Нежелательный союз

      Утро ворвалось в комнату настырным золотым лучом, пробившимся сквозь щель между шторами. Он лег прямо на лицо Майкрофта, заставив его нехотя открыть глаза. Первым ощущением стала боль — глухая, разлитая по всему телу, странная ломота в мышцах, о которых он обычно даже не вспоминал, и… более локализованная, смутно пульсирующая болезненность там.       Память вернулась к нему не потоком, а одним сокрушительным ударом. Жар кожи. Глухой стук собственного сердца о ребра. Голос Ричарда. Боль и ослепительная вспышка удовольствия. Полная, тотальная потеря контроля.       Стыд, отступивший ночью, накатил с новой, удвоенной силой. Он лежал на боку, отвернувшись от Ричарда, и чувствовал, как горит его лицо. Он, Майкрофт Холмс, британское правительство, человек, чье слово могло сдвигать армии, позволил… нет, не позволил. Участвовал. Более того, он…       «Доброе утро, — прозвучал сзади спокойный, слегка хриплый от сна голос. — Как самочувствие?»       Майкрофт не обернулся. «Приемлемо», — буркнул он в подушку.       Ричард, похоже, его настроение уловил. Он не стал настаивать. Майкрофт услышал, как тот встает с кровати, и почувствовал, как легкий матрас пружинит. Через мгновение до него донесся звук льющейся воды в соседней ванной.       «Иди сюда, — позвал Ричард. — Тебе нужно помыться».       Майкрофт сжался. Мысль о том, чтобы идти куда-то, двигаться, была непривлекательна. Мысль о том, чтобы сделать это под пристальным взглядом Ричарда — унизительна.       «Майкрофт, — голос Ричарда прозвучал мягче, но в нем появились стальные нотки. — Это не предложение. Если не очиститься, будет воспаление. Встань и иди сюда».       Это был тон, каким он отдавал приказы в морге. Тон профессионала, знающего свое дело. И это, как ни парадоксально, сработало. Это вырвало ситуацию из контекста стыдливой интимности и перевело в практическую плоскость. Майкрофт с тихим стоном отвалился с кровати и, не глядя на Ричарда, проследовал в ванную.       Пар уже запотел зеркало. Ричард стоял под душем, его волосы были мокрыми, вода стекала по его плечам и спине. Он отодвинулся, давая Майкрофту место.       «Заходи».       Майкрофт шагнул под горячие струи, закрыв глаза. Вода была обжигающе приятной на уставших мышцах. Он стоял, повернувшись лицом к стене, чувствуя, как Ричард берет с полочки гель для душа.       И тогда он почувствовал прикосновение. Не к спине или плечам. Рука Ричарда осторожно легла на его ягодицу.       Майкрофт напрягся, как струна.       «Ричард…»       «Тише, — тот сказал спокойно. — Это необходимо. Расслабься».       Расслабиться было невозможно. Все его существо кричало протестом против этой чудовищной уязвимости. Он чувствовал, как пальцы Ричарда, скользкие от геля, осторожно, но настойчиво раздвигают его. Воздух, пар, вода — все смешалось в одно влажное, горячее месиво. Он вцепился пальцами в кафельную стену, стараясь дышать глубже.       И затем он почувствовал новое, совершенно незнакомое ощущение. Струя теплой воды, направленная Ричардом, вошла внутрь него.       Майкрофт ахнул, его тело дернулось. Это было странно, неестественно, унизительно до мозга костей. Он чувствовал, как его наполняет вода, как она проникает в самые сокровенные, скрытые места. Жидкость внутри него. Он стоял, застыв, пытаясь осознать это ощущение, пока волны стыда и смущения накатывали на него с новой силой.       «Держись, — услышал он голос Ричарда прямо у уха. Его свободная рука легла на бедро Майкрофта, крепко держа его. — Почти все. Нужно промыть».       Пальцы Ричарда снова коснулись его, уже внутри, помогая воде, осторожно очищая. Майкрофт зажмурился, прикусив губу. Он держался за мокрые плечи Ричарда, чувствуя, как его колени подкашиваются. Это была нужная, гигиеническая процедура, но на ощупь она была поразительно интимной, даже более интимной, чем все, что они делали ночью. Ночью была страсть, жар, забытье. Сейчас же, в холодном свете утра, под ярким светом лампы, это было безжалостно физиологично и оттого еще более стыдно.       Наконец, Ричард убрал руку и выключил воду. В внезапно наступившей тишине было слышно только их тяжелое дыхание. Майкрофт стоял, дрожа, вода стекала с него на пол, он не решался пошевелиться, чувствуя, как влага медленно вытекает из него обратно.       Ричард протянул ему большое, мягкое банное полотенце.       «Вот. Все чисто».       Майкрофт молча взял полотенце. Он не смотрел на Ричарда. Его щеки горели.       «Спасибо», — прошептал он, и голос его сломался. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту благодарность, вырвавшуюся помимо воли.       Ричард, уже вытертый, стоял и смотрел на него. В его взгляде не было насмешки, лишь понимание и та самая нежная, почти невыносимая нежность, что появляется после бури.       «Ничего страшного, — тихо сказал он. — В первый раз всегда… странно».       Майкрофт наконец поднял на него глаза. И в этом взгляде, в этой разделенной уязвимости, стыд начал понемногу отступать, уступая место чему-то другому. Чему-то новому и очень, очень хрупкому. Они пережили ночь страсти. И теперь пережили это — унизительное и необходимое утро после. И, возможно, это второе было важнее первого.