Дурак влюбился

Чувствовать себя паршиво, видимо, входило сегодня в планы Влада при любом раскладе: ментальное угнетение сменилось существенной слабостью во всём организме, угнетённом воздействием дыма и собственными глупейшими действиями, очевидно приведшими к текущим, далеко не благоприятным последствиям. Едва разлепив прожжённые смрадом глаза, тот вновь раздражённо сощурил их, чураясь яркого, почти ослепляющего солнца, отражающегося от – пусть и не слишком чистого – больничного окружения. Голова раскалывалась, буквально расщеплялась на тысячи кусочков, а фантомное желание откашляться не столько мешало, сколько добивало состояние до отметки «хочется проспать ближайшую вечность». С горьким смешком от собственной идиотичности Череватый всё же медленно открывает глаза, не позволяя и далее обманываться ощущением, что находится в каком-то местном госпитале. Нет, на более-менее трезвую голову ему удаётся осознать, что пространство вокруг – не более, чем неизвестно кем названная «каретой» машина скорой помощи, привычно дежурящая на локации проведения испытаний. Как он в ней оказался, тот, естественно, не помнил, но одна мысль о том, что его выходка не вынудила постыдно отлёживаться в больнице, срывая съёмки и не давая закончить начатое, уже немного успокаивала. Сил, впрочем, от этого не прибавлялось. Вспомнишь солнце… Хотя тут больше про говно подходит. - Чё смотришь? – сквозь першение цедит Влад источнику значительной части его сил, поспешившему, вырвавшись из собственной потусторонней клоаки, скрасить его одиночество, показательно материализовавшись в кабине и разместившись на койке так, будто бы действительно мог на ту присесть. – Мог бы и помочь. - Хватало помощников, - в привычной шипяще-пренебрежительной манере парирует бес, в конце почти по-человечески усмехаясь. - А если б я там откинулся?! - вопрошающе смотрит на него Череватый, потирая левой рукой шею; правая же была, видимо, медиками заботливо перевязана. - Не пизди, - с интонацией, перенятой от своего чернокнижника, тут же отвечает Толик, злобно скалясь и точно бы раздражаясь чужой глупости. – Вон. Бежит уже твой дражайший, все глазки проглядел, пока ты окочуриться пытался. Непонимающим взглядом Влад одаривает собеседника, поворачивая голову в направлении, куда ему не слишком заботливо предложили посмотреть: быстрым шагом к скорой приближается мужчина, и раньше то и дело мелькающий перед глазами, иногда, вероятно, непреднамеренно обращая на себя внимание, заставляя невольно задумывать о нём, поражаясь той причудливой искренности и поистине большому, пламенному сердцу, за беззаботностью и иллюзией счастья, скрывающему переживания и тяготы, присущие, к сожалению, любой жизни. Даже кого-то столь светлого как Илья Ларионов. Не желая ненароком встретиться с вышеупомянутым взглядом, Влад отводит тот, возвращая на место, где ранее воплотился его бес, теперь поспешивший исчезнуть, оставляя тем самым парня в полной и беспросветной панике от предстоящей встречи. - Ты как? – с порога заявляет с лицом безумно обеспокоенным Илья, тут же с ранее не присущей ему бесцеремонностью присаживаясь неловко на кушетку, на которой поспешно приосанился Влад, освободив для уже неэфемерного посетителя место. - Как видишь… - всё ещё спутанное сознание не в силах оказывается одновременно открещиваться от физического недомогания, не тушеваться под взглядом мужчины и принимать из его рук любезно протянутую, столь необходимую бутылку с прохладной водой, из которой тот сразу же делает пару крупных глотков. – Теперь вообще отлично. - Кстати, - совсем не кстати, но заполнить неловкую паузу чем-то нужно было. – Они нашли записку, о которой ты говорил. Нам текст не показали, но сами явно от твоих способностей в восторге. - Записку? – честно говоря, придя в себя, Влад уже и не особо помнил видения, из-за которых вообще-то подверг собственную жизнь опасности. – А, да. Не зря чуть не помер… На последнем слове чернокнижник, привычно острый на язык, осекается, улавливая моментально окрасившийся болезненной горечью взгляд карих, поникших глаз. Уголки чужих губ на мгновение нервно дёргаются в дежурной улыбке, в которой не прочитать подавленное беспокойство просто невозможно. Даже не будь у Влада способностей, чтобы не заметить то, как тягостна для Ильи мысль о возможной - пусть и уже миновавшей – смерти Череватого, нужно быть откровенным дураком, которым, вопреки чудаческому образу и всеобщему мнению, чернокнижник всё же не являлся. - Серьёзно сейчас? – чуть тише, чем следовало, будто бы одно произнесение вслух этого казалось ему мучительным, осаждает Ларионов, от нахлынувшей тревоги принявшийся судорожно прикусывать губу; лицо его пуще прежнего мрачнеет, тембр из спокойного становится практически обречённым. – Я так за тебя переживал, а ты выдаёшь это… - Да я понял, - быстрее, чем успевает подумать, выдаёт Влад, не желая более быть свидетелем того, как привычно солнечный, улыбчивый даже в тяжелые моменты облик погружается в несвойственную ему досаду, причина которой может только ублюдочно смотреть за стенаниями. Или не только? Или всё же в собственной фразе разум инстинктивно заложил не исключительно защитный механизм, созданный чтобы поскорее избавиться от раздражающей атмосферы неловкости, но и кое-что ещё? Осознание. Пришедшее давно, но именно сейчас всплывшее как никогда близко к поверхности, дополняя зарытые глубоко эмоции и вторя словам досаждающего беса. В порыве водопадом обрушившихся на неподготовленную душу чувств, пробудившихся при виде почти любовной участливости, Влад не может сопротивляться нужде искренней и томящейся где-то в недрах подсознания, когда пальцы норовили урвать случайное прикосновение, а глаза адресованный только ему взгляд, когда с замиранием сердца тот ждал в аэропорту встречи с одним единственным, самым лучшим ведущим, его неблагодарная работа с которым становилась вполне терпимой, иногда – упаси Господь – даже желанной. Резким движением подавшись вперёд, благо скромное расстояние меж ними это позволяло, он напористо касается чужих губ своими, от страха закрывая глаза и практически не двигаясь, боясь, что воспринятая неверно забота может сыграть с ним очень злую шутку: мужчина оттолкнёт его, пристыдит и, быть может, никогда больше не удостоит и взгляда, не то что разговора или любимой улыбки. Собственное неровное дыхание пугает, Влад ярко чувствует, как отчего-то сотрясается грудная клетка, трепетом отдаваясь по всему телу, пока, наконец, ему не отвечают, в пику нахальству с нежной робостью сминая сухую кожицу, почти невинно целуя, точно бы такой возможности ждали очень и очень давно. Быть может, в этом есть доля правды. Притянув ближе к себе чужое тело, Влад позволяет опустить голову к себе на плечо и самому уткнуться в традиционно – единственное традиционное, что в этом помещении осталось, - взъерошенную макушку. Целоваться с Ильёй - замечательно, но обнимать, чувствовать, как приятое душе тело льнёт к нему, ласково и доверчиво, как любовно сам мужчина понемногу расслабляется, - бесценно. Колебания в чужой энергетике сперва успокаивают и Влада, по-домашнему заставляя проникнуться приторной – удивительным образом не раздражающей – атмосферой влюбленности, пока где-то на задворках не появляется навязчивое, пульсирующее беспокойство. Не его. Ильи. - Ты… ты чего? – осторожно спрашивает парень, чуть отдалившись, чтобы взглянуть на утопленное в водолазке лицо; неприятное, гнетущее чувство тревоги ощущается уже физически, лёгкой дрожью передаваясь от обнимаемого тела; задаваться причинами не имеет смысла, те очевидны в той же мере, что и почти нескрываемая симпатия. – Я же живой вот сижу. Чё со мной будет-то? Илюш… - Никогда больше так не делай, - холодным, требовательным тоном заявляет Ларионов, поднимая блестящие глаза на возлюбленного; слова даются ему с трудом, через борьбу со сдерживаемыми эмоциями, которым ранее он уже успел дать волю. - Не целовать тебя? – с глупой улыбкой бросает Влад, пытаясь разбавить атмосферу привычным баловством, на деле же лишь скрывая вину за маской игривого притворства, как привык делать давным-давно. - Ты понял, о чём я, - кажется, близко к сердцу восприняв чужой инфантилизм, серьёзным тоном отрезает Илья, но после, увидев, как на лице у парня возникает полная неловкости и расстройства улыбка, чуть смягчается. – Какой же ты придурошный… Боже. - Но нравлюсь же таким? – Череватый звучит с удивительным для темы их диалога бахвальством, точно бы собственное чудачество воспринималось им не более, чем занимательной особенностью; в наблюдении за отзеркалившейся улыбкой он теряется, погружаясь в состояние сходное с трансовым, но не забирающим эмоции, а полностью в них растворяющим, делающим мягким, чувствительным настолько, что скрыть собственное волнение едва ли возможно, даже если очень хочется. – Никто так за меня не переживал. Никогда. - И я больше не собираюсь… - Не обещаю, - чуть приподняв плечи, олицетворяя собой фразу «Пути господни неисповедимы», Влад одобрения в глазах мужчины не встречает, спеша тут же ситуацию исправить. – Ой, пошутить нельзя уже… Я вообще-то… Резкий гул чужих голосов заставляет осечься. Лишь в этот момент, вырванный из их интимной обстановки, Череватый понимает, что совсем рядом с ними прямо сейчас расположилась толпа прелюбопытнейших зевак, так и норовящих сунуть носы не в своё дело и жадными до зрелищ глазёнками наткнуться на сенсацию. Что ж, их поцелуй явно стал бы таковой. - Мы… поговорим потом? – мягко сжав чужую ладонь в последний раз, Илья отсаживается на расстояние ужасающе раздражающее, но, к сожалению, необходимое, чтобы избежать пересудов. - Толей клянусь, - заговорщическим шёпотом заверяет его Влад, прикладывая руку к груди. – И, это… Обещаю, больше без закидонов. Появившиеся так внезапно и так невовремя врачи договорить не дают, выгоняют ведущего из их уютной «кареты» почти взашей, налетая на болезного, как стая голодных собак на добродушно брошенные кости. Впопыхах Ларионов не успевает ничего сообразить, машинально следуя куда-то, где его давно уже заждались с новостями и напрочь сбитым графиком съёмок, который в данный момент был абсолютно мужчине безразличен. Нехотя перебирая ногами, он крутил одну за другой мысли о произошедшем, пытаясь обуздать рвущиеся наружу чувства, чтобы уж слишком сильно общественность не смущать. Не зная для чего, Илья оборачивается, точно бы неведомой силой заставленный глянуть в последний раз в мутное окно скорой, скрывающей за своими металлическими дверьми Влада. И не зря. В стекле среди мельтещаших сотрудников он замечает адресованную ему улыбку, яркую и поразительно успокаивающую, преградой для передаваемой теплоты которой не становится ни расстояние, ни присутствие других людей. Чуть склонив голову на бок, Влад озорно подмигивает, заставляя Илью подавиться лёгким, никому, кроме них двоих, непонятным смешком. Дурак. Самый любимый дурак.