Скалы с севера, люди с юга

Себек ненавидела, когда её жалели.  Скорее всего, это объяснялось средой, породившей её, воспитавшей и в конце концов шмякнувшей с размаху о землю тысячу раз к ряду, но, вполне возможно, она просто была сама по себе таким человеком.  Мама, например, была другой.  Сильной, но с нежной душой, с неисчерпаемой нуждой быть приласканной, понятой, прижатой к крепкому плечу – которого, к их общей горечи, у неё больше не было; Себек вовсе не осуждала, потому что мама такого плеча заслуживала – сложно все время изображать из себя скалу и давить человеческое.  В Себек, может быть, от скалы было чуть больше, чем от человека.  На юге все и того были какие-то размякшие, как скисший в забытой пиале рис.  Она поселилась в Ссанмундоне – недалеко от места, где находился детдом Чхоля. Устроилась работать в табачный магазин – сама никогда не курила и курящих осуждала, но времени искать работу на первое время не было, а ей срочно нужно было что-то здесь, сейчас и в наиболее шаговой доступности от брата.  Что-то помимо уличных краж и грязных поручений ублюдка Доксу.  Когда Себек ушла от него, это можно было сравнить с вылазкой на слепящий глаза солнечный свет после того, как ты долгое время провёл под землёй.  В Ссанмундоне все были слишком милые, слишком участливые, слишком без двойного дна.  У Себек от этого тугим узлом скручивало желудок.  Сон Гихун налетел на неё в утро, когда она шла на работу в свой ровно седьмой раз – сбил с ног, расплескав кофе в её руке.  Себек успела только сжать челюсти и на автомате приготовить кулаки – между пальцев с щелчком открылся складной нож.  — Ох, твою мать! Детка, ты не ушиблась? — Нелепого вида мужчина лет пятидесяти вскочил на четвереньки и подполз к ней в смятении, суматошно всучил полупустой стакан, замахал руками, — прости меня, идиота полудурочного, ради бога! Разучился смотреть под ноги. Давай я тебе в качестве извинений новый кофеек возьму, а? Тут как раз недалеко есть кофеенка..  Он говорил путано, громко, а на круглом лице читалось абсолютно всё, что мельтешило в мозгу под смешной кепочкой.  «Извинений проси не у меня, а у того, кто тебя воспитал таким идиотом» – мелькнуло в злом от недостатка сна, пассивного курения и отвратительной жизни мозгу Себек, но она была не таким человеком.  Она была сдержанной и никогда не переходила на личности, сохраняя интерес только к своей собственной.  Чужие проблемы решать у неё намерений не было.  Сон Гихун, как оказалось впоследствии, был человеком тысячи и одной проблемы, но даже при этом умудрялся вокруг себя сохранять ауру счастья и полного не-осуждения.  Себек не могла взять в толк, как допустила, чтобы ей это стало так хорошо известно.  В Ссанмундоне было странно.  Себек плохо помнила, что они делали с отцом в детстве – потому что детства, как такового, не было: до того, как умереть при переправе в Китай, отец только и делал, что выживал и пытался помочь выжить им с мамой и Чхолем.  Себек испытывала к памяти о нем прочное, выдержанное уважение, но спотыкалась раз за разом, пытаясь отыскать внутри что-то похожее на теплоту, солнечное, озорное чувство, которое так энергично продавали южные телеканалы, когда речь в рекламах сыра или набора для игры в теннис заходила о счастливой семье, во главе которой стоял сгусток сахара и ванили по имени Папа.  — Ерунда всё это, — фыркала Джиён, едкая девица с пирсингом в носу, вторая кассирша в табачке, и выключала дряхлый мини-телевизор на прилавке, — отцы такими не бывают. Не в этой сраной жизни.  От Сон Гихуна зубы болели, как от молочного шоколада с карамелью – Себек, приверженке горького без сахара, даже мысль была омерзительна.  Но Гихун внезапно нет, омерзительным не был.  Он жил, как потом выяснилось, в соседнем доме – таком же ветхом и разваливающемся на куски, как и тот, который удалось на время выскоблить здесь для себя Себек.  Каждое утро он выглядывал из-за общей стены забора, широко улыбался – всем лицом, Себек никогда такого не видела на севере, от улыбки в жилах стыла кровь – и спрашивал в беззаботном тоне: — Как дела, соседушка? Подсобить чем-нибудь, может?  — Сама справлюсь, аджосси, — коротко чеканила Себек, плотно натягивала капюшон и шагала по своим делам. Даже не благодарила, чтобы не давать повода закидывать удочки дальше.  Гихун, судя по всему, вместо удочек использовал широкий, под стать его душе, невод.  Себек честно не знала, как так вышло – не собиралась быть милой, даже отвечать на пока что еще не проявленное добро.  Она всегда только собиралась быть честной – может, это и была злая шутка судьбы.  — Устала? — спросил он, когда они стояли под козырьком её дома, Гихун курил, Себек молча, стеклянно смотрела на ливень и уходящие вверх струйки дыма.  — Очень, мать его, устала. — У неё не было причин врать о своей силе. Уж точно не этому безработному инфантильному человеку. Может, это был её первый и последний шанс в жизни выпустить пар.  Шанс привёл Себек сначала в комнату с текущей крышей и подставленным снизу тазиком, где её завернули в пропахшую старыми купюрами и лапшой мужскую клетчатую рубашку и на пару с угрюмой старушкой накормили домашним рамёном, а потом – в паб.  Пабы вызывали у Себек ассоциацию с дном жизни и рефлекс железно сведенных к переносице бровей.  Паб господина Джонбе был не такой.  Здесь было шумно, светло, натопленно и по-домашнему – отталкиваясь от мало-мальски оформленных у Себек представлениях о доме.  Мужчины были самые разные – объединяла их только говорливость и тотальная непосредственность.  В первый же вечер Джонбе поставил перед ней бутылку соджу и сказал «За счёт заведения, дочурка!». На каменное выражение лица Себек и её молнией метнувшуюся в карман за деньгами руку он сначала по-дурацки схватился за толстые щёки, а потом выдал этот самый взгляд.  «Бедная, бедная, вечно сильная, ничейная дочурка».  Себек заплатила без сдачи и почти залпом выпила соджу до дна.  — У тебя, выходит, тоже Кан фамилия? Опана, ничего себе! Мы с тобой же почти как брат и сестра, считай. У меня у самого аж четыре сестры есть, представь себе! Все старшие, правда, но это ничего, ты не думай – позабочусь о тебе, как надо, Себек-ши! Мне же можно тебя так называть?..  У Дэхо – Себек не знала, почему этот парень постоянно ошивался в пабе, если не работал там и не приходился Джонбе родственником – на бицепсе было знаковое армейское тату.  На севере солдаты отличались стальной выдержкой и метким глазом. Ассоциировались со знанием своего дела и отточенной до предела, до адского напора исполнительностью.   Такой, что не щадила ни одной жизни в борьбе за социальный идеал.  Дэхо был похож на человека мягкого, как прутик. Пушистого, как взбитая подушка. И беззащитного, как новорождённый щенок.  Вызывающего рефлекс напрячь кулаки и защитить его самого, несмотря на могучую внешность.  Но даже он смотрел на неё так.  Как на что-то маленькое, грустное и потерявшее всякие ориентиры.  — Просто Себек, — Она ёмко кивала и больше ничего не добавляла. Не отказывалась.  Был ещё Али.  Он, в отличие от местных, не был настолько липучим – Себек чувствовала, что на каком-то уровне он её понимает.  Он тоже был чужим элементом, без визы, без стабильности, без гарантий для своей семьи, без двух пальцев на левой руке – невольник обстоятельств и обычного рефлекса на мигрантов, к которому даже придираться было глупо.  Но в Али почему-то ничего от скалы не было.  Он садился рядом с Себек за стойку бара и долго молчал – молчание ощущалось теплым, давящим сверху пуховым покрывалом, под которым душно, но на все сто безопасно.  Не то, чтобы Себек опасности страшили – но к передышкам она всё еще не привыкла.  Али доставал из кармана пакетик, выковыривал оттуда круглую дальгону и с улыбкой протягивал ей.  — Угощайтесь, мисс. Это печенье так похоже на Луну в моем родном Исламабаде! А вы выглядите худенькой. Себек не была худенькой. Она была жилистой, а ела мало, потому что аппетит давно ни к чему не просыпался.   И брала у Али печенье только потому, что во рту с утра ни крошки не было.  Она запомнила господина Санву хорошо, потому что он пришёл только один раз.  Жил далеко в центре Сеула, работал в какой-то крупной финансовой компании – Себек было неинтересно копать дальше, как неинтересно червяку узнавать про небеса и как там живётся, потому что настолько иные материи всё равно никогда до конца не поймешь.   Санву зашел в паб повидаться, будучи старым приятелем Гихуна и Джонбе – Себек отметила такое желание странным, учитывая его подъём из грязи в князи.  Он был больше похож на тех, кто сразу забывал, с кем когда-то ползал, стоило ему взлететь.  В тот вечер Санву с Гихуном вышли курить на крыльцо – выглядели на контрасте смешно, как штатный посол и уличный клоун – беседовали и то и дело через стекло поглядывали на неё. Взгляд господина финансиста Себек не нравился – он сканировал её, как микроскоп блоху, выявляя характеристики.  Докурив, мужчины вошли внутрь – Санву отрывистым шагом подошёл к ней, не глядя, достал бумажник и протянул несколько купюр.  — Чтобы получилось быстрее помочь маме и забрать брата из детдома. О возврате не беспокойся, рассчитаемся, как сможешь.  Деньги Себек ему выпихнула обратно чуть ли не в лицо – сил вложила чуть меньше, чем могла бы, чтобы сберечь самый крепкий удар в плечо для Гихуна, который, очевидно, всё это подстроил.  Дурака-оппу она понимала, хотя и готова была прикончить одном махом.  Она не понимала господина Санву – почему он не смотрел на неё, как на дерьмо под ногами, почему отдавал деньги, не поджимая пальцы, чтобы не касаться её кривых ногтей.  Почему вообще решил сделать то, о чем попросил Гихун.  — Старики, — Джиён флегматично крутила рукой в воздухе, между её пальцев дымила кофейным запахом сигарета, — ты как будто их не знаешь. Каким бы ни был дед, у него в программном коде заложено: опекай. Приглядывай. Отдавай чего-нибудь, если можешь. Старая закалка, так они это называют.  — Санву не дед, — возражала Себек и резко махала рукой, разгоняя дым, вкладывая в этот агрессивный жест всё, что думала о привычке Джиён курить за прилавком, — ему сорок три, это мало.  — Всё равно дед, — мотала головой Джиён и затягивалась глубже, наблюдая за Себек неотрывно, будто делала назло, — они тут доходят до кондиции уже после тридцати пяти. На Дэхо своего посмотри.  Себек порывалась рыкнуть «Он не мой», но отказывалась от этой идеи.  Наверное, её все-таки против воли приручили.  На севере дедами в кондиции рождались и умирали – молодость это про сияющие глаза и ветер в голове, а дома о таком знали только понаслышке.  Для Себек возраст человека означал просто степень, в которой он будет впоследствии давить на неё своим авторитетом.  Она не была согласна с Джиён – эти люди вели себя так не потому, что она им фантомно годилась в дочки, младшие сестры или ещё чего в таком духе.  Просто Себек несла в себе этот смрад.  Тоска, бетон, серое небо Пхеньяна, одиночество в толпе и неуемное желание отказывать себе во всем человеческом – наверное, когда чуешь что-то подобное, покуда ты хороший, стандартно хороший человек, выходят наружу именно такие порывы.  Выходит, Ссанмундон полнился хорошими людьми.  Себек с такими было неуютно – несмотря на всю благодарность, которая в её работающем на смазанном механизме сердце сама собой копилась.  Ей было проще с такими людьми, как Джиён.  — Если ты сейчас сигарету не потушишь, я тебе губы оторву и сделаю из них оригами. — Тон Себек делала скучающим, потому что они проигрывали такие диалоги по сто кругов на неделе. Ничего не менялось.  Джиён знала, Себек могла, если бы захотела – и оторвать, и оригами вырезать, и еще кучу всего бóльного и неприятного.  Может, Джиён этого от неё и хотела – потестировать лимиты и посмотреть, насколько север на деле суров.  — Ты устроилась работать в табачку и шипишь на человека, который курит во время работы, — Джиён очень старательно выдыхала ей прямо в лицо и сверкала лисьими глазами из-под чёлки, — сама не видишь противоречий?  Себек молчала с секунду-две, потом крепко клала ей руку на тонкое плечо – отвлекала внимание, пока второй рукой без колебаний вырывала сигарету и тушила о прилавок. Джиён успевала только хлопнуть короткими ресницами.  — Будь у меня выбор, реально думаешь, я бы работала в табачке? — Себек сжимала губы в полоску и доверху больно пинала её под прилавком ногой.   Джиён охала – и хихикала.  Они обе не могли однозначно сказать, что нет. — Пошли покушаем. В «Сабвее» хорошие сэндвичи. Угощаю. — Джиён пинала мыском кеда маленький камешек и поглядывала вверх украдкой, — воскресенье, чего дома киснуть? Спорим, у тебя там даже телека нет.  На ней была та же одежда, что и в будние дни на работе – старое худи и штаны, больше похожие на пижамные. Она, кажется, другого ничего и не носила.  — Какого хрена здесь? Откуда узнала, где я живу? — Себек стояла, облокотившись рукой на покосившийся забор и мрачно оглядывала её сверху вниз. Поймала себя на мысли, что похожа на ворчливого старика, отгоняющего ребятню от своего дома – в этой мысли было что-то неуловимо-хорошее.  Свой дом. Чхолю, она могла зуб дать, даже эта халупа бы понравилась.  Джиён подняла на неё взгляд и выдержала его – секунд пять чего-то долгого, меткого, непредсказуемо-дурного.  — Следила за тобой. Сталкерила. Караулила у дома каждую ночь, — ответила она просто и так же просто засмеялась, когда Себек еще более старчески насупила заросшие, не щипанные ни разу в жизни брови, — мы в одном районе живем. Раз в столетку можно и заметить, на какую улицу ты сворачиваешь. Ну так что, идем?   Себек отсчитала паузу только чтобы дать ей повод усомниться – и кивнула, не глядя на Джиён. Перспектива быть затащенной на обед к Гихуну и обласканной за столом, полным теплой домашней еды в треснутой посуде, улыбалась куда меньше.  Еда в Сабвее была жирной и масляной, контингент редким, а атмосфера тихой за счет отсутствия какой-либо музыки, кроме грохота посуды за прилавком. За это Себек была честно им благодарна.  И так же честно – Джиён за выбор места.  Два огромных сэндвича дымились перед ними на столе нетронутыми уже минут десять – ни одна из них не притрагивалась к обеду.  — Почему не ешь? — вскинула бровь Себек.  Джиён перевела на неё взгляд и облизнулась.  — А ты почему? — спросила, повторив её мимический жест, как мартышка.  — Я первая спросила, не наглей.  Джиён рассмеялась и откинулась на спинку стула, ногой, как показалось Себек, намеренно задела её колено под столом.  — Не хочется. Я не обедаю вообще. Только завтракаю и ужинаю, иногда могу печенье схомячить в перерыве, ну ты знаешь. Сигареты, — Она изобразила пальцами бычок и поднесла их к губам, легонько выдувая воздух, — сбивают аппетит.  — Я же говорю, дерьмо собачье эти твои сигареты, — пробурчала Себек и сгорбилась, будто зеркаля расслабленную позу Джиён, но в обратную сторону, — травят организм, как нечего делать. А ты продолжаешь. Хотя не дура.  Джиён усмехнулась и покачала головой – ничего не ответила. Совсем не приняла на свой счёт.  — Раз ты не обедаешь, для чего позвала меня сюда? — снова вскинула на неё лохматую голову Себек.  — Ради тебя, дурашка. Чтобы ты поела. Ты сама-то чего голодовку держишь? Себек захотелось взять это слово – «дурашка» – скрутить его, как половую тряпку, в жгут, и отхлестать Джиён по заднице от души. Возможно, это бы заставило её чувствовать себя лучше.  Одна мысль об этом уже давала какой-никакой эффект.  — Я не голодна, — отрезала она и отвела взгляд в сторону, — тоже не обедаю. Аппетита днём нет с тех пор, как уехала из дому.  — Тогда на кой ты сюда со мной притащилась? — со смешком спросила Джиён и наклонилась ближе, пирсинг в носу блеснул в свете люминесцентной лампы.  Себек нахмурилась.  От Джиён пахло дымом, горечью, жвачкой и заношенной, многолетней одеждой с барахолки. Какофония, остававшаяся с Себек, даже когда она закрывала двери табачки на ключ и шла вечером домой через дворы.  — Сама же сказала, чего дома киснуть в воскресенье.  К сэндвичам они так и не притронулись. Скормили бездомным собакам на старом стадионе.   — Отсюда вид на округу потрясный, — Джиён скакала по бетонным ступенькам вверх и свистела в такт с ветром, пока Себек грузно тащилась за ней, держа руки в карманах, — вечером даже башню можно увидеть. Красиво офигеть!  — Так чего же ты нашу прогулку не подвинула на вечер? — фыркнула Себек, вздохнула и рывком перемахнула сразу через две ступеньки, падая на пыльное сидение трибуны, даже не думая для начала отряхнуть его, — посмотрели бы на башню. Мне она тоже нравится, но из моего окна хрен что можно увидеть, помойка да соседние стены.  Джиён крутанулась на одной ноге – опасно, Себек на автомате напряглась ее ловить – но не упала. Развернулась и плюхнулась рядом с Себек на трибуну – ожидаемо тоже не отряхивая сидение.  Половина Сеула лежала перед ними, как на ладони, как детская железная дорога – маленькие точки сновали по длинным полоскам, картинка размывалась, стоило выбрать один угол и смотреть на него, пока глаза не начнут болеть.  Сеульская башня днём была похожа на обычный связной столб.  — Я не хотела беспокоить тебя ночью, — отозвалась Джиён слева, Себек не повернула головы, — думала, у тебя есть более интересные дела в такое время.  Губы Себек сами собой скривились, и она издала смешок – странный звук, не похожий на идентичные из уст других людей, которых она знала. Её смешки по стечению обстоятельств слышала в основном только Джиён – потому не удивлялась.  — Какие у меня могут быть дела ночью? Не дури. Ночью я дома.  Джиён склонилась вперед, так, чтобы видеть Себек – ветер обдувал её любопытное узкое лицо.  — Ты спишь? – спросила она.  — Нет, — Себек покачала головой и вытерла нос рукавом ветровки, — в смысле, редко. Мало. Засыпаю в основном под утро.  — А что делаешь вместо сна?  Себек опустила голову, позволяя челке закрыть глаза. Подумала немного и ответила: — Читаю.  — Что читаешь? — Джиён оживилась и двинулась ближе к её сидению.  Себек повторила свой имитирующий смешок звук и, помедлив, пихнула её коленом – нога Джиён упёрлась вплотную в её ногу.  — Так я тебе и сказала.  — Да ладно, эй, — Джиён прыснула и пихнула её в ответ, — чего уже скрывать. Заинтриговала и дала заднюю, подлый приём. Классику? Мураками? А, стой, нет, погоди. Мемуары вашего вождя?  Холодный порыв ударил им обеим в лицо, откуда-то снизу, с дороги раздалась полицейская сирена. Джиён поёжилась, как кот на солнце, а Себек с шумом втянула воздух, позволяя позднему мартовскому ветру уколоть её легкие.  — Дневники отца, — бросила она куда-то в никуда, с трибуны вниз, хотя могла ощутить кожей, не глядя, как Джиён внимательно вперилась в неё глазами, — он писал их в молодости. Там много.. заметок. О жизни, о политике. В быту кое-что тоже полезное бывает. Я успела забрать из дома, когда мы сбегали.  Джиён поёрзала на сидении и повторила то, что сделала Себек несколько мгновений назад – глубокий, свистящий вздох, как будто хотела вобрать в себя весь воздух, который был между ними на высоте тридцатого ряда трибун. Тишина повисла, как туго натянутый провод – тронь пальцем, и больно даст по нервам.  Джиён не боялась – Себек в этом и не сомневалась.  — Кан Себек, — Она склонилась еще ниже, почти легла на свои колени, уперев локти вперед, и посмотрела на Себек сверху вниз, долго, плотно, —  почему ты со мной дружишь?  Себек повела плечом и почувствовала, как у неё заболели глаза – слишком долго следила на одним участком дороги на панораме города. Она повернулась к Джиён и опустила взгляд.  — Кто тебе сказал, что мы дружим? — Я так сказала, — не растерялась Джиён, не моргнув, и продолжила с нажимом, — не передергивай. Так почему?  Ответ возник перед глазами, как бегущая строка – вспыхнул четко и ярко, и так же эффектно с концами погас.  — Потому что ты не жалеешь меня, — произнесла Себек, — поэтому.  И сразу прикусила язык.  Прозвучало само по себе жалко, но ничего поделать было нельзя – сказанного не воротишь, тем более вольности из ее расчетливого рта вылетали исключительно редко.  Вот, кажется, первый раз на ее памяти.  Но, может быть, с Джиён были и другие – Себек не могла выловить в калейдоскопе будней табачки.  Джиён повернулась к ней и расплылась в ленивой улыбке. Когда она улыбалась, её верхняя губа поджималась и совсем пропадала из виду. Тогда она становилась похожа на суслика.  — А зачем тебя жалеть? — пожала плечами Джиён и зажмурилась на вышедшем солнце, — жалеют только слабых людей. Я таких не понимаю. И не могу любить.  Солнце скользнуло и по лицу Себек, вынуждая её поморщиться и упереть взгляд в железный пол трибуны. Она потрясла коленом, отсчитывая стук кроссовка по металлической половице, а потом потянулась в сторону, приподняв руку.  Её длинная, холодная ладонь накрыла маленькое острое колено Джиён и сжала – крепко, в её манере, но чуть помягче обычного, чтобы не оставить на коже следов.  — Я понимаю, Джиён. Правда.  Джиён на это тихо вздохнула, подалась к ней и уткнулась подбородком ей в плечо.  — Ты милая, Себек-ши, — шепнула горячо куда-то в катышки её ветровки.  Себек на это промолчала.  Стылая весна пролетела быстро, и летом того же года они вдвоем уехали на Чеджу. Себек всё равно пока не могла забрать Чхоля, а Джиён настояла, чтобы взять июньскую подработку именно там, у моря – на пляжах и табачек, и чего поприличнее немерено, вакансия для двоих всегда найдется.  Полезное с приятным, как говорится.  Себек ненавидела чувствовать себя виноватой без вины – и здесь ей тоже помогла Джиён.  Убедила, что перед тем, как однажды увезти в этот райский уголок маму и брата на долгосрочное «долго и счастливо», Себек должна была сначала разведать обстановку.   С методами разведки Себек нашла еще один повод тушить неясную вину злостным пассивным курением.  Там, на Чеджу, Себек впервые поцеловала Джиён.  Без раздумий, без предисловий, без подсчётов, насколько это опасно, как это повлияет на её дальнейшую жизнь. Просто перехватила запястье Джиён за пляжным туалетом из сандала, ликвидируя вездесущую сигарету по старой схеме, и впилась ртом в её рот – мокро, странно и грубо.  Она уже целовалась до этого, но никогда не выверяла интенсивность и вложенные эмоции. Её даже мысли такие не посещали.    — Ох, Себек-ши, — отчаянно выдохнула Джиён ей в губы, отрываясь от поцелуя, который сама же на полпути принялась координировать, направляя тепло, глубоко и жарко, — ты можешь прокусить меня, если хочешь. До крови, даже так. Выпусти пар, может, это выход.  Себек силой заставила голову не кружиться и уставилась на тонкие влажные губы.  — Нет, я так не хочу, — хрипло отозвалась она прежде, чем вернуться к тому, на чем остановилась, — хочу нормально.  Себек неоткуда было знать, как это – нормально, и советы ей не помогали, потому что мозг у неё работал не как у всех них, по их меркам – не как у людей.  Но Джиён обращалась с ней до искреннего по-людски, и Себек не могла не хотеть вернуть ей сторицей – не кусать и не кромсать, не искать поводов вылить свою боль в другое место и отыграться за неё, а касаться мягко, аккуратно, так, как ей, Джиён, нравится. Изучать, как ей нравится, долго, планомерно и как будто нет спешки.  Как будто у них вся жизнь тысячу раз впереди.  — Себек-ши, — Джиён звучно ахала, когда сухие губы Себек царапали ей шею и петляли куда-то к завязкам пляжного топа, — не кори себя, о’кей?.. Ты всё.. делаешь правильно. Как надо.. Сейчас с Себек всё было «как надо».  Это всё, чего она когда-либо хотела.