Дурак влюбился

Влад был поистине худшим человеком, в которого можно было влюбиться. Неподходящий, несуразный, агрессивный… Список его сомнительных достоинств легко продолжать до бесконечности долго, не рискуя упереться в потолок возможностей, лишь глубже утопая в бездне чужих пороков. Нелюдимый, иной, служащий объектом насмехательств и в то же время дикого, почти животного страха перед способностями к чернокнижеству, явно подкрепляемыми примерами, весьма доступно демонстрирующими размытые самим экстрасенсом грани допустимого. И всё же волею судьбы или безжалостного, в какой-то невообразимой мере жестокого Божьего – очевидно не посланца всеобщей благодати, а больше какого-то подлинно адового отродья - промысла в червоточине его недостатков проросло до ужаса трепетное, терзающее душу былого скептика чувство. Илью он поразил, вероятно, с дебютного для обоих знакомства. И, пусть говорят, что влюбиться с первого взгляда невозможно, ведущий едва ли смог бы согласиться. Конечно, в старом ангаре он и не думал в слезах падать к ногам наглеца, дурея от чужой привлекательности, но в незначительном обмене словами, в наблюдении за работой, движениями и эмоциями, захлёстывающими чернокнижника всё сильнее с каждым разом, скептик по капле терял собственную спесь и желание урезонить юного экстрасенса, постепенно подсознательно меняя отвращение на восхищение, взращивая то в себе, а затем и – абсолютно не осознанно - в окружающих, то и дело пытаясь предвзятых участников убедить довериться методам Влада, прислушаться и дать ему шанс, при камерах всё же стараясь хоть как-то сохранять скептицизм. Одной улыбкой и ласковым, нескрываемого радостным от долгожданной встречи голосом тот заражал сомневающихся расположенностью, вынуждая проникнуться к ранее вызывавшему тревогу чернокнижнику. Любит ли он взаправду, а не поражается, точно произведением искусства или талантливо исполненным фокусом, мужчина понял почти сразу. Не желая признавать собственную привязанность, тот раз за разом пытался игнорировать всё более очевидные сигналы симпатии, семафором маячащие на горизонте, а после и прямо перед глазами, так близко, что свет их не давал видеть ничего иного, а звук превратил и без того почти лишенные сна ночи в полные глубоких, невыносимых терзаний по тому, чего никогда у него не будет. С первого дня разум крепко связал Череватого с мыслями о чём-то удивительном, о недостижимой, удалённой звезде, светящей всем, но оттого же несправедливо холодной, к которой среди миллиардов других отчего-то прониклось неупокоенное сердце. Он бы очень хотел сказать, что что-то предчувствовал в этот день, что собственная любовь зародила сомнения в безопасности происходящего в треклятом сарае, но знаков не было; более того, Илья, будучи, вероятно, самым ужасным влюбленным в мире, только слушал – чуть ли не с открытым ртом – и ловил каждое слово, упиваясь восхищением, заставляя прерывать чужую речь вопросами почти физически, натыкаясь на раздражение и незаметно от нервов сжимая в кулак пальцы, инстинктивно пытаясь смириться с пренебрежением к себе. Лишь чужая шея в петле задевает непозволительно сильно, вынуждая тревожно сглотнуть. В безрадостных думах происходящее Ларионов заметил запоздало. Когда первые люди потянулись на свежий воздух, он и сам почувствовал лёгкое недомогание от концентрации дыма, извергаемого свечой, ухудшаемого скоплением вокруг экстрасенса слишком большого для крохотной хозяйственной постройки количества зевак. Пару раз скептик попытался Влада одёрнуть, практически заставить прекратить, но тот лишь отмахнулся, будто и не заметил лёгкого прикосновения к плечу и обеспокоенного взгляда карих, не изменяющих объект наблюдения ни на секунду глаз. - Влад, хватит! - собственный рвущийся из груди, вмешивающийся в слова кашель становится последней каплей, резким движением Илья дёргает парня на себя, но тот, точно в землю вкопанный, остаётся стоять на месте. Гулкий страх прошибает насквозь от одного осознания того, что Влад больше не с ним. Тело, будучи совсем рядом, точно бы потеряло всякую связь с реальностью, и, что более ужасно, сопротивлялось постороннему влиянию всецело, начисто игнорируя любые поползновения пусть не совсем атлетичного, но на физическую силу не жалующегося Ильи. В рокоте разнородных голосов и застилающем, искажающем звуки дыме он не сразу догадывается, что толпа, ранее внимательно следящая за происходящим, поспешно ретировалась, опасаясь за свою жизнь, с безопасного расстояния наблюдая за развернувшейся внутри картиной. Сквозь прерываемое кашлем бормотание Ларионов едва различает спутанную речь, оказываясь не в силах трезво мыслить, застревая мысленно в чужих словах без возможности хоть как-то на ситуацию повлиять. Слёзы застилают глаза. Вскоре даже смотреть на Влада становится возможно лишь через борьбу с неизменно закрывающимися веками. И всё же Илья не уходит. Стоит, безуспешно тормоша впавшего во внетелесное состояние экстрасенса. Он выглядит почти отчаянно, но в этом самом отчаянии ему абсолютно плевать на то, как он выглядит. Парадоксально. - Влад! – почти кричит сорванным голосом мужчина, в очередной раз предпринимая безуспешную попытку обратить на себя внимание; с трудом обойдя парня, тот встаёт лицом к лицу, позволяя дыму с удвоенной силой бить в лёгкие. – Я прошу тебя. Ты же меня слышишь?! Приди в себя! Со стороны наверняка смотрясь поистине жалким, тот буравил взглядом пустые, стеклянные глаза, невидяще взирающие в пламя свечи. В состоянии сознания явно помутненном Илья бормочет что-то бессвязно, то прося уйти или, на худой конец, просто очнуться, то скатываясь в откровенные мольбы, бесцельные, служащие лишь для того, чтобы достучаться, найти его в пелене застилающего разум дыма. - По-пожалуйста… Влад… - схватив двумя руками его лицо, Ларионов намеренно поворачивает то к себе, с жалостливой яростью глядя на неосмысленную., точно у деревянного болванчика, физиономию; руку тот опрометчиво проносит совсем близко к пламени свечи, напрочь игнорируя возможность распространения огня на одежду. – Ты же… слышишь… Влад. Вернись… Илья более не знает, слёзы от едкого дыма или от собственных, более не подконтрольных эмоций безостановочно прорываются наружу, но в одном уверен всецело – во что бы то ни стало, он вытащит Череватого наружу. - Ты меня… не оставишь, слышишь? – с понятной только ему болью говорит Илья; выпустив лицо из своих рук, мужчина резким движением дёргает Влада на себя, вызывая долгожданную ответную, пусть и не благостную реакцию. – В каком бы… блядском астрале ты ни был, ты идёшь со мной! Воспользовавшись подвернувшимся моментом чужой слабости, Илья изо всех оставшихся сил хватает худощавое тело, практически отрывая от земли, и утаскивает наружу, спотыкаясь и чуть ни падая, стремительно идёт к выходу, из которого, сквозь густой дым, едва пробивается дневной солнечный свет. Снаружи их встречает атмосфера благостная до одурения, все – что съёмочная группа, отхватившая очередные скандальные кадры, что наблюдатели, получившие для собственной обыденной жизни новый захватывающий опыт – лишь шепчущими созерцателями предстали в помутневшем от паров взгляде Ларионова. Уроды. Обессилев окончательно, он, не имея возможности удерживать чужое тело, роняет парня на землю, тут же в изнеможении опускаясь рядом, сотрясаясь в нескончаемом, разрывающим лёгкие кашле. С диким трудом Илья приподнимается, подбираясь ближе к Владу, чтобы убедиться, что тот действительно с ним, что не сгинул по собственной глупости в Богом забытом сарае, брошенный и освистанный всеми. И лишь в момент, когда чужие веки робко дёргаются в попытке приоткрыться, а вроде бы принадлежащая ему рука инстинктивно – не задумываясь о том, как жалко это выглядит со стороны, - нащупывает на шее пульс, Илья позволяет себе выдохнуть спокойно, пока подбежавшие врачи не оттаскивают от него отключившегося чернокнижника. Кажется, тот успевает в полубреду поссориться с ними, отталкивая и не давая забрать у него Влада, но это сознание предпочитает забыть.