своих чувствах, да ещё и так долго? Вот Каз бы не стал ждать, влюбись он в девушку. Он бы признался ей в этом как можно скорее, а не мучил себя неопределённостью, как это делал Джорди.       — Ну ты и дурашка… — на манер брата сострил он, за что и получил его уничижительный взгляд. — А я бы сказал на твоём месте.       — Верю, — угрюмо ответил Джорди.       — Ничего страшного, — поняв, что его слова дали совсем не те плоды, поспешил Каз исправиться и утешить своего собеседника. — Вот мама вылечится, придёт, и тогда она научит тебя, как обращаться с девочками.       Но и эти слова не подействовали должным образом, а, казалось, наоборот, лишь усугубили положение.       Джорди выглядел хуже прежнего. Рука его приподнялась, чтобы отстраненно, как бы не осознавая своих действий, пригладить тёмно-каштановые волны, спадавшие на глаза. Те отросли за последнее время, но он отчего-то не стриг их, позволяя расти дальше, и теперь те вились у ушей, закручивались, залезая на щёки и придавая старшему брату вид хмурого кустика.       — Каз, перестань. Не говори о ней. Она… — глядевший на изумрудную полосу горизонта Джорди сглотнул ком в горле, прежде чем докончить: — Она не придёт.       — Нет? — удивился Каз, которого все годы убеждали в обратном. Вернее, убеждал только Джорди, а папа всякий раз тускнел на глазах и спешил сменить тему, что мальчик всегда сбрасывал на тоску по жене. — Но ты же говорил, что она поправится и вернётся обратно, и тогда мы будем полной семьёй.       — Я ошибся, — глухо отозвался Джорди.       Каз не изменился в лице, не спешил ответить. Он неотрывно глядел на брата, всё выискивая в нём что-то, всё пытаясь распознать что-то в его взгляде, пока не рассёк тишь поля тихим «хм».       — А я думал, взрослые не ошибаются, — задумчиво протянул мальчик.       — Значит, пришло время, — на вздохе заключил старший, и чахлый огонёк некогда увядшего энтузиазма подарил Казу утерянную надежду, что ещё не всё потеряно.       И это так странно.       В десять Джорди был самым простым мальчиком, с которым он обожал проводить досуг. В одиннадцать он стал невыносим в вопросе того, должен ли Каз слушаться его. В двенадцать он неожиданно остепенился, повзрослел, молчал или кивал для вида тогда, когда ещё год назад он бы звонко засмеялся.       Каз не успевал угнаться за ним.       — Пошли на речку, — выдавив на себе улыбку, предложил младший.       Может, хоть в этот раз он не получит отказ? Может, хоть сейчас Джорди вспомнит, что когда-то был только один человек, с которым он встречал летние вечера?       Но Джорди, к его разочарованию, покачал головой.       — Прости. Я уже договорился с ребятами встретиться, — и ни капли сожаления, так обыденно, будто ничего такого он и не сказал. Будто это не сотый отказ в предложении провести время наедине, как и положено братьям.       И тогда Каз словил себя на том, что устал молчать. Устал быть беспрестанно отвергнутым, устал постоянно оставаться один. Придёт ведь день, и он окажется навеки позабыт, будет брошен где-то позади, чтобы беспомощно смотреть на то, как Джорди, не оборачиваясь даже, брёл по другой дороге. Совсем другой, далёкой от него — той, что вела не к нему, не к дому даже, а к проклятой столице и веренице незнакомых чужих лиц. Когда-нибудь они заменят Джорди семью, заменят его.       Тряхнув головой, оскорбившийся протестом Каз впервые дал волю эмоциям.       — Ты всё время с «ребятами», Джорди, а на меня совсем забил с ними! — выкрикнул он, не на шутку огорчённый ответом, чувствуя, как в груди нарастала горячая обида, будто кто-то швырнул туда целую пригоршню раскалённых углей.       — Каз, — устало обратился к нему Джорди.       — Почему мы перестали ходить на реку и играть, как раньше? — мастерски сделав вид, что не услышал трель собственного имени, продолжал младший. — У меня ощущение, будто я тебе уже не нужен.       — Каз, это не так. Ты же мой младший брат, — возразил тот, бережно взяв братишку за ручку и попытавшись притянуть к себе. Каз, однако, вспылил, сойдя с образа кроткого мирного ребёнка, и отверг его внезапный жест нежности точно так же, как Джорди всё это время отвергал его.       — Не трогай меня! — он попытался крикнуть сердито, но получился скорее жалостливый писк, чем взрослый грозный приказ. — Ты уходишь с другими детьми и забываешь про меня. Ты говоришь, что хочешь уехать из деревни, хочешь уехать в Кеттердам, заняться каким-то… этим… фоновым рулоном…       — Фондовым рынком, — на вздохе поправил его встающий с валуна Джорди.       — И им тоже, — буркнул Каз, точно всем видом пытаясь дать понять, что это в его речи далеко не самое важное. — Зачем тебе вообще этот Кеттердам? Что он тебе даст того, что нет здесь?! Тут ведь ферма, речка, поле, Лютик, папа. Тут я, если для тебя это вообще важно! А что тебя ждёт там? Только твой… фантомный рулет и эти новые друзья, с которыми ты проводишь весь свой день и из-за которых забываешь про меня.       Вздохнув, Джорди погрузил руки в карманы и посмотрел на него с высоты своего роста.       Что творилось в его голове? Понимал ли он свою вину или придумывал, как обозвать брата за весь этот спектакль? Возможно, они разойдутся, очень сильно разругавшись, и Каз больше никогда не захочет говорить с ним.       — Ты бросишь нас, — вырвалось из младшего обвинением, но отныне вместо злости в тоненьком голосе звучала обида, копившаяся с каждым восходом солнца, с каждым разом, как-то погружалось за зеленеющий горизонт. — Ты бросишь меня и папу, но потом его не станет, и тогда я останусь совсем один в этой деревне. А у тебя будут твои друзья с той кучеряшкой, и ты даже не вспомнишь ни разу, что я тут.       Джорди внимательно наблюдал за ним, не говоря ничего, не смея его перебивать.       Он отмахнётся от него, прозвав ничего не понимающей мелюзгой, или обозлится, разгневанно сплюнет, что тот надумал себе глупостей и теперь докучал ему. Каз не знал, какой вариант хуже.       Он перестал об этом думать, когда Джорди подавил ещё один вздох.       — Каз, послушай, — заговорил старший на удивление невозмутимо, уже не пытаясь коснуться его, притянуть к себе, — да, ты прав: я начал больше общаться с другими детьми, и да, я хочу уехать в Кеттердам, когда стану старше, но это не значит, что ты, папа или наша ферма мне больше не важны. Я не хочу, чтобы ты так думал.       — Но ведь так и есть! — горячо возразил Каз.       — Конечно, нет, — вполне ожидаемо принялся отрицать Джорди, мотнувший головой, отчего кедровые волны забавно качнулись в такт с ним. — Когда-нибудь ты, став немного старше, поймёшь это. Возможно, даже поступишь так же, как и я. Ты всё ещё мой брат, которого я всегда буду оберегать, и лучший друг, которого у меня не было столько лет, но это не значит, что я не могу общаться или дружить с кем-то ещё. Ты тоже можешь найти себе друзей.       — Мне не нужны друзья, у меня есть ты.       — Ты не обязан ограничиваться только мной. Мне правда жаль, если я увлёкся, играя со сверстниками, и из-за этого ты почувствовал себя обделённым.       — Но ты хочешь уйти… — тихо шепнул мальчик, чувствовавший уже куда больше тоски и отчаяния, чем недовольства.       — Я хочу идти вперёд, — аккуратно поправил его брат, не выдав ни раздражения, ни негодования от его упрёка. — Я говорил об этом с папой, и он поддержал меня. Пойми же, я очень люблю наш дом и всё, что тут есть, но я хочу быть кем-то больше, чем мальчиком с фермы. Может, открою какой-нибудь бизнес в столице, стану купцом, продвинусь на бирже. К тому же, — и тогда Джорди усмехнулся, легонько щёлкнув Каза по носу, — ты тоже можешь поехать. Я был бы не против, чтобы мой маленький последователь был рядом со мной.       Потирая нос, Каз вдруг затаил дыхание, как если бы оказался заворожен столь заманчивым предложением… но в следующую секунду вновь поник.       — Не могу, — не без сожаления отозвался он, заломив брови домиком. — Я не могу оставить всё это. Кто-то же должен приглядывать за фермой.       Каз никогда не думал о будущем дальше завтрашнего дня. Там, впрочем, и планов особых не таилось: игры и веселье, и Джорди всегда рядом.       А теперь он говорил, что собирался уехать, когда подрастёт.       Улыбнувшись, Джорди пожал плечами.       — Ну, значит, она останется на тебе, а я буду приезжать к своему братишке и следить за тем, чтобы он не оставил от нашего дома руины. А когда состаримся, будем сидеть на крыльце и пить чай или мартини, вспоминая молодость, — примирительно произнёс старший, коротко засмеявшись. — Мы не будем привязаны друг к другу вечно, Каз. Кто знает, что будет дальше? Вдруг тебя тоже занесёт далеко от деревни, и не в Кеттердам даже, а куда-нибудь в Шухан или Новый Зем?       — Новый Зем… — страдальчески протянул Каз, подняв на брата глаза. — Это так далеко от тебя.       — Папа говорит, что как бы далеко люди ни были друг от друга, а они остаются под одним небом. Значит, всё равно рядом. Просто чуть дальше, чем обычно, — беззаботно подытожил Джорди, как бы для пущей убедительности взглянув на разноцветное небо. — Я не знаю, во сколько вернусь, но попытаюсь провести с тобой время, идёт? И не беспокойся ни о чём, Каз: сколько бы друзей у меня ни было, тебя мне никто не заменит.       Там, у валуна, миновав родное поле и услышав очередной отказ, Каз обещал себе не верить ни единому слову, которое Джорди скажет в свою защиту. Будто брат врал ему все годы, будто врал во всём и всегда.       Но в тот миг Каз нарушил данное себе обещание и поверил.       И надеялся, что вера его не напрасна.

* * *

      На третий день после того душевного разговора Каз сидел, разбирая с отцом нахождение площади фигур. Математику и прочее он, конечно, схватывал быстро и легко, но настрой больше склонял мальчика к играм и прочим куда более захватывающим занятиям. Особенно в такой день: солнце за окном игриво разносило по местности своих золотых зайчиков, ветер насилу ощутимо колыхал листву на деревьях, а зной августа всё напоминал о том, что лето скоро подойдёт к концу и уступит своё законное место промозглой моросящей осени.       Донёсся топот ног, побудивший Каза отвлечься от рисования очередного треугольника. Чуть позднее в дверном проёме, ведущем на лестницу, мелькнула тень, и через пару секунд на пороге объявился пылающий воодушевлением Джорди.       — Па, я хочу забрать Каза, — тут же весело объявил он.       — М? Куда? — немного не понял Лукас старшего сына, всё ещё припоминая случай двухлетней давности, когда тот продал брата сулийскому каравану.       — Мы с Молли, Уиллом и Калебом собираемся пойти на ярмарку, вот и решили взять с собой пятого. Обещаю, я его никому на аукционе продавать не стану, верну в целости и сохранности, с обеими ногами, — последнее Джорди произнёс намеренно серьёзно, но всё равно напомнил Казу того брата, которым тот был задолго до того, как объявилась троица его новых друзей. — Этот шпендрик только наш, я это точно усёк.       «Ярмарка…», — пронеслось в голове то заветное словечко.       Окрылённый желанием и надеждой избавиться от математики, Каз повернулся к отцу, чтобы выпросить у него добро самым проработанным и беспроигрышным способом: состроив щенячий взгляд, против которого иммунитет был только у старушки Рейнерс.       Лукас посмотрел на чертежи, точно хотел напомнить, что Каз ещё не доделал задание, но, вздохнув, сдался и примирительно улыбнулся.       — Хорошо, сынок. Ты сегодня хорошо усвоил новую тему, поэтому можем закончить пораньше, — добродушно обратился к сыну глава семьи, отчего глаза мальчика тут же радостно засияли.       — Отлично! — воскликнул Джорди, сноровисто хватая брата и со всех ног стремясь с ним во двор. — Не отставай, мелюзга! Если тебя предложат обменять на мешок конфет, то не отказывайся! Я тебе потом половину дам!       — ДЖОРДИ! — послышался за ними уничижительный возглас отца, заглушённый как расстоянием, так и закрывшейся за ними дверью.       Друзей брата Каз видел не единожды, но всякий раз только выглядывая из окна, да и то глядя на них по-своему недобро. Как на предателей, которые отбирали у него Джорди.       Сегодняшний день же стоило отметить на воображаемом календаре красным цветом: он впервые увидел их настолько близко, впервые знакомился с ними, а не наблюдал за тем, как брат кочевал от него к этой троице. Два парня, Уилл и Калеб, такие непохожие друг на друга, и Молли с её ванильно-светлыми кудрями, та самая Молли, о которой и вздыхал Джорди. Может, как-нибудь увести её подальше во время прогулки и рассказать, что его брат таил от неё? Он наверняка потом ему спасибо скажет и купит самую большую коробку помадок на ярмарке.       Но не успел Каз решить, как Джорди опустил руки ему на плечи и с каким-то торжеством представил друзьям. Представил, к слову, так, что у Каза возникло дежавю: он точно так же сделал два года назад, подвигая его к шокированным сулийцам с радостным «продаю!».       — Вот, ребят, это Каз. Мой младший брат. Любите и не жалуйтесь. Обижать не смейте, на это только я имею право, — гордо провозгласил Джорди, ткнув себя пальцем в грудь.       — А за щёчку потискать его можно? — миролюбиво поинтересовалась Молли.       — Д… — чуть было не согласился Каз, как вдруг оказался перебит братом:       — Тоже только моё право, — деланно строго отрезал Джорди.       Молли фыркнула и отвернула от него лицо, а Каз опрометью поднял зрачки на старшего.       С таким подходом становилось ясно, что Джорди до внимания своей воздыхательницы так же далеко, как Казу до… этого… ну, того самого… фантомного рулона, о котором мечтал его брат, да.       «Ничего, — успокоил себя мальчик, подумав, что всё не так плохо, как казалось на первый взгляд. — Когда будем возвращаться домой, я научу его обращаться с девочками. Я же умею очаровывать их».       — Ну ладно, не будем мы мелкого трогать, — смирился с указаниями самый тёмный из троицы, кажется, Калеб, и лениво махнул рукой, как бы намекая следовать за ним. — Пойдёмте, пока не стемнело. К сожалению, мы не настолько взрослые, чтобы допоздна самим гулять.       Каз повернулся к брату, как будто ожидая и от него указаний. Выглядевший как никогда увлечённым, Джорди мотнул головой, веля идти. Не говоря ничего, младший ступил за своей новой компанией.       Они двинулись по песочной стезе, тянувшейся вдоль высокорослых полей, припорошенных пыльцой полуденной росы и знойного солнца. Измотанная августовской жарой трава зычно шуршала под ботинками, словно бормоча что-то своё — недовольное, ворчливое, такое невпопад с настроем, которым пылала детвора.       Каз шёл чуть позади, будучи достаточно близко, чтобы не потеряться, не исчезнуть из виду Джорди, но и не показаться навязчивым. Ребята перед ним почти подростки, почти взрослые, — по крайней мере для него — и в сравнении с ними он совсем малолетка, которая чудом затесалась в этой шайке. Ему стало немного легче только тогда, когда Джорди сбавил ход, немного отдалился от друзей, настолько, чтобы идти нога об ногу с ним. Присутствие брата всё же придавало Казу больше уверенности, чем когда тот маячил впереди, вдали от него.       «Ты не обязан ограничиваться только мной», — всколыхнуло в мыслях, вгоняя в прежнюю смуту, вплетая в маленькое сердце семя поутихшего раздора.       Ведь однажды здесь, возможно, будут друзья не Джорди, а его. И самого Джорди, вероятнее всего, тут не будет к тому моменту.       Дорога постепенно вывела их на пригорок, откуда открывался вид на ярмарку: полосатые шатры, прилавки со сверкающими на солнце медными крышами, силуэты мельтешивших из стороны в сторону людей и сладкий запах выпечки — скорее всего, свежевыпеченного штоллена.       Ярмарочная площадь ожила задолго до их прихода, но они прибывали в самый разгар, когда местность поглотило самым интересным.       Слегка присев на корточки, Уилл присвистнул.       — Там яблоки в карамели готовят! — радостно обнародовал он, повернувшись к друзьям.       — Фе, от них зубы сводит, — поморщился Калеб.       — Ой, не моя проблема, что у тебя зубы слишком нежные.       — А я бы хотела поискать провидцев. Интересно, что они скажут.       — Да бредятина твои провидцы! Зальют тебе уши, а ты веришь!       — Я тоже хочу провидца послушать…       — Так-так, успокоились, — усмирил нрав ребят Джорди, бегло приняв на себя облик взрослого, решающего конфликты. — Давайте разделимся, если так. Каз, — до этого молчавший, мальчик вздрогнул и резко повернулся к брату. — Ты куда хочешь?       — Я… ну… — замявшись, он пожал плечами и выдал первое, что пришло в голову: — К провидцу.       Всё равно яблок в карамели он наелся досыта на прошлой ярмарке, поэтому сейчас не мог ни смотреть на них, ни вдыхать их аромат.       — Решено. Каз, Молли и Калеб идут узнавать свою судьбу. Уилл, — Джорди повернулся к оживившемуся другу, каким-то чудом что-то видевшему сквозь свои густые по-овечьи кудлатые лохмы, прикрывающие глаза, — мы идём вдвоём.       Каз напрягся, услышав вердикт.       «Подожди!» — хотелось ему заголосить, как только он понял, что Джорди с ним не пойдёт.       Но он промолчал. Не стал. Джорди не всегда будет с ним, не всегда примется идти на мелкие жертвы и ютиться позади, чтобы оказаться рядом с ним и оказать поддержку, и Каз должен уже сейчас привыкнуть к этому.       Всё вокруг — лай собак, говор людей, смех ребят — исподволь сливалось в единый сплошной шум, но Казу казалось, будто он брёл по какому-то другому миру, чуть ли не на самом отшибе от всего этого веселья. Он всё ещё чувствовал на себе взгляд Джорди, если только не окажется, что ему так только хотелось думать. Раз за разом, пока они с Молли и Калебом шли к шатру провидицы, Каз украдкой оглядывался, чтобы посмотреть на знакомую кедровую макушку, пока фигура брата не растворилась среди людей.        Молли шла вперёд, лёгкая, уверенная в выбранном пути, словно наперёд зная, где заветный шатёр. Медовые кудряшки забавно подпрыгивали в такт её плавным шагам, пока в руках девчонки звенел мешочек монет. У Каза тоже были деньги: Джорди передал ему пару крюге, когда отдалился от друзей.       — Во-о-он там, — наконец сказала Молли, указывая на шатёр, по бокам украшенный оберегами и масками.       — Это… собака или лиса? — смято поинтересовался Каз, смотревший на весьма странную маску и не понимающий, какое животное то изображало.       — Шакал, — без особых эмоций поправил его Калеб. — Священное сулийское животное. Поговаривают, все их провидицы носят маски с шакалами.       «Сулийское?» — отозвалось в сознании одно слово, и Каз вновь вспомнил шестилетнего себя, которого Джорди продал сулийскому каравану. Интересно, а если окажется, что провидица как раз из того лагеря? Вдруг она расскажет ему, куда направился её караван, и у него появится возможность ещё раз увидеть Адиру? Он ведь обещал, что они ещё встретятся, и тогда он непременно возьмёт её в жёны, чтобы она готовила ему пахлаву!       Они зашли внутрь. Вернее, зашли Молли и Калеб, а Каз робко семенил за ними, оглядываясь по сторонам.       Солнце исчезло за фиолетовыми сводами шатра, а в воздухе сгущались запахи не карамели вовсе, не мёда и не булок, а ладана с тёплыми древесными нотами. Вокруг — иконы Святых, обереги и самые разные камни, и Казу почудилось, что он попал в совсем иной мир, так не похожий на Керчию.       Сидевшая в глубине шатра провидица, пока они не пришли, поправляла скатерть, укрывавшую сундук — этакий импровизированный стол. Заметив гостей, она приподняла шакалью маску, чтобы лучше рассмотреть пришедших, и явила их взору немолодое женское лицо.       Каз дёрнулся и замер, словив её взгляд.       — Кетура? — неверяще вопросил он, возложивший надежды на встречу хоть с кем-то из того каравана, но и не думавший, что встретится именно с вождём.       Молли и Калеб обернулись к нему, явно не понимая, о чём или о ком шла речь.       Но провидица, услышав незнакомое имя, бархатисто и добродушно рассмеялась. Кетура, помнится, так не умела — она была строга и холодна как лёд.       — Нет, малыш. Моё имя Федха, — улыбнулась ему немолодая сулийка, потянувшись, чтобы пригладить волосы мальчика. И правда, если лучше рассмотреть, то отчётливо видно, что это не Кетура: у провидицы несколько прядей изломаны старческим серебром, взгляд прожжён многочисленными жизненными тяготами, но глаза намного добрее и нежнее, чем у вождя. — Итак, дети, вы хотите узнать своё будущее?       — Да, — загорелась азартом Молли, выйдя вперёд. — Я хочу узнать, нравлюсь ли хоть кому-то.       Стоявший за ней Калеб закатил глаза.       — Как предсказуемо для девчонки, — ворчливо шепнул он, да так, чтобы того не услышала Молли, но чтобы обязательно услышал Каз.       Федха кивнула, вновь опуская на лицо маску шакала.       Огоньки на кончиках фитилей будто заколыхали, загорелись ярче, чем секундой ранее. Атмосфера сменилась, точно всё веселье за стенами шатра исчезло, точно не существовало никакой ярмарки.       — Да, есть один… твой ровесник, — задумчиво протянула провидица.       «Наверное, она говорит о Джорди», — логично подумал Каз.       — Немножко дурачок… — продолжала Федха.       «Точно о Джорди», — заключил мальчик, борясь с желанием добавить: «не немножко».       — Но он не признается тебе в этом. Будет шутить, спорить, пытаться казаться старше, чем есть, — она усмехнулась едва заметно, как бы посчитав это ребячество забавным, — а ты будешь думать, что ему всё равно. И вы так и разойдётесь, каждый по своему пути. Нет, я не вижу твоего будущего с этим таинственным юношей. У тебя долгая жизнь, дитя, и в ней ты ещё отыщешь того, кому послала тебе судьба.       Молли приняла услышанное смиренно и заплатила ей парой звонких монет, а Каз же, напротив, разочарованно вздохнул.       «Джорди, ты безнадёжен».       Вот найдёт Каз себе девушку и покажет брату, как правильно за ними ухаживать, чтоб не делал больше таких глупостей!       Следующим пошёл Калеб. Сначала стоя так, недоверчиво взирая на провидицу, он всё думал, идти или нет, но всё же ступил, осмелился подойти к Федхе. От Каза не укрылось: к просмотру будущего он относился со скептицизмом тем же, что и к яблокам в карамели, и потому удивился, как его брат нашёл с ним общий язык. Он же угрюм и совсем скучноват!       — Скажите, — наконец обратился к ней Калеб, — я буду богат?       Федха издала долгое, размышляющее над вопросом «мм».       Снова шатёр погрузился в безмолвие. Снова все звуки за кулисами стихли, исчезли, и ощущение, словно их занесло за рубежи всего привычного мироздания.       — Богат… — повторила Федха вполголоса. — Что значит для тебя богатство, мальчик?       — Много денег, — хмуро ответил Калеб, явно посчитав вопрос глупым.       Но Федха тихо усмехнулась, не насмешливо, а почти ласково, будто говорила с маленьким ребёнком, который ещё не понял сути вещей. Казу нравилось это чувство: оно позволяло не ощущать себя слабым звеном из-за того, что он самый младший во всей этой компании.       — Деньги приходят и уходят, — заумно произнесла старая сулийка. — Они не любят тех, кто держит их слишком крепко, и в твоём случае я вижу, что тебе это обернётся боком. Ты потеряешь что-то, что будет дороже всех крюге мира, и даже с кучей денег ты будешь чувствовать себя самым бедным человеком в мире. Вопрос в том, готов ли ты отказаться от богатства, чтобы избежать этого?       — Отказаться? — на спёртом вдохе спросил Калеб, уязвлённый такой вестью. — От чего?       — Время покажет, — вместо ясного ответа донеслось из маски.       Явно недовольный услышанным, мальчишка надулся и раздражённо положил перед Федхой пару монет. Он попытался отойти во мрак шатра как можно спокойнее, не выдавая негодования, но тяжёлая неровная поступь выдавала его с головой.       Каз повернулся, проследив за его ходом… пока его занятие не прервало покашливание провидицы. Он тут же переключил внимание на неё, резко, лихорадочно, и пусть лицо Федхи скрывала маска, он даже по глазам, мелькающим в прорезях, мог догадаться, что она улыбалась ему.       — Иди сюда, птенчик, — ласково привлекла она его к себе. — Ты, наверное, тоже хочешь узнать, что судьба уготовила тебе? Спрашивай всё, что хочешь.       Каз несмело ступил к ней. Отчего он боялся? Что именно его напугало? То, что он мог получить ответ, который ему совсем не понравится? Но ведь не могло всё быть так плохо, чтобы из-за этого он так трусил!       «Давай же, — внутренне велел себе Каз перестать трепетать. — Сейчас они скажут Джорди, какой ты трусишка, и ему будет стыдно за тебя перед друзьями!»       — Я… — вырвалось из него, и он тут же замолк, на секунду поразившись тому, как много терпения у Федхи. Каз готов поклясться, что чувствовал затылком раздражённый взгляд Калеба и недоуменный — Молли. — Я хочу… узнать, кем буду в будущем. Может, через пару лет, или чуть больше.       — Хороший вопрос, — поддержала его провидица.       И замолчала, предавшись раздумьям, норовя прочувствовать то, что сокрыто за его туманным будущим.       Федха молчала долго. Намного дольше, чем когда узнавала судьбы Молли и Калеба, и Каз хотел верить в то, что безмолвие так затягивалось из-за его вопроса. Он не спрашивал о своей судьбе, не спрашивал о богатстве, а поинтересовался чем-то более жизненным, и потому, думалось, Федхе потребуется больше времени.       Но надежда, содрогнувшись, больно разбилась о камни, когда провидица приподняла маску и недоуменно посмотрела на него.       И сердце Каза тут же сжалось от непонимания, от преддверия недоброго, того, что правда ему в самом деле не понравится.       — Я вижу… много боли. И тьмы, — промямлила Федха, сочувствующе посмотрев на оцепеневшего от услышанного мальчика. — Вижу смерти и прочие потери. Вижу жажду мести, которая затмит не окрепший разум, перекроет его, возродит из пепла кого-то нового. Кого-то, за кем протечёт долгая дорога из крови и трупов. Вижу чёрную руку, принадлежащую бандиту.       Все звуки померкли в очередной раз, но теперь Казу чудилось, что их и не существовало никогда.       — Ч-что…       За ним раздался оживлённый, приглушённый говор, состоявший из многочисленных «Каз станет бандитом?» и «брат Джорди и правда будет убивать людей?». Ему хотелось обернуться, накричать, заголосить в истеричной панике, что это не так, что он никогда не станет кем-то таким, но слова Федхи твердили обратное.       Старая сулийка, откинувшись назад, понуро вздохнула.       — Малыш, мне очень… очень жаль, — совсем не фальшиво выдала она.       — Но я не хочу быть злым, — в отчаянии выпалил Каз. — Я не буду таким.       Он видел: Федха хотела возразить что-то, уже разомкнула тёмные губы, но, не осмелившись спорить с ним, не решившись убеждать ребёнка в обратном, промолчала.       Каз отступил на шаг. Шатёр, казалось, стал слишком тесным, воздух приобрёл иную, не подходившую для лёгких густоту. Всё едко запахло ладаном, воском и чем-то ещё, чем-то горьким, удушающим, будто пеплом, осевшим за грудной клеткой, за рёбрами, там, где всё сожжено подчистую.       Он не чувствовал ног, когда отступал назад, только слышал шуршание ковра, слышал, как Молли звала тихо, осторожно, будто боялась спугнуть, звала его по имени.       — Каз, может, она ошиблась, — с оттенком слабой надежды попыталась убедить его девчонка.       Но слова её не доходили до Каза. Он не слышал их, не мог разобрать в этом переполохе.       — Пойдём отсюда, — вскоре велел Калеб, слишком резко, чтобы скрыть неловкость. — Чушь это всё. Не надо слушать любой бред, что тебе говорят.       Он подтолкнул Каза к выходу, и чужое прикосновение вывело младшего из долгого транса. Каз мотнул головой, посмотрев в пустоту, и торопливо просеменил из шатра.       Он не успел удалиться вовремя, и ушей коснулся виноватый, сожалеющий голос Федхи:       — Прости, малыш, но иногда дорога не выбирает, кто по ней пойдёт.       Каз пытался не вслушиваться. Он даже не заплатил ей: настолько погрузился в своё отчаяние, что совсем забыл о деньгах.       Выбравшись, мальчик осознал, как душно было там, в шатре. Ветер ударил в лицо прохладой, которой он так нуждался, хоть и не понимал того, и Казу впервые в жизни захотелось просто лечь на землю и замёрзнуть. Как жаль, что на дворе август, а не ноябрь, и вариант снять куртку, чтобы поваляться на холодной траве, не рассматривался.       Не дожидаясь, когда Молли и Калеб выйдут за ним, он двинулся дальше. Куда — не знал. Лишь бы подальше от пурпурного шатра, подальше от голоса Федхи, шепчущего: «вижу чёрную руку, принадлежащую бандиту…».       — Каз! — попыталась окликнуть его Молли, но он не слушал.       Он ступал туда, где огни ярмарки, возгораясь, отражались в лужах, словно разбросанные куски разбитого цветастого стекла. Он шёл быстро, не оглядываясь, просто не смея, будто если остановится хоть на секунду, то услышит снова голос провидицы, снова столкнётся с неумолимой правдой, к которой был совершенно не готов.       Каз просто шёл.       Мимо смеха, мимо запаха сладостей, мимо жизни — другой, кипучей. Не той, которая выпадет ему.       — Каз.       Он вздрогнул и отпрянул, когда голос раздался рядом с ним, когда его плеча кто-то коснулся. Этим «кто-то» оказался Джорди, не ожидавший от него такой реакции, удивившийся, а после рассмеявшийся и протянувший ему кулёк.       — Я тебе вафли купил, — выдал брат, довольный собой, как вдруг, увидев, что выглядел младший совсем-совсем безрадостно, нахмурился. — Что случи… вы что, обижали его?       Последнее было обращено уже к друзьям, которые и составили компанию Казу. Дойдя до маленького беглеца, они дружно принялись возражать, пытаясь рассказать, что произошло на самом деле, пока сам виновник торжества так и стоял, опустив голову.       Наконец, заставив приятеля умолкнуть, прерогативу рассказать всё как можно понятнее взяла на себя Молли:       — Мы были у провидицы. Она сказала Казу, что он вырастет и станет бандитом.       — Чего? — округлил глаза опешивший Джорди.       — Да, и будет убивать людей, — добавил за подругой Калеб. — Поэтому он такой расстроенный.       Расстроенный — не самое подходящее слово. Каз бы предложил чуть больше эпитетов, — благо, частое чтение книг пополнило словарный запас — но настроение, опущенное ниже некуда, просто не позволяло ему произнести хоть что-то.       Джорди обернулся к нему, поражённый услышанным, и устало провёл рукой по лицу. Разочарован ли он?       — Чёрт, — побранился старший, воспользовавшись тем, что за ним не было папы, который выдал бы ему хорошего подзатыльника за такие выражения. — Каз, ну какой ещё бандит? Ты же наш с папой пирожок. Не слушай всё, что тебе говорят.       — Но ведь… — и умолк, не решившись при всех оповестить о том, как Федха выдала Молли о нём. Нет, эту историю он расскажет дома, когда они останутся наедине.       — Большинство провидцев просто зарабатывают на том, что делают вид, будто знают, что тебя ждёт в будущем. Кто-то и сам понимает, что это всё неправда, но решает подыграть и заплатить ради веселья, — покачал головой Джорди, наотрез отказывающийся верить в услышанное. — Она ничего про тебя не знает. Никто не знает. Если ты не хочешь быть бандитом, то с чего это ты вдруг им станешь?       Каз отвёл взор, не до конца поверив в убеждения брата.       Звучало так просто, так легко, но он-то понимал, что жизнь вовсе не так поверхностна, как могло бы показаться. Откуда он знал, что произойдёт с ним через год-два, чтобы так уверенно восклицать сейчас что-то?       — А если она права? — почти беззвучно спросил Каз. — Вдруг я стану плохим человеком?       Джорди усмехнулся, но отнюдь не весело, а так, как улыбались, когда не знали, как объяснить пострадавшему, почему ему больно.       — Тогда я приду и оттащу тебя обратно за ухо, понял? — с шутливой угрозой сказал он, подмигнув. — Я не дам тебе стать кем-то плохим. Ни за что.       Фонарики над ярмаркой затрепетали от ветра, отбрасывая на лица ребят и брата неосязаемый золотистый свет. В какой-то миг показалось, что мир снова стал таким, как раньше, до вердикта сулийской провидицы: живым, ярким, пахнущим сладкой выпечкой и скошенной травой. Разве что где-то глубоко под рёбрами оставался холодный осколок, как память о сказанных словах.       Обдумав услышанное, до этого молчаливо грызший яблоко в карамели Уилл откинул оставшуюся палочку и радостно провозгласил:       — Э, парни, а давайте тогда играть в бандитов! Чтобы показать, что всё не так страшно.       — Да, я согласен, — как ни странно, согласие дал Калеб.       — Каз будет главным преступником, а мы украдём Джорди, — продолжал Уилл, уже схватив друга за локоть и попытавшись унести за собой.       — Эй-эй, а почему меня крадут? — надулся Джорди, прекратив попытку приятеля утащить его.       — Как это, почему? Для драмы. Только представь: брата самого опасного преступника воруют и требуют выкуп. Итак, Каз, — Уилл злобно ухмыльнулся, переведя взгляд на младшего в их компании, — сто миллионов крюге или я принесу тебе пальцы Джорди в подарочной упаковке!       — Нет, стой, не надо! Я согласен! Я заплачу! — испуганно ахнул Каз.       — Нет, Каз, ты бандит! Никаких «не надо, я заплачу».       — А, — с пониманием дела произнёс мальчик, и, попытавшись преобразиться, топнул ножкой и выпалил: — Пальцы могут быть чьи-угодно, лучше принеси мне его голову.       — Во-о-о, малой, другой разговор, — подбодрил его Уилл, послав «палец вверх», пока Джорди недоуменно глядел на младшего тем взглядом, что так и говорил: «бро, серьёзно?»       — Ой, а можно с вами? — вклинилась Молли, обратившая внимание на то, что, предлагая игру, Уилл обратился чётким «парни».       — Девчонки не могут быть бандитками! Вы слишком нежны для такого опасного дела, — вырвавшись из плена, наставил её подошедший ближе Джорди.       — Да, женщина, твоё место на кухне для таких, как мы, — воинственно заголосил не вышедший из образа Каз, надеявшийся, что Молли не обидится на него за такие слова.       «Девчонка», однако, покраснела от возмущения и обиды, что её не взяли в игру.       — Надеюсь, через пару лет вам обоим девочка надерёт задницы, — от всего сердца пожелала она.       — Ой, да никогда в жизни, — не уставал парировать Джорди.       — Что-то слишком болтливый у нас пленник, да, Калеб? Сколько пальцев ему отрежем? — засмеялся Уилл, потащив Джорди вглубь ярмарки.       — Давай все сразу! — поддержал его идею Калеб.       — Только попробуйте! — заголосил понёсшийся за ними распалённый азартом Каз, теряясь в толпе. — Я вырву ваши глаза, если вы его тронете!       Он нёсся, огибая столпившихся людей, слыша, как чавкали лужицы под ногами. Он почти не ощущал, куда бежал, не знал, куда так стремился, но дикое хитросплетение задора и радости, сместившие недавние слова Федхи, вдруг зажгли в нём желание быть главным бандитом. Может, это и имела в виду провидица, игру? А он зря надумал, зря расстроился, переведя всё в жизнь.       Вдруг, уворачиваясь от очередной толпы, Каз торопливо свернул за угол. Он не заметил неровного края склона и споткнулся, более того — не разглядев, что перед ним бежал пленник, которого он должен был освободить. Джорди, не успевший вовремя уловить угрозу столкновения, охнул, и в следующую секунду они оба, словно по инерции, кубарем покатились вниз по короткому, но достаточно крутому уклону. Вокруг взлетали капли от лужиц и грязь, сметая всё на пути, и Каз сжимал руки, пытаясь удержаться, хотя это казалось абсолютно бессмысленным.       Смех и крики слились в одно: они оба, спутавшись руками и ногами, катились вниз, пока наконец не столкнулись с мулиной травы. Дыхание сбилось, пульс бешено колотился, а волосы окропила влага росы, застывшей на зарослях. На мгновение всё замерло, оставив только два запыхавшихся детских тела, тяжело дышавших, смеющихся.       Джорди — настоящий, свой — был рядом, и в такой момент не страшны ни мысли о том, что он станет бандитом, ни Кеттердам.       Брат прижал его к себе, спиной к груди, стиснув в объятиях и зарывшись лицом в его запутавшиеся вороные волосы. Каз не ошибся, поверив ему в тот день, у валуна, когда Джорди обещал ему провести с ним время. Он ошибся только в одном: что сомневался в нём.       — Каз, — заговорщически произнёс брат, — кем ты хочешь стать, когда вырастешь?       Удивительно: это почти тот же вопрос, который он задал Федхе, тот, на который он так хотел найти ответ, но на который отыскал одно сплошное разочарование.       Каз задумался. Задумался глубоко, глядя на разноцветное небо, возвысившееся над ними, и наконец-то улыбчиво изрёк:       — Хорошим.       Джорди хмыкнул, всё ещё не отпуская его.       — Но ты же собираешься стать бандитом, — уклончиво цокнул он, так, чтобы Каз уловил шутку в его напоминании.       И Каз, засмеявшись, прижался к нему ближе, жмурясь от солнечного света, падающего ему на глаза.       Кеттердам, фоновые рулоны, бандиты — сколько глупостей он услышал за последние дни, сколько небылиц, в которые почему-то поверил, которых боялся.       А ведь реалия была совсем иной. В ней поля, любимая речка, ярмарки.       В ней брат, в конце концов.       Брат, который никогда не даст ему оступиться.       — Тогда я стану хорошим бандитом, — радостно пообещал Каз. — Хорошим. И счастливым.