По ту сторону домов.

— Что такое? — вопросил Иван Иванович Черновороновский. Глава его покоилась на полу, а бренное тело возлегло на ложе. Очи его, подобно двум арбузам, воззрились на жену, явственно представшую пред ним. То была дама средних лет, с власами чёрными аки смоль и зелёными очами. Облачена она была в платье скромное, рукава коего долу спускались, в фартук белый и головной убор того же цвета. — Я слышала подозрительные звуки из вашей комнаты, сударь, — молвила женщина, прислуживающая в доме. — Все ли у вас в порядке? Взгляд её был таков, будто пред нею безумец, коего надлежало бы изгнать из дому, аки пса паршивого. И не дивно то, ибо вид его являл человека, учинившего множество дел подозрительных в ночь минувшую, когда все должны были предаваться сну. — Да, все в порядке, — отвечал молодой дворянин. — Я попросту упал с кровати, а в остальном я совершенно здоров. Не желал он являть себя взорам в неприглядном свете, особливо при первой встрече. «Береги честь смолоду» — сие было ему ведомо, аки свои пять перстов. — Право же, сударь? — спокойно вопросила она, надеясь на правдивый ответ. — Да, у меня все в порядке, — продолжал он лгать. — В таком случае, вам лучше облечься в одеяние и приготовиться к завтраку, — сказала она ему. — Мой господин не терпит опозданий. — Считайте, я уже там, — заверил он. Иван Иванович Черновороновский привел себя в порядок и направился в кухню. Там уже все ожидали его. — Что же вас задержало, любезный? — вопросил Сергей. — Душа моя испрашивает прощения за грех свой пред вами и пред Богом, — смиренно произнес Иван, подобно верному псу. — Мы прощаем вас, — молвил господин. — Прошу, займите место и разделите с нами трапезу. — С превеликим удовольствием, — изрек он. Он сел, и после соблюдения всех традиций, они приступили к еде. «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, благослови ястие и питие рабам Твоим, яко свят еси, во веки веков», — возглашали молитву христолюбивые пред вкушением трапезы. Первый завтрак был легок аки дуновение ветерка, и более напоминал чаепитие с калачами да бубликами. Оный следовал вскоре после пробуждения ото сна, наполняя дом ароматами чая свежезаваренного и булочек теплых. Второй же завтрак был столь обилен, что приближался к обеду. На столе появлялись яства жаркие, закуски холодные, пироги и снедь молочная. Среди блюд горячих особливо почитались яичницы и омлеты — глазунья классическая, омлеты с ветчиной, грибами и зеленью. Но верхом изыска считалась яичница с почками обжаренными в соусе мадера. Мясные яства также представлены были в изобилии: сосиски, сардельки, котлетки малые, биточки. Нередко подавались остатки дичи вчерашней в виде горячем или почки в соусе. Закуски холодные включали в себя ростбиф холодный, буженину, нарезанную ломтиками тонкими, паштеты, рыбу и икру — черную и красную. Часто сия часть меню состояла из остатков ужина вчерашнего. Подавались также бутерброды с маслом. И если ранее ломоть хлеба с маслом почитался закуской ресторанной, то к исходу века девятнадцатого вошел он в рацион обыденный жителей града. Главным напитком был кофе с молоком горячим, подаваемый в чашках-пиалах больших, куда так удобно было макать выпечку. Альтернативой служил шоколад горячий, густой. Если же на столе был чай, то завсегда крепкий и сдобренный сливками. Атмосфера за столом царила неспешная и умиротворенная. Завтрак мог растянуться на полтора часа, дабы каждый мог насладиться не только снедью, но и общением в кругу семьи своей и гостей дорогих. — Не желаю показаться невежливым, однако меня не покидает вопрос: что послужило причиной вашего запоздания, господин Черновороновский? — Приношу свои извинения, но местное время для меня еще не совсем привычно, и я проснулся позже обычного. — О чем же вы размышляете? — вопросил он гостя тоном учителя, отчитывающего ученика пред всем классом. — Я размышляю о тех зверских убийствах, что потрясли округу, и о том, кто за ними стоит. Простите за дерзость, но есть ли у вас недруги? — Враги? — Да. Те, кто против вас. — Те, кто осмеливался враждовать с нами, давно уже почили в бозе, — отвечал Сергей Беловолоскинский. — Отчего же так? — Ибо глубокое неприятие наше — вещь опасная, и все окрест знают об этом, — произнес он, преисполненный гордостью за свое положение. — Не соблаговолите ли поведать историю своей семьи? — Иван Иванович искусно играл на гордости людей, уверенный, что вскоре услышит все. — Ну что же, любезный мой гость, слушайте внимательно, хотя экзаменовать вас я не намерен, — Сергей пребывал в расположении духа, приятном и ему, и окружающим. — Мы, Беловолоскинские, — род древний, уходящий корнями в глубь веков, еще до того, как Петр Великий начал свои великие преобразования. Предки наши владели этими землями, и власть наша оставила неизгладимый след в истории. Во времена патриарха Никона в семье нашей разгорелся страшный раздор. Реформы его разделили нас на два враждующих лагеря. Понимаете ли вы, о чем я говорю? — Да, я прекрасно понимаю, о чем идет речь. Ведомо всякому, яко в самой средине XVII столетия, в Державе Российской возгорелся превеликий церковный раздор, коий ознаменовал собою поворотный момент в летописях земли нашей. Зачинателем же сих перемен масштабных выступил сам Патриарх Никон, вознамерившийся внести поправки в книги богослужебные московской печати, а также в некие обряды. Цель же реформы той была, несомненно, благородна — унификация практики богослужебной с преданиями греческими нынешними. Сие же должно было способствовать согласованию обрядовой жизни Церкви Русской с обычаями народов восточнославянских — то бишь украинцев и белорусов — и облегчению вхождения оных в состав Государства Российского. Однако же, нововведения Патриарха Никона вызвали бурю негодования в сердцах верующих. Ибо люди сии восприняли реформы оные как посягательство на чистоту православия русского. Перемены же в обрядах казались им святотатством и отступлением от заветов предков. Во времена реформы церковной, коя была проведена Патриархом Никоном, произошли перемены знатные в практике религиозной. И нововведения сии вызвали премножество споров и разногласий среди прихожан. Одним из самых приметных изменений стало то, что двоеперстие, коим издревле православные молились, заменили троеперстием. Нововведение сиe означало перемену в подходе к благословению и молитве. Также перемены произошли и в ритуале поклонов. Поклоны земные, кои были привычны большинству верующих, заменили поясными. Перемена сия могла показаться незначительной, однако же, отражала она стремление к унификации и стандартизации обрядов церковных. Многоголосие, когда во время службы звучало несколько гласов, было заменено единогласием. Перемена сия была направлена на то, дабы пение церковное стало стройнее и согласнее. Крестный ход пасхальный, коий прежде проводился посолонь, то есть по ходу солнца, ныне стал проходить супротиву светила. Перемена в ритуале сем могла означать новый путь и направление в жизни духовной. Литургия семипросфорная была заменена службой на пяти просфорах. Просфора же есть хлеб особый, коий используется в таинствах церковных. Изменение числа просфор могло означать перемену в подходах к проведению литургии. Двукратная аллилуйя была заменена на троекратную. Аллилуйя же есть слово хвалебное, кое многократно повторяется во время службы. Изменение числа повторений могло означать усиление хвалы и прославления. Кроме того, написание имени Христова «Исус» было заменено на «Иисус». Сие могло показаться мелочью, однако же, подобные перемены в написании имён священных подчёркивали стремление к соответствию канонам и традициям определённым. Также в рамках реформы уничтожались иконы, кои не соответствовали новым канонам. Сие вызывало особливо сильные чувства и споры среди верующих, ибо иконы были не токмо символом религиозным, но и культурным. Во времена оные, когда вера и религия были частью неотъемлемой жизни всякого человека, в Церкви Русской православной разгорелся раскол ужасный. Причины же сего события трагического были многогранны и глубоки, аки трещины в иконе старинной, кои с годами становятся всё шире и заметнее. Кризис социальный был одной из причин главных раскола. Власть, коя стремилась ограничить права Церкви, ощущалась многими как посягательство на устои святые. Ибо Церковь обладала привилегиями значительными и влиянием на политику и идеологию, и роль её в жизни людей была велика. Ограничения, налагаемые державой, воспринимались как угроза для веры и вызывали недовольство среди духовенства и верующих. Они чувствовали, что традиции их и убеждения находятся под угрозой. Кризис церковный также сыграл роль свою. Уровень низкий профессионализма среди части духовенства, распущенность их и разложение моральное создавали почву для конфликтов и разногласий. Различия в обрядах и толковании писания священных приводили к спорам и прениям внутри Церкви. Верующие видели, что в рядах священнослужителей нет единства, и сие вызывало у них беспокойство и недоверие. Но, пожалуй, самым глубоким и болезненным был кризис духовный. Общество менялось, люди по-новому понимали роль свою и положение в социуме. Они ожидали, что и Церковь будет соответствовать требованиям времени, будет более открытой и понятной для них. Однако же, реформы, предложенные Патриархом Никоном, многим казались отступничеством от ценностей истинных православия. Люди чувствовали, что Церковь отходит от традиций вековых и теряет сущность духовную. И, конечно же, нельзя забывать об интересах внешнеполитических. Московский царь мечтал стать наследником императоров византийских не токмо в делах веры, но и во владениях территориальных. Для сего необходимо было привести обряды в единство с образцами греческими, принятыми на землях православных, кои правитель стремился присоединить к России или взять под контроль её. Сие стало ещё одной причиной для разногласий и конфликтов внутри Церкви и среди верующих. Наиболее громким выражением несогласия с нововведениями Никона явилось возмущение Соловецкой обители, продолжавшееся с лета 1668 по зиму 1676 годов. Приверженцев старой веры предавали заточению и огню. Возникли старообрядческие общины, кои впоследствии разделились на многия толки. Реформа Никона учинила раскол в Русской Церкви на никониан (последователей преобразований) и старообрядцев (противников оных). Усугубление идейных и социальных противоречий XVII столетия нарушило единство и целостность Церкви, подвергло сомнению священный авторитет власти, усилило подчиненность Церкви государству. Старообрядческое движение стало одной из форм социального протеста во второй половине XVII — первой половине XVIII веков. Люди, не приемлющие реформы, отстаивали свои убеждения и традиции, невзирая на тяготы и гонения. Их борьба стала символом сопротивления переменам, кои представлялись им угрозой вере и духовности. — Отлично, — произнес он и продолжил. — Иные из нас восприняли нововведения с воодушевлением, другие же остались привержены стародавним традициям. Так, одни из Беловолоскиных поддержали преобразования и приняли новые установления, в то время как другие отвергли оные. Сие привело к тому, что мы, некогда единое семейство, стали друг другу словно чужие. Мы перестали разуметь и принимать выбор ближнего своего. Та часть нашей фамилии, что воспротивилась реформам и осталась верна старым обычаям, стала известна как старообрядцы. Они верили в истинность своего христианства и отметали нововведения. Но путь их оказался тернист и полон испытаний. С течением лет раздор лишь усиливался. Наше некогда сплочённое семейство оказалось по разные стороны баррикад. Те, кто ратовал за реформы, и те, кто отвергал оные, всё более отдалялись друг от друга. Часть семьи, исповедовавшая «ложное христианство», как их тогда нарекали, постепенно погружалась во мрак. Пьянство, разврат и прочие грехи ужасные, словно тень кромешная, окутывали их жизнь. Их путь обернулся путём разрушения и падения. Мы, потомки, с горечью вспоминаем те времена, когда наша фамилия была разделена. Мы сожалеем о том, что не смогли сохранить единство и понимание. Но мы также гордимся теми, кто избрал стезю реформ и стремился к прогрессу, и помним о трагической участи тех, кто оставался верен преданиям. — Вот какая трагедия постигла и вас, и весь русский народ. — Да, от этого нам еще долго не оправиться, — согласился хозяин дома. — Почему же вас это так интересует? — спросила Елена Беловолоскинская. — Да так, просто стало любопытно, быть может, у вас есть какие-нибудь недруги, — отвечал он, поглощая пищу. — Здесь нет ни Капулетти, ни Монтекки, — изрек он. — Мы здесь, если угодно, своего рода сибирские Романовы. Недоброжелатели могут питать к нам неприязнь, сколь угодно, но вступать в открытый конфликт с нами чревато последствиями, подобными участи Емельяна Пугачева. — Ясно, — произнес он. — А кто из крестьян последний пострадал от рук этих негодяев? — Пострадали Татьяна и сын её, Иван, — отвечал он. — Дочь же её осталась единственной выжившей. — Не могли бы вы рассказать что-нибудь о ваших крестьянах? — вопросил он. — О крестьянах своих я знаю все, но лучше вам узнать о них самостоятельно, — молвил он. — Они люди, познавшие жизнь во всех её проявлениях, лучше, нежели мы, обитающие в доме, среди роскоши и французского фарфора. — А восставали ли они когда-нибудь против вас? — с любопытством вопросил Иван Иванович Черновороновский. — Восставали ли? Конечно, бывало! Но все обиды остались в прошлом, по крайней мере, я так думаю. И, на мой взгляд, если это и восстание, то весьма странное, ибо мы живы, а крестьяне, напротив, убиты, и обстоятельства сии весьма загадочны. — А случались ли убийства в вашей семье? — продолжал он допытываться, узнавая все больше и больше нового. Вся семья побледнела. Тема сия была для них столь же неприятной, как улитка, и столь же болезненной, как скарлатина. — Да, — призналась Елена, с трудом преодолевая ком в горле, мешавший ей говорить. — Григорий, так звали моего старшего брата. — Елена! — возопила Мария, преисполненная негодования. — Что такое? — вопросила та в недоумении. — Он изволил спросить, и я… — А испросила ли ты дозволения? — вопросил отец, взирая на неё строго. — Но… — Молчать! — грянул отец, ударив дланью о стол, отчего всё окрест встрепенулось. — Ступай в свои покои, ты наказана! Елена Беловолоскинская, снедаемая обидой, в гневе удалилась от лица отчего. Родители же смотрели ей вслед с возмущением. — Простите мою дочь, сударь, — произнес господин Беловолоскинский. — Ибо сия тема для нас всех болезненна зело. — Я разумею, — отвечал тот, стремясь поскорее завершить трапезу. — Благодарю за завтрак и откланиваюсь, дабы приступить к службе. — Честь имею, Черноворонский, — произнес он, радуясь, что Иван оставил столовую, ибо более не мог сносить его взора, последовавшего за криком на дочь. По завершении завтрака все разошлись, дабы исполнить свой долг пред домом своим, Отечеством и Богом. «Терпение и труд все перетрут» — сия русская пословица могла бы в полной мере охарактеризовать начало сего дня. — Что ж, вопрошу дщерь Татьяны, — изрёк Иван Иванович Черноворонский пред самым въездом в крестьянскую деревню.