Дурак влюбился

За годы собственной пусть не слишком продолжительной, но в определённом смысле насыщенной на разного рода злоключения жизни Влад уяснил для себя только одно — ничего нет для лучше, чем тотальное одиночество. Да, конечно, он безропотно тяготел к тому, чтобы блистать на экране, завораживая и привлекая внимание многочисленных фанатов, но знал: любовь их столь же эфемерна, сколь белая шапочка майских одуванчиков. Неверно подуешь — та ускользнёт сквозь пальцы, не успеешь опомниться. Популярность исчезнет, а сам он в лучшем случае оставит на память пару придурочных шуток да широкую, по-дьвольски пугающую улыбку. Пару раз обжёгшись, тот же подход парень начал применять и к личной жизни, больше не имея ни близких друзей, ни даже потенциально возможной любви. И всё же, запершись в пустой, населенной в преимущественной доле лишь потусторонними сущностями квартире, в последнее время тот не находил покоя. Терзаемый глупыми мыслями, настойчиво внушаемыми так называемыми «коллегами» и ведясь на десятки тысяч комментариев, к глубокому несчастью, не награждённых разумом людей, чернокнижник ощутимо сдавал, всё больше и больше вскипая от свалившейся на плечи несправедливости, разделить которую можно было лишь с собственным вечным, незримо присутствующим рядом паранормальным собутыльником. Помощь Толика в масштабе всей жизни Влада была неоценима, впрочем, что уж говорить, если эта самая жизнь могла прерваться задолго до знакомства широкого зрителя с личностью Череватого и не прервалась сугубо благодаря этому слегка чванливому бесу, раз за разом вытягивающему парня из абсолютно разных — не в прямом смысле — задниц. Однако, сейчас, когда в перспективе всей его судьбы ситуация была абсолютно не удручающей, отчего-то даже он не мог привести в чувства, являясь лишь постоянным слушателем матершинных причитаний и созерцателем недовольного, усталого лица. Зреющее с каждым новым выпуском — да, его ведь к месту и нет упоминали не только во время собственных испытаний, будто бы намеренно пытаясь унизить в любых обсуждениях готического зала — желание доказать всем и, прежде всего, себе выбранный небезосновательно статус поистине лучшего экстрасенса если не всей страны, то уж точно из скудно представленных в проекте, не оставляло его, день за днём всё больше подначивая, роясь жужжащими пчёлами-скептиками под кожей, бесконечными уколами острых критических жал подталкивающими сделать что-то, чего никто ещё не делал. Что-то, ради чего можно было пожертвовать тем, чем в принципе он едва ли дорожил. Эти мысли закольцованной вереницей вьются в голове, когда в запале идущей информации на ничего не предвещающем испытании в загнивающей — как, впрочем, и трухлявый сарайчик, в котором данные события и происходят, — под гнётом прошлого деревне Влад медленно, точно воск, капающий с зажженных свеч, теряет себя, ускользая на грань, слушая и транслируя то, что доносят ему верные бесы. — Сам помер, — рывком подхватив лежащую в сухой копне сена верёвку, он без колебаний создаёт из той петлю, тут же перетягивая себе горло, подобно картинке, рисуемой в голове потусторонними инсайдерами. — Шёл из дома, как показал. Подвязал и повесился. Не думал. Каждый вдох постепенно становится мучительно тяжёл, но каждый же стоит того, чтобы продолжить. Находясь всё ближе к иному миру, Череватый ощущает с безумной, затмевающей разум ясностью всё то, что ранее на этом же месте чувствовал повесившийся страдалец; с учётом собственного прошлого ему не так уж сложно покойника понять. — Говорят… сам, скажи. Говорят и говорят! — шипит Владислав, желая выудить из пособников нечто большее, нежели простая картина смерти, но те лишь раз за разом повторяют одно и то же, не думая помогать с мелочами; тогда, уже не отдавая себе контроль в том, что делает, он затягивает удавку сильнее, имея теперь возможность лишь едва слышно хрипеть. — Не вли-яли… Никто. Своё же-желание… В ранее пустом, заложенном несвежим сеном сарае, толпа внимает, игнорируя нарастающий дым, вскоре практически всем окружающим мешающий дышать, а затем и смотреть, забираясь в лёгкие и щипля до слёз глаза. Не выдержав, один за другим те заволоченную тяжелым маревом, предвещающим скорое разгорание, с сомнением способную называться помещением хибару покидают, не видя причин, чтобы и далее подвергать собственную жизнь риску. — Оставил з-записку… — Череватый не останавливается, твердит и твердит, прерываясь, сквозь гулкий кашель донося всё новые подробности, больше не видя перед собой ничего, кроме густого чёрного смога, полутонами рисующего детали последнего дня усопшего. — Си-дел… за столом… К-кухня… пишет… Бросил… Мысли путаются. О связной речи больше и думать не стоило. Чудо, что сейчас тот вовсе мог хоть что-то прохрипеть, несмотря на сочащиеся из глаз слёзы и начисто помутневший взгляд. Ещё совсем немного, ему нужно только понять, куда придурок выбросил записку, а затем предъявить ту родственникам в неопровержимое доказательство своих слов, чтобы никто и усомниться не смог в том, что ему удалось узнать. Лишь чуть-чуть потерпеть дикое жжение, то ли от дыма, то ли от воска догорающих прямо в руках свеч, в награду получив долгожданный триумф над всеми, кто позволял себе насмехаться над его способностями. — П-пере-передумал… Ушёл… — где-то далеко он вдруг слышит голос совершенно иной, не те, что бесконечно бубнят неразборчиво в уши, а точно бы какой-то трепетный и взволнованный, кричащий что-то, что распознать он едва ли может; с ним же приходят странные, пробивающиеся сквозь будто камнем покрывшую тело оболочку прикосновения, сбивающие, вырывающие из видений, которые едва начали складываться в что-то понятное. — К… комната… За… к-кро… Эта мелкая, зудящая рядом вошь ужасно злит, походя до мельчайших подробностей на назойливого комара, вьющегося в жаркую летную ночь над тобой, не кусающего, а раздражающего одним присутствием, не смеющего и помыслить о том, чтобы оставить в покое того, кто внимания к своей персоне определённо не просил. — От-отъебись… — шипит, резко дёргая руку, Череватый, тут же ощутимо пошатываясь, уже практически не в силах стоять на ногах; он чувствует, как резким движением его практически отрывают от земли и насильно утаскивают на непривычно режущее глаза солнце. Не особо церемонясь, грузное тело сбрасывают на сырую почву. Жадно вдыхая воздух, Влад слышит совсем рядом тяжелый, надрывный кашель, сперва даже путая его с собственным, но, сохранив остатки разума, явно понимает — источник не он. Рассудок плывёт нещадно, больше не позволяя хоть как-то реагировать на взбудораженную толпу, мириадами голосов теперь взрывающую раскалывающуюся на куски голову. Предприняв последнюю робкую, почти инстинктивную попытку приоткрыть глаза парень натыкается на расплывчатый, но совсем-совсем близкий силуэт, узнать который даже в текущем состоянии, находясь на грани потери сознания, не составляет никакого труда. Более того, кажется, он узнал его давным-давно, не имея в голове иной кандидатуры, способной и пожелавшей бы спасти такого идиота от верной и глупой смерти. Быть может… Всё же рядом всегда кто-то был?