По ту сторону домов.

Иван пробудился в час сердины ночной, когда часы пробили ровно полночь по местному времени. Он пробудился и ощутил, будто его окатили ледяной водой. — Что со мной? — вопросил он сам себя. Пройдя по комнате кругами, подобно луне вокруг земли, и сотворив несколько приседаний, он вновь возлег на ложе, но сон не снисходил к нему. Очи его были утомлены, тело же, от пяток до макушки, ныло, словно у старца. — Когда же сие окончится? — вопросил он себя. Но ночь, как оказалось, принесла ему не лишь бессонницу в дар. Внезапно для себя он начал слышать глас женский, что был сладок, аки рахат-лукум, и прекрасен, аки Долина Альпе-ди-Сьюзи. — Всего полней; но вел бы речь напрасно О виденном вернувшийся назад; Затем что, близясь к чаемому страстно, Наш ум к такой нисходит глубине, Что память вслед за ним идти не властна. Однако то, что о святой стране — пел детский глас девицы. — Что за шутки? — вопросил себя злобно господин Черноворонский. Он приблизился к двери и отворил её. И тут произошло нечто, отчего его нижняя челюсть пала ниц, словно Вавилонская башня. — Что за чертовщина? — очи его расширились, аки у слона, когда он узрел происходящее. Ибо вместо коридора предстал лес летний. В лесу же была девица (ей нет и десяти лет, подумал Иван, увидев её). — Та, что во мне, как я в себе, читала, — Чтоб мне в моем смятении — помочь, Скорей, чем я спросил, уста разъяла Амм… — девица умолкла. Она не внимала нимало Ивану Ивановичу Черноворонскому, но всецело была поглощена чтением вслух стихов Данте. Стихи давались ей одновременно просто и непросто. — И начала: «Ты должен превозмочь Неверный домысл; то, что непонятно, Ты понял бы, его отбросив прочь. — Иван уповал, что девица, коию он видел во сне своём, воспомянет всё, что далее там было речено. — Кто вы? — спросила девица, взирая на него с подозрением. — Не страшись меня, — попросил он её. — Я Иван Иванович Черноворонский, а ты кто, девица? — Я Анна Данииловна Беловолоскинская, дочь Даниила Данииловича, — рекла она. Анна Данииловна Беловолоскинская являла собой зрелище столь дивное, что всякий узревший её невольно переносился во времена златые, когда гений Пушкина озарял Русь. Она словно сошла со страниц истории, облачённая в наряд, коего и днем нынешним не сыскать. Одеяния её напоминали о начале столетия, когда моды отличались скромностью и утончённостью. На ней было платье белое, словно сотканное из света и непорочности. Настолько скромное и вместе с тем изящное, что не могло не вызвать восхищения. Платье её украшали ленты тонкие и кружева, но всегда в тон основной ткани. Сие придавало облику её гармонию особенную и несравненную элегантность. — Даниил Даниилович Беловолоскинский? — изумился Иван Иванович, коему имя сие было доселе неведомо. — Да, я его дочь, — кивнула она. — Ma fille!¹ — воскликнула подоспевшая женщина, вмешавшись в их беседу. — О, благодарю Бога, что ты в порядке! Ну зачем ты убежала? — Прости, маменька, — начала она извиняться пред нею. — Я… — Что я? Не желаю ничего слушать! — её матушка не внимала её оправданиям. — Ты хотя бы разумеешь, что если бы ты погибла или кто-нибудь… Тут неведомая женщина умолкла и обратила взор на незваного гостя. — А вы, соблаговолите ли сообщить, кто таков? — Я Иван Иванович Черноворонский, граф, миледи. — Черноворонский? — переспросила она. — Да, я из рода сего, — ответствовал он ей. — Супруг мой много читал о вашем роде в газетах, и многие из тех, с кем он имел дело в Москве, ведают вашу семью лично, — изрекла она, взирая на него, аки вор на драгоценность. — Простите, какой ныне год? — вопросил он первое, что пришло ему на ум, ибо его не покидало чувство, что здесь что-то не так, ведь одеты они были весьма старомодно. — Что простите, вы вопросили меня? — спросила она его так, словно не расслышала с первого раза, хотя было очевидно, что она почитает его за безумца. — Я хотел бы знать, который час? — убедительно солгал он, хотя ведал, что до уровня актёрского мастерства Михаила Прововича Садовского ему как до луны. — Послеобеденный час, — ответила она. — Вы желаете кушать? — Нет, не желаю, — покачал он главою. — Раиса, Анна! — послышался глас где-то вдали. — Идём, дорогой! — крикнула вслед гласу Раиса. — Мне надобно идти, а вам лучше уйти и не навлекать на себя неприятности. Две сии девицы удалились, и Иван остался один. — Что-то мне здесь не по нраву… но что именно? — сердце у Ивана было не на месте, когда он узрел их и когда они удалились. Гость из Москвы решил последовать за ними, незаметно, аки белый кролик в снегу, дабы приглядеть за ними. Почему? Он и сам не ведал, но что-то не давало ему покоя в этой семье. Семейство Беловолоскинских воссоединилось, и все последовали в дом. «Дом у них по вкусу всем славянофилам придётся», подумал про себя Иван. Усадьба фамилии Беловолоскиных, дивною асимметрией своею восхищающая, являет собой плод искусности зодчих, сей архитектурный ансамбль сотворивших. Палата сия состоит из множества клетей, сенями и переходами меж собой сопряжённых. Шесть теремов различной высоты — от единого до двух этажей — зрение услаждают. Во втором же этаже покои жилые расположены, коих числом семнадцать. Кровли усадьбы — суть подлинное художество, зрителю дне‌сь представляющееся, аки полотна кисти русской, коими Виктор Михайлович Васнецов прославился. Формы шатров, кубов, луковиц и шеломов являют они. Окна слюдяные, флюгеры блистающие и крылечки резные довершают образ. Фасады в стиле старорусском обильно украшены резьбою искусною, окнами различных форм и размеров, столбиками витыми и кокошниками дивными. Наличники резные и тёс, камень имитирующий, — украсы уникальные для времени оного. Прежде зодчими русскими приёмы сии не применялись, что усадьбу Беловолоскиных ещё паче драгоценной и интересной соделывает. Кровля зелёная, чешуйчатая, с шатрами и кубами многочисленными, придаёт палате атмосферу особенную. Затем Ивану Ивановичу Черноворонскому надлежало сразиться с главным недругом на всякой службе — с тоской смертной. Ничего примечательного не происходило, и единственное, что могло привлечь его внимание, были лишь амулеты, кои носили здешние обыватели. — Раскольники, — прошептал он, осознав, что очутился на старообрядческой земле. Как подобающим русским дворянином будучи, Иван Иванович Черноворонский питал к старообрядцам предубеждение и настороженность, кои, в исходе столетия сего, всякий дворянин испытывал, ибо раскол церковный XVII века породил в них беспокойство и у властей, и у дворянства. Государство и церковь зрети в них угрозу единству. Власть предержащая ограничивала староверов, возбраняя им возведение молелен, занятие должностей общественных и признание браков их законными. — А не срам ли тебе здесь стоять? — внезапно позади него раздался голос женский. — Что? — Иван от испуга едва не подскочил. — Не «что», а «кто»! — возмутилась незнакомка. Иван вперил взор в девицу. Красотою своею она могла сравниться с Еленою Спартанской или иной девой, в чьем сердце и разуме пылает весна — пора радостей и первой любви. — Анна Данииловна? — Ах ты, батюшки, да ты разумен, молодец, — молвила она с ним, словно с дитятей, с пренебрежением. — Что за тон? — оскорбился Иван от сих речей. — А что не так с твоим поведением? — вопросила она в ответ. — Пришел сюда, значит, тебе явили милость, хоть ты и гость незваный, а ты подглядываешь за нами! — Осмелюсь просить прощения… — И это не баня женская! — воскликнула Анна, зрелая годами. — Ведаю, — отвечал он, страшась её, аки дитя малое гнева родительского. — Коли так, чего же зыркаешь? — Просто… дивно всё сие, — промолвил он. — Что ж тут дивного? — вопросила она, насторожившись. — Да вот, — он не знал, с чего и начать. — Сперва опочивал я, а ныне стою пред тобою и речи веду. — Мог бы просто выйти да погулять, и дело с концом, — фыркнула она. — Истинно так, — кивнул он. — К слову, какой год ныне на дворе? — Тысяча восемьсот двадцать четвертый от Рождества Христова, — ответствовала женщина. — Какой-какой год? — не верил он ушам своим. Она ж повторила: — Mille octingenti viginti quarto Anno Domini Nostri². — И кто ж у нас царь-батюшка? — Александр Первый. — Неужто? — Воистину, — молвила она. — А ты чего такойнедоверчивый? — Не разумею, как во сне моём застало время, когда жил мой любимый стихотворец, — он взирал на всё теперь с иным взором. — То не сон, грешник, — изрекла она. — То дом мой и могила моя. — Могила твоя? — Да, и станет она твоею, коли не покинешь Енисейской губернии. — А если не уйду я? Что тогда? — Совсем одурел, что ли, или смерти не боишься, раз таковую чепуху несешь? — она начала относиться к нему с презрением. — Смерти всяк страшится, но руки мои впереди очей бегут, зря страх, — отвечал он ей с улыбкой очаровательной. — «Глаза страшатся, а руки делают» — есть такая в народе пословица русская. — The fear of one person strengthens the spirit of the others³, — рекла она ему в ответ. — Пословица сия не дурна, пускай и не русская, но мы здесь не о мудрости народной толкуем, а о смерти и житии! — Анна, что с вами? На теле Анны Данииловны Беловолоскинской являлись раны огненные. Всё тело её стремительно разлагалось и гнило, как у всякого мертвеца. — Беги прочь, — кряхтела она. — Смерть скоро грядет, ибо нет прощения им всем! Всё окрест заполыхало огнём, коего даже лондонцы не видали в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году, а москвичи — в тысяча восемьсот двенадцатом. Молитвы старообрядческие явственно слышались здесь, как язык евреев в черте оседлости, отчего Иван Иванович Черноводский зажал уши, дабы не слышать речи богопротивные, и очи, дабы не видеть кошмара сего. — О, святый Михаил Архангеле, помилуй нас, грешных, требующих твоего заступления, сохрани нас, раба Божиего Ивана, от всех видимых и невидимых врагов, паче же подкрепи от ужаса смертного и от смущения дьявольского и сподоби нас непостыдно предстати Создателю нашему в час страшного и праведного Суда Его. О всесвятый, великий Михаиле Архистратиже! Не презри нас, грешных, молящихся тебе о помощи и заступлении твоем в веце сем и в будущем, но сподоби нас тамо купно с тобою славити Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков. Он молился по всем законам веры истинной, как учили его в Александровском лицее. Хоть редко надеялся, что Бог убережет его всегда, но молился искренне и с попыткой извиниться за грехи все, кои содеял.

***

— С вами всё в порядке? — сего начался его новый день.