Эпилог
27 января 2026 г., 02:00
Сознание возвращалось к Эдди Каспбраку не резким толчком, а медленным, волнообразным приливом. Сначала он ощутил тепло — тяжелое, уютное одеяло, приглушенный оранжевый свет, просачивающийся сквозь веки даже через закрытые глаза. Потом — знакомый запах. Не просто «домашний», а их запах: смесь его собственного шампуня с мятой, дорогого кондиционера для белья, которым Ричи упрямо пользовался, и едва уловимого, стойкого шлейфа табака и кожи, что всегда витал вокруг его парня. Он потянулся, кости приятно хрустнули, мышцы спины пришли в тонус после глубокого, исцеляющего сна. Рука инстинктивно потянулась влево, нащупывая привычный теплый бок, впадину под ребрами, которую он так любил обнимать. Пальцы встретили лишь прохладную, смятую хлопковую простыню.
Он открыл глаза. Лучи осеннего солнца, пробиваясь сквозь щели в жалюзи, резали полутёмную комнату золотыми мечами, в которых кружились мириады пылинок. Место рядом было пустым. Не просто свободным — оно сохраняло вмятину от тела, но тепло уже ушло, уступив место утренней прохладе. Значит, Ричи встал не сейчас, а возможно, час назад.
Эдди приподнялся на локтях, и мир поплыл перед глазами, затянутыми липкой пеленой сна. Он проморгался, пытаясь стереть эту вуаль. Комната предстала перед ним в привычном, слегка хаотичном виде: стопки учебников и конспектов, аккуратно сложенные у стены, мерцающий экран монитора, его собственное бледное отражение в зеркале. Но нигде — ни тени, ни звука, ни намёка на ту самую буйную, непослушную копну тёмных кудрей, которая обычно торчала из-под одеяла или была видна поверх спинки кресла.
В груди, ещё до того как сознание полностью проснулось, ёкнула тупая, знакомая тревога. Она была похожа на старую, плохо зажившую рану, которая ныла при смене погоды. Мозг, отвыкший за эти месяцы от одиноких пробуждений, тут же начал рисовать дурацкие, панические картинки: авария по дороге в бар, внезапный отъезд, ссора, о которой он забыл... Но прежде чем эта чернота успела расползтись, его опередили другие, более древние и мудрые чувства.
Ноздри сами собой расширились, вбирая воздух. И там, поверх запахов дома — пыли, бумаги, древесины — висел другой, властный и соблазнительный. Запах жизни. Хрустящий, дымный, почти осязаемый аромат бекона, жарившегося на идеально раскалённой сковороде. Воздушный, маслянистый шлейф яичницы-болтуньи или омлета — Ричи делал и то, и другое с одинаковым мастерством. И под этим — сладковатый, успокаивающий запах подогретого молока, может, даже с капелькой ванили. Это был не просто завтрак. Это был ритуал. Приглашение. Залог того, что всё в порядке.
Уголки губ Эдди сами собой потянулись вверх, образуя улыбку, которая начиналась глубоко внутри, в том самом месте, где только что копошилась тревога. Всё его тело обмякло, сдалось, рухнув обратно в подушку с тихим, блаженным стоном. Он потянулся ещё раз, уже не из необходимости, а для чистого удовольствия, чувствуя, как последние остатки ночного оцепенения и глупых страхов растворяются, словно кусочки сахара в том самом тёплом молоке. Ричи был здесь. Он был на кухне. И он готовил. Мир снова встал на свои оси.
Он сбросил одеяло, и прохладный воздух комнаты обдал кожу мурашками. Накинув первую попавшуюся футболку — это оказалась та самая, серая, с выцветшим логотипом какой-то группы, слишком большая для него, но идеально пахнущая Ричи (стиральным порошком, его одеколоном и чем-то неуловимо им) — он босыми ногами ступил на прохладный паркет.
Шаг его был уверенным, направленным. Ноги сами понесли его по короткому коридору, ведомые не только запахом, но и доносящимися звуками. Сначала — это были просто обрывки: лёгкий металлический звон посуды, шипение масла. А потом... голоса. Два знакомых, таких разных тембра, сплетались в странную, прекрасную гармонию.
Один — быстрый, переливчатый, полный заразительной энергии, как горный ручей, бегущий по камням. Ричи. Он что-то говорил, слова лились безостановочно, эмоционально. Второй голос... Эдди замедлил шаг, прислушиваясь. Тёплый, грудной, с низкими, бархатистыми нотами. И он смеялся. Легко, свободно. Это был смех его матери, Сони Каспбрак. Но не тот сдержанный, вежливый смех, что он слышал годами, а какой-то... раскрепощённый, почти девический.
Эдди замер в дверном проёме кухни, став невидимым зрителем этой сцены. Ричи Тозиер стоял у плиты спиной к нему, но даже в его позе читалась сосредоточенная грация. Он был своеобразным дирижёром утренней симфонии: левой рукой он ловко встряхивал сковороду, и жёлтый, пушистый омлет послушно переворачивался в воздухе, а правой сопровождал свои слова жестами. На экране, прислонённом к банке с кофе, сияло лицо Сони. Не просто улыбающееся — оно светилось. Морщинки у глаз, обычно подчёркивавшие усталость, сейчас были следами смеха. Глаза, всегда такие строгие и оценивающие, искрились живым, неподдельным интересом.
— Да, миссис Каспбрак, я об этом же и говорю! — Ричи жестикулировал сковородой, и несколько крошек омлета улетели на пол. — Он вечно забывает, что еда в холодильнике не бессмертна! На прошлой неделе я нашёл йогурт с бородой старше, чем Рассел!
— Это ты его окончательно разбаловал, Ричи! — рассмеялась Соня, и в её смехе не было ни капли упрёка, только тёплое, почти материнское умиление. — Раньше он хоть консервы сам открывать учился!
Каспбрак очнулся. Он неосознанно перенёс вес тела, облокотившись плечом на прохладный косяк двери. Его разум, уже полностью проснувшийся, пытался осмыслить это чудо. Он до сих пор, спустя месяц, не мог до конца принять этот факт. Его Ричи — шумный, хаотичный, вечно говорящий что-то невпопад, мастер сарказма и дурацких шуток — нашёл путь к сердцу Сони Каспбрак. Не просто нашёл — он проломил его. Проломил те самые стены, которые Эдди годами считал неприступными: скептицизм, гиперопеку, старомодную строгость. Теперь эти стены существовали лишь в его памяти. В реальности же мама звонила Ричи, чтобы спросить рецепт соуса. Она интересовалась, как идут дела в баре. А теперь они болтали по видеосвязи. Видеосвязи, которую она сама инициировала! Когда-то она с подозрением косилась на его ноутбук, называя «все эти скайпы» порождением цифрового безумия и угрозой приватности.
— Вы что, миссис Каспбрак, я, наоборот, дисциплинирую его! — Ричи с лукавой искоркой в глазах поставил сковороду на выключенную конфорку и взял телефон в обе руки, повернув экран так, будто посвящал Соню в великую тайну. — Вы ведь знаете моё железное правило: подъём в семь, как у военных. И никаких поблажек в выходные! Он ворчит, конечно, как паровой котёл, но уже привыкает.
— У тебя слишком длинный язык, Ричард, чтобы кого-то дисциплинировать! — парировала она, но смех её не утихал, а глаза смотрели на Ричи с такой мягкостью, что у Эдди внутри снова ёкнуло — на этот раз странной смесью лёгкой ревности (это его мама так смотрит на кого-то другого?), изумления и той самой нежности, которая разливалась по груди теплом. Он видел её такой лишь несколько раз в жизни, и всегда это были моменты крайней, редкой радости.
— Ох, ну не зря же меня прозвали балаболом, это моя суперсила! — Ричи рассмеялся, и его смех был таким же заразительным, как и у Сони. — Я, кстати, тщательно изучил те фотографии с отпуска, что вы мне скинули. — Он снова взялся за дело, одной рукой аккуратно сдвигая омлет на две тарелки, а другой всё ещё держа телефон. Движения были точными, почти хирургическими. — И я, честно, не понимаю, на что вы жалуетесь! Я отобрал штук пять, где вы просто сногсшибательны! Вот это платье в горошек? Идеально! Эта Шарлотта, ваша подруга-завистница, просто лопнет от злости, когда увидит, какая у вас кофточка на фото у фонтана! Она у вас золотая, прямо!
— Ты... ты правда так думаешь, Ричард? — голос Сони на мгновение дрогнул. На её лице промелькнула тень старой, знакомой Эдди неуверенности, сомнения в собственной привлекательности, которые она всегда тщательно скрывала под маской строгости. Но под лучами мальчишеского безудержного, искреннего восхищения эта тень растаяла. Она расслабилась, откинула голову и улыбнулась — широко, по-настоящему, обнажив ровные зубы. — Ну, знаешь... Думаю, ты прав. Эта кофточка и правда удачная. Спасибо, милый. Ты всегда умеешь поднять настроение.
Ричи, сияя от победы, одной ловкой рукой подхватил обе тарелки, зажал телефон в другой руке сильнее и развернулся, чтобы отнести завтрак на кухонный стол. И в этот момент его взгляд, скользя по комнате, наконец упал на фигуру в дверном проёме.
Эдди стоял, скрестив руки на груди, стараясь изобразить на лице максимально недовольную, обиженную гримасу. Но углы его губ предательски дёргались.
— О, миссис Каспбрак! Срочные новости! Ваш драгоценный сыночек, наконец-то, соизволил покинуть царство Морфея! — Ричи с шумом поставил тарелки, изобразив глубокое потрясение, и широкими, танцующими шагами направился к Эдди. Его глаза светились чистым, безудержным озорством и той особой, утренней нежностью, которую он приберегал только для этих первых, тихих минут дня. Он подошёл вплотную, и Эдди почувствовал исходящее от него тепло, запах кофе, бекона и чистого Ричи. — Доброе утро, детка, — прошептал он, не добавляя ничего лишнего. Он просто наклонился и оставил на его губах быстрый, тёплый, влажный поцелуй, который на вкус был кофе и домашним уютом.
— Ричард! Ну не при мне же! — воскликнула Соня, но в её голосе не было ни капли настоящего неодобрения, только та же самая, игривая, счастливая интонация, что была в разговоре с Тозиером.
— Ой, чёрт, точно, простите, миссис Каспбрак! — Ричи притворно хлопнул себя по лбу, отскакивая от Эдди с комичным выражением ужаса. — Совсем забыл про приличия! До свадьбы нельзя, как говорится!
— Доброе утро, мам, — посмеиваясь, сказал Эдди, присаживаясь на краешек стола и вглядываясь в мамино цифровое отражение. Её глаза, даже искажённые компрессией и расстоянием, сияли таким непривычным, ярким счастьем, что у него внутри что-то перевернулось — сладко и остро одновременно. Он видел её молодой. Такой, какой, возможно, она была до того, как жизнь, работа и заботы о нём одном выгравировали на её лице вечную озабоченность.
— Доброе утро, сыночек! — её голос звучал бодро, почти звонко. — Ричард мне тут эти видеозвонки настроил, это же чудо просто! Теперь хоть так могу вас видеть, когда соскучилась. Не то что эти ваши голосовые сообщения — бормочет что-то себе под нос, и не разберёшь!
— Ма-ам, — Эдди протянул слово, но сделал это с улыбкой, понимая, что его ворчание теперь лишь часть их нового ритуала. — Мы же всё обсудили. Мы обязательно приедем на Рождество. Ты же знаешь, у меня сейчас самый жаркий период в университете — защиты проектов, экзамены. А у Ричи... — он кивнул в сторону парня, который уже расставлял на столе чашки, — у него сейчас война с поставщиками, новый сезон в баре, он еле успевает.
— Я знаю, знаю, не напоминай, — в её тоне на секунду прозвучала лёгкая грусть, но она тут же взяла себя в руки, выпрямила плечи. — Ладно, не буду вас отвлекать от завтрака. Выпейте кофе, пока горячий. Приятного аппетита, мальчики!
Они ещё пару минут обменялись формальными фразами о погоде и здоровье, и на экране, наконец, погасло лицо Сони, оставив после себя тишину, внезапно показавшуюся слишком гулкой. Ричи уже сидел за столом, с хитрой, довольной кошачьей ухмылкой поглощал свой омлет, время от времени поглядывая на Эдди исподлобья. Аромат свежесваренного кофе, который он только что разлил по большим керамическим чашкам, был настолько густым и насыщенным, что его, казалось, можно было резать ножом.
Эдди молча взял свою чашку, ощутив тепло через толстые стенки, и сделал первый глоток. Идеально. Крепко, но не горько, с едва уловимой кислинкой. Ричи научился варить кофе именно так, как любил он. Молчаливое перемирие длилось ровно до того момента, как Ричи протянул руку за тостом. Тогда Эдди поставил чашку с тихим, но чётким стуком.
— Так значит... — он начал медленно, театрально ковыряя вилкой в своём омлете, растягивая паузу. Потом поднял глаза и уставился на кудрявого тяжёлым, испытующим взглядом. — Ричард?
Вилка в руке Ричи замерла на полпути ко рту. Он заёрзал на стуле, словно сиденье внезапно стало раскалённым. Его взгляд, обычно такой прямой и уверенный, поплыл. Сначала к холодильнику, потом к окну, потом к собственной тарелке — куда угодно, только не на Эдди. Он сглотнул.
— Ну... — его голос звучал неожиданно тонко, почти визгливо. — Ну да-а... просто... мама же, понимаешь? И... ну, как-то само так получилось. Звучит солиднее, что ли. Серьёзнее. «Ричи» — это для друзей, для семьи... а «Ричард»... — он безнадёжно махнул рукой, не в силах подобрать слов.
Эдди смотрел на него, на это редкое, почти детское смущение, на то, как парень краснел, и не мог больше сдерживаться. Сначала это было просто фырканье, потом тихий смешок, а потом он рассмеялся по-настоящему — легко, звонко, от души. Звук собственного смеха был таким же освобождающим, как и тот первый глоток кофе.
— Господи, Рич... — он выдохнул, вытирая мнимую слезу. — Да всё в порядке. Честно-честно. — Он протянул руку через стол, покрытую утренними крошками, и накрыл ею ладонь Ричи. Пальцы его были тёплыми, а у того — чуть влажными от мытья посуды. — Я даже... я даже рад.
Напряжение в плечах Ричи спало мгновенно, будто кто-то перерезал невидимые струны. Они обменялись улыбками — одна, широкая, облегчённая и всё ещё немного смущённая, другая — тихая, понимающая, полная той глубокой нежности, которую Эдди всё ещё учился выражать открыто. И не размыкая пальцев, они принялись за еду.
Тишину снова заполнил голос Ричи, но теперь он звучал по-другому — легко, свободно, переполненный энтузиазмом. Он говорил о сегодняшнем дне, о вечере, о дне рождения Рут, прыгая с темы на тему с привычной ему скоростью мысли. То он со смехом рассказывал, как Билли уже неделю не спит, лихорадочно придумывая идеи для подарка («Он мне вчера прислал список из двадцати пунктов, и половина — это книги по квантовой физике, я чуть не подавился!»), то с преувеличенным ужасом жаловался на Рика, который начал бить сестре татуировку на всю спину («Он же её испортит, Эдс! У него руки-крюки от всех этих моторов! Я ей говорил — иди к нормальному мастеру, а она: «Нет, брат сделает идеально!» Ну сделает, конечно, идеально криво!»), то с гордостью описывал, как объездил полгорода в поисках идеального сюрприза для неё, вспоминая каждую деталь (и всё это под аккомпанемент десятка панических голосовых от Эдди в тот самый день, на что Ричи лишь хихикал, слушая их заново).
Сам Эдди в такие моменты превращался в мастера невербальной коммуникации. Он был актёром немого кино, оркестром из одного человека, озвучивающим целую симфонию переживаний Тозиера. Он вздыхал, когда того требовал рассказ, кивал в такт, хмурил брови, изображая шок или сочувствие, округлял глаза в моменты кульминации. Он уже давно понял и принял эту свою роль. Ричи в такие моменты не столько нуждался в совете или ответе, сколько в живом, дышащем зеркале, в котором мог бы увидеть отражение собственного бурлящего, иногда хаотичного, но всегда искреннего энтузиазма. Все выводы, все решения он принимал сам, мгновенно и интуитивно. А задача Эдди была проще и сложнее одновременно — просто быть. Быть рядом. Создавать тихую, тёплую бухту, в которую этот шумный, стремительный поток мог вливаться, не разбиваясь о скалы непонимания.
Наконец, закинув в рот последний, идеально хрустящий кусочек бекона, Ричи внезапно замолчал. Словно кто-то выключил радио в самой середине песни. Он отодвинул тарелку, встал, собрал со стола посуду и уверенной, привычной походкой направился к раковине. Эдди даже не пошевелился, не предложил помочь. Это был ещё один негласный пункт их утреннего устава. Выросший в большой, шумной, вечно голодной семье, Ричи с пелёнок усвоил железное правило: посуда моется сразу после еды. Не «потом», не «когда будет время», а сразу. И теперь он делал это на полном автомате, даже не задумываясь, мягко напевая себе под нос какую-то запомнившуюся с детства песенку из рекламы хлопьев. Вода зашипела под напором, запахло цитрусовым средством для мытья посуды.
Согласно их следующей, уже чисто интимной традиции, шатен откинулся на спинку стула, поджав под себя ногу, и отдался созерцанию. Он смотрел, как работают мышцы под тонкой хлопковой майкой на спине кудрявого, как свет из окна выхватывает цепочку мелких, тёмных родинок, образующих на его лопатке что-то вроде созвездия Большой Медведицы. Он следил за движениями его рук — уверенными, быстрыми, но без суеты. Этот тихий, почти медитативный ритуал наблюдения стал для Эдди чем-то сакральным. Раньше утро было для него суровой необходимостью, досадным промежутком между ценными часами сна и началом трудового дня. Теперь же эти первые минуты наедине, даже когда они молчали, были наполнены таким глубоким, спокойным счастьем, что он ловил себя на мысли о том, как ждёт их каждую ночь, засыпая.
— Кстати, насчёт сегодня, — голос Ричи, немного приглушённый шумом воды, вернул его к реальности. — Я на работу всё-таки выйду. Не на полный день, но надо. Мой сладкий, беспомощный мальчик Билли отпросился, чтобы в последний момент додумать свой «идеальный сюрприз» для Рут. — Ричи усмехнулся, вытирая руки о полотенце с вышитым петухом, которое Эдди терпеть не мог, но которое Ричи обожал. — Так что будь готов, детка. Он тебе скоро напишет. И, скорее всего, это будет поток сознания. Только про подарки.
Тозиер развернулся, и с его длинных, гибких пальцев на кафельный пол упало несколько капель воды. Каспбрак, как и всегда, невольно передёрнулся. Эта маленькая, но раздражающая привычка Ричи — не вытирать руки насухо полотенцем, а просто стряхнуть с них воду и дать им высохнуть естественным путём — вызывала у него лёгкое, почти физиологическое отвращение, граничащее с брезгливостью. Он сжимал зубы, старался отвести взгляд, внутренне вздыхал и принимал это как ещё одну странную, необъяснимую, но неотъемлемую часть личности любимого человека. Бороться было бесполезно.
— В общем, как я понял, бросаешь меня на произвол судьбы в самый разгар нашего идиллического утреннего уюта, — с театральным, преувеличенно скорбным вздохом произнёс Эдди, вставая из-за стола и направляясь к выходу из кухни. Он едва сдерживал смех, чувствуя, как за его спиной нарастает знакомая энергия.
Ричи усмехнулся — низко, вкрадчиво. Он прекрасно знал правила этой игры, её начало и неизбежный финал. В два длинных, почти бесшумных шага он настиг Эдди в узком коридоре. Сильные руки обхватили его сзади за талию, подхватили (Эдди сделал вид, что сопротивляется, издавая негромкое «эй!») и с лёгким, победным рычанием потащили обратно на кухню, к столу. Эдди шуточно брыкался, изображая возмущение, но, как и всегда, через секунду оказался сидящим на краю столешницы, зажатым Ричи, который упёрся руками в дерево по обе стороны от него, создав невольную клетку. Их взгляды встретились — один полный притворного негодования, другой — озорного, торжествующего огня.
И тогда Ричи, не меняя выражения лица, со злорадным, детским блеском в глазах, медленно, нарочито небрежно засунул свои всё ещё слегка влажные, прохладные руки под мягкую хлопковую футболку Эдди.
Реакция была мгновенной и предсказуемой.
— У-у-убери, Тозиер! Фу! Мерзко же! — завопил Эдди, извиваясь всем телом, как угорь, и пытаясь вытащить ледяные пальцы, которые уже ползли по его рёбрам к животу. Ричи безудержно хохотал, его смех раскатывался по кухне, отражаясь от кафеля.
— Всего лишь до вечера, мой нежный принц! — Тозиер наклонился к самому его уху, его дыхание было тёплым, губы едва касались мочки. — А до этого времени развлекать и оберегать вас будет мой официальный, утверждённый печатью, заместитель — сэр Уильям Денбро. — Он отклонился назад, чтобы заглянуть Эдди в глаза, и его улыбка из озорной стала мягче, почти нежной, полной того глупого обожания, которое всегда заставляло сердце шатена биться чаще. — Он, конечно, не обладает моим непревзойдённым шармом и остроумием, да и границ у него больше, чем здравого смысла... но я думаю, он справится. Хоть не заскучаете в моё отсутствие.
Каспбрак рассмеялся, уже не притворно, а по-настоящему. Он обвил руками шею брюнета, почувствовав под пальцами упругие, ещё влажные от душа волосы на затылке, и прижался лбом к его плечу, вдыхая знакомый запах. Ричи Тозиер не стал ждать — он наклонился и оставил на его губах уже не шуточный, а глубокий, кроткий поцелуй, который говорил о многом: о любви, о «скоро увидимся», о «всё будет хорошо». Потом сделал шаг назад, освобождая пространство, но не отпуская взгляда.
— Пойдём собираться, детка. Время, как известно, деньги, а у нас его сегодня в обрез.
Рич протянул руку, и Эдди, спрыгнув со стола, взял её, позволив увести себя в спальню, чувствуя, как по спине разливается приятное, согревающее тепло от этого простого прикосновения.
Пока балабол носился по комнате как ураган, вываливая содержимое своего походного рюкзака на кровать и примеряя одну вещь за другой, Эдди спокойно устроился на краю матраса. Он отправил Билли короткое сообщение: «Жду. Не паникуй». И затем его внимание полностью переключилось на парня.
Наблюдая за этим ежедневным спектаклем, Эдди снова с изумлением констатировал факт, открытый им лишь после начала отношений: Ричард Тозиер, при всей своей внешней собранности и обаянии, был человеком поразительной, почти клинической невнимательности к собственному внешнему виду. Его безупречный, будто сошедший со страниц журнала образ, был не плодом врождённого вкуса, а результатом слаженной работы целого коллектива. Раньше, дома у Тозиеров, этот процесс выглядел так: Ричи выходил из своей комнаты, и Робин тут же указывала на расстёгнутую ширинку. Он шёл на кухню, и Рут, не отрываясь от переписок с клиентами, пальцем стирала с его щеки полоску зубной пасты. Он собирался выйти, и Роуз сообщала о загадочном жирном пятне на футболке. А в финале, у самого выхода, Рик, с видом великого гуру, поправлял его небрежно собранные волосы, делая из них то, что Ричи гордо называл «идеальные кудри». Последнее особенно поражало Эдди, учитывая, что сам Рик был лысым, как бильярдный шар. Оказалось, он был семейным парикмахером для сестёр, обладая талантом к созданию сложных причёсок. И вот, пройдя все эти круги утреннего ада, на улицу выходил тот самый безупречный, сияющий, уверенный в себе Ричи Тозиер, готовый покорять мир. Теперь же всю эту ответственность — роль Робин, Рут, Роуз и Рика одновременно — взял на себя Эдди. Каждое утро он подвергал возлюбленного тщательному, «хирургическому» осмотру, отмечая про себя все огрехи.
Но было бы глубоко несправедливо не признать, что этот самый кудрявый, хаотичный, вечно спешащий вихрь идеально дополнял его собственное тихое, упорядоченное, иногда чересчур осторожное существование. Ричи, сам того не осознавая, вернул его к жизни. Он напомнил о забытых детских привычках — есть регулярно, три раза в день, а не чай с печеньем в перерыве между лекциями. Он пытался — порой насильно, с уговорами и угрозами — приучить его к здоровому, стабильному режиму сна. Он вытаскивал его на утренние пробежки, которые сначала были для Эдди сущей пыткой (он отстаивал, пыхтел, жаловался на астму, которой у него уже особо не было), но постепенно, с переменным, но всё же нарастающим успехом, стали частью рутины. На все стенания и протесты Эдди его собственное тело отвечало безмолвной, но явной благодарностью — он стал лучше спать, у него появилось больше энергии, исчезли вечные синяки под глазами. И уж точно громче всех «спасибо» кричали Соня Каспбрак, фанатевшая от ЗОЖ и теперь спокойная за сына, и Бенджамин Хэнском, который всё лето безрезультатно агитировал друга «хоть немного подкачаться, Эдди, а то ты как тростинка».
Отложив телефон, Эдди подпер голову руками, полностью отдавшись созерцанию. Ричи в этот момент, с серьёзностью алхимика, ищущего философский камень, примерял на разные пальцы серебряные кольца — широкие, с грубой отделкой, тонкие, с крошечными черепами. Он сощуривался, оценивая сочетания в зеркале, чего Эдди, человек, равнодушный к украшениям (его скромная цепочка с медицинским символом не в счёт), понять не мог. Параллельно парень строил зеркалу рожицы, принимал вызывающие позы, явно представляя себя то рок-звездой на обложке Rolling Stone, то моделью из глянцевого каталога. Это было одновременно смешно и очаровательно.
— Ну как я? — с гордой, ожидающей одобрения улыбкой обернулся Тозиер, застыв в эффектной позе — рука на бедре, голова слегка набок. — Соответствуем уровню мероприятия? Работаю начальником все таки — событие международного масштаба.
— Ну, вроде... — Каспбрак медленно, с преувеличенной критичностью провёл взглядом с его взъерошенных, но уложенных гелем тёмных кудрей до носков чёрных кед. К его собственному удивлению, сегодня всё было... даже слишком идеально. Толстовка чистая, ремень на месте, никаких видимых дыр. — Порядок. Всё на своих местах. Прямо даже подозрительно. — Он вернул взгляд к сияющим, полным ожидания глазам напротив и не смог сдержать широкой, размягчающейся улыбки. — Красивый. Как всегда.
Ричи, похлопав в ладоши от детского, безудержного восторга (этот звук всегда заставлял Эдди улыбаться), поспешил сесть на пол у его ног, спиной к нему, податливо склонив голову. Это был финальный акт утреннего ритуала. Эдди тихо фыркнул, потянулся за расчёской с широкими зубьями и чёрной резинкой, которые всегда лежали на тумбочке с его стороны кровати. Он принялся осторожно, почти с благоговением водить расчёской по густым, вьющимся, непослушным прядям. Делал он это скорее символически, для ритуала, распутывая лишь самые крупные узлы, образовавшиеся за ночь. Потом его пальцы, уже натренированные за месяцы практики, принялись собирать волосы в аккуратный, тугой пучок у макушки. Не имея ни сестры, ни какого-либо опыта обращения с длинными волосами, он долго и терпеливо учился этому у Рика в те редкие вечера, когда тот был в хорошем настроении и не против был показать пару приёмов. Когда последняя прядь была захвачена, он ловко закрутил резинку в два оборота, закрепил пучок и похлопал Ричи по плечу, как дрессировщик — послушного, но могучего льва после успешного трюка.
Наполненный бешеной энергией удачного утра и собственной безупречности, Тозиер вскочил на ноги и встал перед ним лицом к лицу, сияя, как новогодняя ёлка. В этот момент ему не хватало только виляющего хвоста, чтобы картина была идеальной.
— Ладно, моя прекрасная помеха на пути к продуктивности! — он схватил со стула свою кожаную куртку. — Увидимся вечером, детка! Не скучай! Люблю!
И он был уже в дверях, его фигура мелькнула в проёме.
— До вечера, балабол! Постарайся не устроить пожар на кухне! — крикнул ему вслед Эдди, и его слова потонули в громком, решительном звуке хлопающей входной двери.
Тишина, наступившая после его ухода, была не пустой, а густой, звонкой, наполненной эхом только что происходившей жизни. Эдди ещё несколько секунд сидел на кровати, слушая её, а потом упал на спину, уставившись в потолок, и позволил улыбке растянуться на лице во весь рот.
***********************************************************************
Оставшись один, Каспбрак первым делом потянулся к телефону. Но вместо учёбы он погрузился в бесцельное, успокаивающее плавание по волнам интернета — соцсети, новости, смешные видео с котиками. Это был сознательный побег, попытка оттянуть момент, когда нужно будет вставать, собираться и отправляться на встречу с Билли, которая сулила быть не менее изнурительной, чем марафон. Но время в цифровом пространстве текло обманчиво быстро, и вскоре он сдался, чувствуя вину за потраченные впустую минуты.
Под холодными струями душа он пытался привести мысли в порядок. Где-то на другом конце города его телефон назойливо позвякивал от уведомлений. Эдди, даже не глядя на экран, понимал: это Билли. Билли в стадии острой паники. Билли забрасывает его всё новыми и новыми, всё более отчаянными и абсурдными идеями для подарка Рут. Сам Эдди к подобным вопросам подходил иначе. Он предпочитал думать в тишине и одиночестве, давая идее созреть, как хорошему вину. Он анализировал человека, его интересы, недавние разговоры, мельком обронённые фразы. Но на этот раз тишина не рождала озарений. Рут Тозиер была живым воплощением хаоса и непредсказуемости, похуже чем брат. Что можно подарить девушке, у которой, кажется, есть всё, что она хочет, и которая хочет только того, что нельзя купить в магазине?
Вытеревшись и натянув одежду, он застыл перед зеркалом в ванной. Взгляд был критическим. Он выглядел именно так, как того желал (или приказывал) Ричи для семейных мероприятий: темные, хорошо сидящие брюки, светлая, слегка мнущаяся рубашка из тонкого оксфорда, и галстук. Этот галстук — тёмно-синий, в мелкую серебристую полоску — был подарком мамы на школьный выпускной. Он никогда особо не любил его, но сейчас, глядя на своё отражение, он понимал, что выглядит... взросло. Солидно. Не таким, каким он себя чувствовал внутри.
Взгляд, брошенный в окно в спальне, заставил его нахмуриться. За стеклом хмурился типичный октябрьский день — небо затянуто плотной, серой пеленой, деревья уже почти голые, и в воздухе висела та самая пронизывающая, сырая прохлада, которая пробирается под одежду. Он решил не рисковать. Открыв шкаф, он достал оттуда свой старый, рыжий, растянутый до неприличия свитер. Когда-то, в далёком, пограничном между детством и отрочеством возрасте, его подарил Бен. Свитер и тогда был велик и сейчас вовсе не изменил, он висел на нём бесформенным мешком, спускаясь почти до середины бедра. Рукава приходилось закатывать в несколько оборотов. Мама в своё время ворчала, что это смотрится нелепо, неряшливо, «как будто ты в папиной одежде ходишь». Но Эдди носил его упрямо, потому что от него пахло другом — лесом, домашним печеньем, безопасностью и тем особенным запахом Бена, который был смесью мыла и пота. Он создавал ощущение брони, невидимого щита, будто часть друга всегда была с ним. Сейчас он натянул его поверх рубашки и галстука, и странный, нелепый образ в зеркале заставил его усмехнуться. Он носил его теперь, вспоминая и того пухленького, добродушного мальчишку, и того подтянутого, уверенного в себе спортсмена, которым Бен стал. Но теперь от свитера веяло чем-то большим — всей сутью Дерри, его улиц, его страхов, его дружбы и его потерь. Города, по которому он, как ни странно, начал тихо, почти стыдливо скучать.
— Да, ну просто красавец ты, конечно. Каждый раз вынуждаешь меня это констатировать вслух.
Голос прозвучал прямо у него за спиной, тихо, почти призрачно. Эдди дёрнулся всем телом, сердце на секунду запрыгало где-то в горле. В отражении в зеркале, в дверном проёме, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, стоял Уильям Денбро. На его лице играла привычная, слегка насмешливая, но тёплая улыбка. Его взгляд — изучающий, оценивающий — скользнул по Эдди с ног до головы.
— Я убью тебя, Денбро! Клянусь богом, однажды я это сделаю! — выдохнул Эдди, оборачиваясь, его рука инстинктивно потянулась к первому попавшемуся предмету на кровати — тяжёлой деревянной расчёске. Не раздумывая, он швырнул её, целясь другу прямо в лоб.
— Эй! — Билл ловко, почти небрежно уклонился, и расчёска с глухим стуком ударилась о стену и упала на пол. — Плохо, Эдди, очень плохо. В следующий раз постарайся больше. Или целиться учись. — Он рассмеялся, видя, как шатен заливается краской от злости и смущения и уже ищет глазами следующий снаряд. — Ладно, ладно, успокойся, Тозиер. Пойдём. Нас ждёт великая миссия, а ты тут перед зеркалом строишь глазки. — Билл развернулся и направился к выходу из комнаты, явно наслаждаясь произведённым эффектом.
— «От Тозиера» слышу, придурок! — всё ещё фыркая, но уже снимая со стула свою куртку, крикнул ему вслед Эдди и засеменил следом.
Машина Билла — старая, но ухоженная — пахла кофе, старыми книгами и тем особенным запахом «своего» пространства. Как только мотор ожил, Билл потянулся к магнитоле, но Эдди был быстрее.
— Музыка моя сегодня, — заявил он, и его пальцы привычным движением нашли в плейлисте Arctic Monkeys.
Через секунду салон заполнили первые, гипнотические аккорды «Do I Wanna Know?». Эдди сделал звук погромче. Это был не просто выбор музыки — это была тактика. Громкий, поглощающий внимание рок-н-ролл должен был стать звуковой стеной, заглушающей любые попытки Билла завести мучительный, бесконечный разговор о подарке. Каспбрак видел, как друг нервно постукивает пальцами по рулю, как его губы шевелятся, формулируя очередную идею. Пару раз Билл пытался перекричать Мэтта Хелдерса, но Эдди лишь молча, не отрывая взгляда от окна, клал ему ладонь на рот, ставя на монологе жирную, немую точку. Оба прекрасно понимали негласный договор: эти двадцать минут дороги — их последнее прибежище. Передышка перед битвой. Шанс просто побыть друзьями в машине, а не двумя растерянными конспираторами на невозможном задании.
Но хрупкое перемирие, установившееся под завывания гитар и баса, разлетелось в клочья, стоило им выйти на парковку огромного торгового центра. Прохладный, влажный воздух ударил в лицо, и вместе с ним нахлынула реальность. Уильям Денбро, копивший в себе напряжение и страх провала всю дорогу, взорвался, словно перегретый паровой котёл. Он затараторил ещё на подходе к стеклянным дверям, выкладывая идеи одна за другой, без пауз, без логики.
— Ну, книги — это вообще полный провал, да? Я чёстно думал, это гениально, но Ричи... Чёрт. А что, если купить ей что-то сладкое? Какой-нибудь гигантский набор экзотического шоколада? Боже, нет, она же, как и Рич, ненавидит сладкое, эти больные на голову Тозиеры, они что, сахаром травятся? Тогда, может, одежда? Но что сейчас носят? Я в этом вообще не шарю. Ааа, как же не хватает тут Бевви, она бы в два счёта всё решила, она в этом как рыба в воде! — Билл говорил, словно вёл диалог с невидимым, но очень требовательным собеседником, жестикулируя и совершенно не замечая ничего вокруг.
Эдди шёл рядом, томно вздыхая и делая вид, что внимательно слушает, хотя его мысли уже витали где-то далеко — то ли в тёплой постели с Ричи, то ли за учебниками, то ли просто в тишине собственной головы. Он лишь изредка кивал или произносил «угу», понимая, что его участие в этом монологе чисто номинальное.
Решив положиться на волю случая (или на смутную надежду, что сама вселенная подскажет им выход), парни вошли в ближайший вход. И первым на их пути, как насмешка судьбы, оказался бутик дорогой, скандинавской брендовой одежды. Стеклянные витрины, минималистичный интерьер, манекены в невообразимых сочетаниях бежевого и чёрного. Они неуверенно переглянулись. В памяти обоих всплыли все стенания Беверли об их полном, абсолютном, почти клиническом отсутствии чувства стиля. Они сглотнули комок нервов, одновременно, словно идя на расстрел, переступили порог.
Затея, конечно, была обречена с самого начала. Они побродили между стеллажами, ощущая себя инопланетянами на чужой планете. Билл с недоумением трогал свитер за восемьдесят долларов, шепча: «Да это же обычная шерсть!». Эдди поймал себя на том, что оценивает платья не с точки зрения «понравится ли это Рут?», а с точки зрения «сколько швов пришлось бы зашивать, если бы пациентка в этом упала?». Они посмеивались над немыслимыми ценами и ещё более немыслимыми фасонами, на которые другие посетительницы смотрели с благоговением, как на священные реликвии. Через десять минут, разочарованные, слегка ошалевшие и чувствуя себя не в своей тарелке, они вышли обратно на яркий, шумный променад и зашагали дальше, уже без какой-либо цели.
Так прошли шесть изнурительных, бессмысленных, душевно выматывающих часов. Они стали экспертами по планировке этого центра. Они знали каждый этаж, каждый поворот, каждый магазинчик — от огромного супермаркета электроники до крошечного лавки со свечами ручной работы. Они перебрали всё: парфюмерию (Рут ненавидела духи), украшения (у неё их было и так немерено), аксессуары для творчества (слишком банально), даже абонемент в спортзал (Билл сам отверг эту идею как «смертельное оскорбление»). Но главная цель — подарок для Рут Тозиер — оставалась такой же недостижимой, как и в начале дня, если не более. Шли они уже молча, плечом к плечу, с опущенными головами, как два заключённых, бредущих по длинному коридору к своей невесёлой участи. Они просто разглядывали яркие, мигающие вывески, не видя их.
И тут, как мираж в пустыне, как видение святого Грааля для уставших путников, перед ними возник фудкорт. Волна запахов — жареного во фритюре, расплавленного сыра, карамелизованного лука — накрыла их с головой. Их взгляды встретились через пространство, полное отчаяния, и в глазах обоих вспыхнула одна и та же, чистая, животная искра надежды. Желудки, позабывшие обо всех проблемах и приличиях, заурчали в унисон, громко и требовательно.
— Бургер? — тихо, почти благоговейно спросил Билл.
— Два, — так же тихо ответил Эдди.
Позабыв и о Бене с его здоровым питанием, и о Ричи с его придирками к качеству еды (которые обязательно последуют), они, ведомые животным инстинктом и запахом жареного мяса, почти побежали к спасительным лоткам с фастфудом.
И вот они, наконец, счастливые, разговорчивые и безмерно довольные, сидели за маленьким пластмассовым столиком напротив друг друга, с почти религиозным наслаждением уничтожая огромные, сочные бургеры с двойной котлетой и сыром. Жизнь снова обрела краски, мир сузился до размера их стола, до хруста салата, до вкуса специального соуса. Они болтали о чём-то постороннем — о новом фильме, о работе Билла, о глупостях, — и перестали замечать всё вокруг. Они были в своей маленькой вселенной сытости и покоя. И поэтому совершенно пропустили момент, когда к их столику приблизились двое.
— Так, так, так, — раздался совсем рядом знакомый, слегка язвительный, но в целом добродушный голос. — Кого я вижу. Сидим, едим, наслаждаемся жизнью, пока мир рушится.
Парни синхронно, с полными ртами, повернули головы. Перед ними стояли, ухмыляясь, Паркер Старк и чуть позади, с налётом лёгкой, едва уловимой улыбки на обычно хмуром, аскетичном лице, Стэнли Урис. Паркер, как всегда, выглядел слегка небрежно — джинсы, худи, но в его позе читалась уверенность человека, который знает себе цену. Урис был безупречен — тёмные брюки, строгая рубашка, взгляд спокойный и оценивающий. Не дожидаясь приглашения, Паркер взял два свободных стула с соседнего, пустующего столика и подставил их для себя и своего спутника.
Едва успев сесть и кивнуть в знак приветствия, рыжий травматолог тут же уставился на Эдди, и его лицо стало серьёзным, почти деловым. Веселье испарилось из его глаз.
— А вы чего с нашим общим балаболом к нам не заходите? В больницу-то? — спросил он прямо, без предисловий.
Эдди, отложив бургер и старательно вытерев руки салфеткой (внутри у него что-то неприятно ёкнуло, холодный комок страха упал в желудок), сделал вид, что не понимает.
— Зачем? — его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.
— Нормальный ты вообще? Или он тебе мозги уже совсем вынес? — Паркер развёл руками, широким жестом, и, ища поддержки, мельком глянул на Уриса, но тут же вернулся к Эдди. — У нас Хокстеттер лежит, переломанный вдоль и поперёк. Ребра, рука, челюсть, всё, что можно. Его в себя еле привели, когда привезли. Уже недели три, наверное, если не больше. Он-то всегда Ричи таскал ко мне по каждому чиху — то палец вывихнул, то с лестницы свалился. А как сам свалился, так ваш дружок и не появился ни разу. Ни звонка, ни смс. Или что-то случилось? По-серьёзному?
— Парк, прекрати, — грубо, почти рыча, оборвал его Урис. Его острый взгляд заметил, как побелели лица Эдди и Билла, как пальцы Каспбрака сжали бумажную салфетку в тугой комок.
— Да ну, правда, Стэн! Они же друзья! — Старк не сдавался. — А, так, ещё кое-что! — он сложил руки на столе, как следователь перед допросом, и стал переводить взгляд с Каспбрака на Денбро, явно наслаждаясь произведённым эффектом и важностью своей информации. — Прикиньте, навещали Хоки всё-таки. Неделю назад. Я со спины подумал — Рич! Обрадовался, хотел подойти, поздороваться, спросить, наконец, что случилось. Слава богу, не успел. Оборачивается, значит, а это девушка! Точь-в-точь балабол, вылитая! Та же стрижка, те же черты... только глаза какие-то красные, впалые, осунулась вся, кожа серая. Странная. И молчит, как партизан. Ни слова не сказала, только постояла, посмотрела на меня и ушла.
Паркер остановился только тогда, когда Билл, подавившись от неожиданности большим куском бургера, начал кашлять, хватая ртом воздух. Урис, закатив глаза и бросив на своего товарища убийственный, полный раздражения взгляд, вскочил, чтобы помочь другу, похлопать по спине. Паркер же лишь скучающе, слегка презрительно оглядел их и снова уставился на Эдди, выжидающе приподняв рыжую бровь.
— Они... они больше не общаются, — произнёс он, стараясь придать голосу максимально будничные, равнодушные нотки. — Давно. Я больше ничего сказать не могу.
Эдди почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Он сделал глоток ледяного чая, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло. Рука его дрогнула, и лёд зазвенел о стенки стаканчика.
— Че-е-го? — Паркер наклонился ближе через стол, его интерес, казалось, достиг точки кипения. — Совсем? А эта мадам-то кто была? Сестра, что ли? Та самая, про которую он иногда бубнил?
— Сказали же тебе, не твоё дело, — несильно, но ощутимо стукнув парня костяшками пальцев по затылку, проговорил Урис, усаживаясь обратно и складывая руки на груди с видом человека, терпение которого на исходе. — Отстань от парней, Старк. У них своих дел полно.
— Ладно, ладно, кудряш, не бей, — потирая затылок, но не теряя глуповатой, настойчивой улыбки, сдался Паркер.
— А вы тут какими судьбами? — поспешил перевести тему Билл, откашлявшись, его голос ещё хрипел. Он, как всегда, пытался исполнить роль спасительного буя в бурном, несущемся к водопаду разговоре.
— А, да вот, кудряш тут телефон свой разбил, — махнул рукой Паркер, снова оживляясь. — Вдребезги, представляешь? Не уронил, не поцарапал — именно разбил, экран в паутинке, тачскрин не работает. Камень, говорит, с неба упал, прямо в экран. Я, как истинный джентльмен и коллега, предложил купить новый. Ведь как он без связи? Мир рухнет! — он выпятил грудь с видом благородного спасителя, явно ожидая похвалы.
— Ага, он вообще-то из-за тебя разбился, — не поднимая глаз, мрачно, как приговор, заключил Стэн, отрывая кусочек от чизкейка Билла вилкой.
— Это ты сидел на подоконнике в ординаторской, и он у тебя из заднего кармана этих твоих узких-узких джинс вывалился, когда ты спрыгивал! — парировал Паркер, но тут же спохватился, поняв, что затронул слишком личную, интимную тему об их совместном времяпрепровождении на работе, и прокашлялся, покраснев. — В общем... неважно. А вы тут зачем?
— Я подарок ищу для девушки, вот и застряли тут, без надежды на спасение, — вспомнив о главной, мучительной проблеме, сценарист снова погрустнел, его плечи опустились.
— Тогда, если уже доели, можете прогуляться с нами, — предложил Стэнли, вставая и доедая последний кусочек чизкейка. — Может, в технике что-нибудь присмотрите. Для современных девушек это иногда лучше духов.
Окинув взглядом пустые, заляпанные соусом картонные подносы, парни беспомощно пожали плечами — других идей у них и так не было. Захватив недопитые стаканчики с тающим льдом, они поднялись вслед за парой.
Компания направилась к магазину электроники, который Билл, с его феноменальной, почти фотографической памятью, тут же вспомнил и указал Паркеру. Они шли впереди, обсуждая дорогу, а сзади, в наступившем молчании, плелись Стэнли и Эдди. Тишина между ними была не комфортной, а напряжённой, густой, полной невысказанных вопросов и воспоминаний. Шум торгового центра становился приглушённым фоном.
— Кудряш? На подоконнике в ординаторской, но виноват Паркер? — не выдержал первым Каспбрак, стараясь говорить как можно небрежнее, изучая витрину с наушниками. — Давно это ваши... рабочие отношения стали такими... тесными?
— Слышу от детки, который после первого раза в панике звонил своему другу, то есть бывшему твоего нынешнего, который, к тому же, врач, чтобы спросить, «насколько это нормально и не порвалось ли что-нибудь важное», — контратаковал Урис, улыбнувшись одним уголком тонких губ. Его взгляд был острым, как скальпель. — Очень показательная избирательность доверия.
— Ну, а кому ещё? — покраснев, отшутился Эдди, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение. — В учебниках по общей хирургии такие специфические послеоперационные осложнения не описывают. Пришлось искать узкого специалиста.
— Можно было спросить у другого кудрявого вредины, который в тот момент лежал в твоей же кровати, полумёртвый от усталости, но несомненно счастливый, — рассмеялся Урис, и в его смехе было меньше язвительности, а больше старой, доброй насмешки. — Он, как ты сам потом выразился, «конкретно в этом аспекте» тоже разбирается. И, подозреваю, был бы даже польщён таким вопросом.
Каспбрак угрюмо, но беззлобно толкнул его в бок локтем, снова, во всех красках, вспоминая тот неловкий, ночной звонок и такой же жизнерадостный, немного сонный смех Уриса на том конце провода. Тот, к счастью (или к сожалению), был на дежурстве и не спал, терпеливо объяснил, что всё в пределах нормы, дал пару рекомендаций и тактично, но твёрдо попросил впредь интимными подробностями не делиться, «ибо я не ваш гинеколог, Каспбрак».
— Так всё-таки, ответишь, кудряш? — не сдавался Эдди, уже чувствуя себя увереннее, понимая, что перевес в этом вербальном спарринге теперь на его стороне. — У тебя же вроде был кто-то... серьёзный, кажется. А тут такое... товарищеское общение с Паркером, которого ты ещё недавно называл «маленьким идиотом в белом халате, который путает артерию с веной»?
— Это правда так важно? Или ты просто собираешь компромат для балабола? — перестав смеяться, спросил Урис, хотя по его тону было ясно, что рассказывать придётся, хочет он того или нет. — Ну что ж... Карма — дама ироничная. Можешь передать Тозиеру, пусть позлорадствует вволю. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями, его взгляд стал отстранённым. — В общем, меня использовали. Как последнего дурака. Красиво, с умными словами про «свободу» и «открытые отношения», а на деле — просто нашли кого-то получше. И вежливо попрощались. По смс. — Он глубоко вздохнул, уставившись куда-то в пространство над головами прохожих. — Я тогда был в больнице, на дежурстве, с Парком. Получил это... послание. Что всё кончено. Ну, а Парк... он, при всей своей идиотской браваде, умеет быть... внимательным. Стал утешать. Не как друг, а как... не знаю. По-человечески. Потом стали больше видеться вне работы, болтать по вечерам... Слово за слово. В общем, теперь мы... вместе. — он выдохнул это слово, как признание в тяжком преступлении. — Сам до сих пор не понимаю, как так вышло, честно. Кажется, я сплю и вижу сон. — Впервые за весь разговор на лице циничного, всегда контролирующего себя Стэнли Уриса промелькнула настоящая, беззащитная и счастливая улыбка. Но она тут же сменилась привычной, хитрой, а глаза его сощурились, будто высматривая слабину. — Та-а-ак. А теперь, может, ты поделишься, почему мне относительно недавно пришлось всем нашим общим знакомым, если они спросят, рассказывать, что Тозиер погиб в результате нелепого несчастного случая? Я, конечно, неплохо заработал на своём участии в этой авантюре, но любопытно же, ради чего я, в принципе, пачкал репутацию и разыгрывал эту мелодраму. А у него самого спрашивать как-то... не хочется терять лицо. Он же будет ухмыляться.
— Ну, конечно, вы же оба слишком горды для подобных унизительных объяснений, — фыркнул Каспбрак, но сразу же стал серьёзным, понизив голос. — И ты же прекрасно понимаешь, что я не могу сказать. Ни слова. Рич меня потом прибьёт. И не метафорически.
Урис разочарованно, почти театрально выдохнул, чем вызвал новый, тихий приступ смеха у шатена. Он хотел было продолжить допрос, надавить, но они уже подошли к нужному магазину, и пришла пора объединяться с остальными. Разговор висел в воздухе незаконченным, но Эдди знал — это ещё не конец.
Потеряв последние, призрачные надежды на успех своей миссии, Денбро и Каспбрак без особого энтузиазма помогали Стэнли выбрать телефон. В технике они разбирались куда лучше, чем в тонкостях женских желаний и модных трендов. Пока Каспбрак рассеянно водил взглядом по рядам с наушниками, колонками, электронными книгами, его взгляд, скользя по полкам, вдруг зацепился за что-то на дальней, специально подсвеченной витрине. Он замер. Потом дёрнул Билла за рукав.
— Помнишь, что мы тебе дарили на дни рождения? — не отрывая зачарованного взгляда, прошептал он.
— Конечно! — лицо Билла озарилось улыбкой приятного воспоминания. — Сначала вы купили мне мощный ноутбук. А потом принтер. Не просто принтер, а хороший, лазерный, чтобы я мог печатать свои черновики дома, в любое время, и не сидеть в этом духотном копи-центре с вечно ломающейся техникой, и... — Денбро не договорил. Он наконец проследил за взглядом друга и увидел то, что так заворожило Эдди. Его глаза округлились. Щёки покраснели. — О... боже. Ты думаешь...
Оба парня, забыв обо всём на свете — о Паркере, об Урисе, о своём усталом виде, — почти побежали к витрине. На полках, под стеклом, лежали графические планшеты разных размеров и марок. Рядом в стойках были стилусы, перчатки для рисования, специальные коврики. В памяти у них всплыл один из недавних, шумных вечеров в доме Тозиеров. Они праздновали то, что Билли устроился на работу к Ричи — помогать с документами и креативом в бар. Тогда за столом, подвыпившая и разгорячённая, Рут затеяла спор с Риком. Она жаловалась, что брат вечно прячет свой планшет, не даёт ей рисовать эскизы для тату. А Рик парировал, что купит ей пора отдельный, только когда она научится делать приличные, а не «каляки-маляки, которые только цыплят пугать».
Надежда, яркая, живая, почти болезненная, снова вспыхнула в их глазах. Они обменялись взглядами, полными невероятного облегчения. Это было оно. Совершенно, безупречно, идеально. Они почти прыгали на месте от счастья.
Расслабленные, почти эйфоричные, они направились к кассе, где уже ждали Паркер и Урис с новенькой коробкой в руках. Паркер, увидев их сияющие лица и коробку с планшетом, удовлетворённо хмыкнул.
— Ну вот, смотрю, и вы не зря время теряли. Молодцы, мальчики. Теперь и девушка будет счастлива, и вы — живы. — он похлопал их по плечам, как генерал — отличившихся солдат.
Распрощавшись наспех, они помчались к машине, чувствуя, как груз с плеч сваливается с каждым шагом. Но по пути к парковке Эдди вдруг вспомнил о важной, завершающей детали и, схватив растерянного Билла за рукав, потащил его в сторону, к рядам магазинов с подарочными упаковками, открытками и сувенирами.
— Погоди, нам же надо упаковать! — выдохнул Эд.
— Что? Зачем? У меня руки-крюки, я всё испорчу! Да и я за рулём, потом не будет времени! — забеспокоился Билл, но Эдди уже заводил его в первый попавшийся магазинчик, полный блестящей бумаги и лент.
— Я всё сделаю сам. В машине. Успокойся.
Там, за несколько минут, они купили лист плотной, крафтовой бумаги с серебристыми звёздами, широкую атласную ленту цвета тёмного индиго и небольшую, стильную открытку. Билл нервно протестовал, говорил, что это лишнее, что Рут всё равно порвёт упаковку за две секунды, но Эдди лишь качал головой, уже представляя себе процесс.
— Это часть подарка. Доверься.
Оказавшись в машине, Денбро, наконец, тронулся с места, снова включив музыку, но теперь уже тихую, фоновую. А Каспбрак устроился на заднем сиденье, разложил на коленях покупки и принялся за дело. Пока за окном мелькали серые улицы, огни фонарей и рекламных вывесок, его пальцы ловко и почти медитативно оборачивали коробку, заглаживали складки, завязывали изящный, пышный бант. Мысли его, свободные теперь от груза поиска, унеслись далеко — в детство, в заснеженный, пахнущий хвоей и мандаринами Дерри, на одно из первых рождеств, которые он осознал как праздник. Маленький Эдди, укутанный мамой до глаз, нёс тогда своему единственному другу, Бену, книгу о динозаврах и коробку конфет в форме монеток. Он прятал их под курткой, чтобы не замочить в мокром снегу. А Бен, в свою очередь, вручил ему свои подарки — они были упакованы в такую красивую, блестящую бумагу с оленями, что Эдди сгорел от стыда за свою простую, магазинную обёртку. Но друг, не говоря ни слова, принёс из дома целый рулон такой же красивой бумаги, ленты и две пустые коробки. И они весь вечер просидели у камина в доме Хэнскомов, осваивая это волшебное, почти магическое ремесло. Главным подарком того вечера стали не вещи, а эти тихие, тёплые часы, подаренные друг другу, это чувство, что ты не один. Каспбрак улыбался про себя, завязывая последний узел. Теперь он передавал эту эстафету дальше.
Когда они подъехали к дому Тозиеров, подарок был готов — аккуратный, нарядный, обещающий радость и тайну. До прихода Рут с работы оставалось минут сорок — идеальное время, чтобы перевести дух, спрятать сюрприз и немного пообщаться с семьёй, погрузиться в привычный, сумасшедший уклад этого дома.
Они постучали в тяжелую деревянную дверь, но, как обычно, никто не ответил — внутри царил привычный, оглушительный хаос. Они вошли (дверь никогда не запиралась днём) и сразу же попали в его эпицентр.
Дом напоминал муравейник, потревоженный палкой. Из кухни в гостиную и обратно с визгом, достойным паровозного гудка, носилась Роуз. Она была одета в пышное голубое бальное платье, доставшееся ей от какой-то постановки в школе, и размахивала волшебной палочкой с блестящим наконечником. Перед ней, хихикая и держа в руках её корону, удирал Рассел в маленьком, но безупречном костюмчике-тройке и галстуке-бабочке. В гостиной, прислонившись к косяку и уставившись в окно, Ричи говорил по телефону. Его волосы были распущены и уложены мягкими волнами — явно работа Рика. На нём были чёрные, идеально сидящие брюки и такая же чёрная рубашка, не застёгнутая до конца, приоткрывая его ключицы. Судя по его нахмуренным бровям, сжатым в кулак пальцам и низкому, сердитому тону, на работе опять случилось что-то неприятное, связанное, скорее всего, с поставками.
Наверху, у большого зеркала в прихожей второго этажа, Рик с сосредоточенным, почти священным видом поправлял высокий, строгий хвост Робин. Она, уже облачённая в короткое, чёрное, пышное платье с блёстками, которые переливались при каждом движении, нетерпеливо ёрзала и поправляла очки на носу. А на кухне, расставляя по столу тарелки с закусками — нарезанными овощами, сыром, мясной нарезкой — трудился Рей. Он был, как всегда, безупречен: классический тёмно-серый костюм-тройка, белая рубашка, галстук-бабочка. Его волосы, тёмные и густые, были уложены с безукоризненной точностью, а длинные, тонкие пальцы украшали несколько изящных серебряных колец. Он двигался с грацией пантеры, но на лбу у него блестел пот.
Эдди и Билл застыли на пороге, не зная, куда деться в этом водовороте жизни, любви и безумия. Но водоворот сам достиг их. Ричи, заметив парней в зеркальном отражении окна, что-то быстро, отрывисто прорычал в трубку и, не оборачиваясь, протянул телефон через плечо в сторону Билла.
— Денбро! На, разберись с этим идиотом Коуди! Он опять привёз тухлятину и спорит на счет оплаты! — скомандовал он, и сценарист, тяжело, предрекая страдания, вздохнув, принял телефон и отошёл в сторону, погружаясь в разговор с явно неадекватным поставщиком.
На лице Ричи, как только он избавился от проблемы, появилась та самая, редкая, смягчённая улыбка, которую шатен любил больше всего — когда напряжение спадало, и оставался просто он. Тозиер окинул парня долгим, обожающим взглядом с ног до головы, облизнул губы (бессознательный жест, который всегда заставлял Каспбрака внутренне вздрагивать) и, подойдя, не говоря ни слова, оставил на его губах быстрый, но твёрдый, влажный поцелуй.
— Красавчик. Сними этот свитер, можешь здесь, в прихожей, повесить, и иди к Рею на кухню, — он говорил тихо, только для него. — Мне тут ещё кое-что нужно срочно уладить. Семейное.
Эдди хотел спросить, что случилось, почувствовав подвох в его тоне, но его перебил новый, душераздирающий визг.
— Рассел, я тебя сейчас заколдую в лягушку, клянусь! Ну прекрати! — почти плача кричала Роуз, безуспешно пытаясь догнать брата, который ловко лавировал между мебелью.
— Рассел Тозиер! Немедленно, сию секунду, отдай принцессе её корону, или я лишу тебя мультиков на месяц! — устало, но грозно крикнул Ричи и, закатив глаза, направился в гостиную наводить порядок, уже снимая с пальца одно из колец, чтобы не поцарапать.
Усмехнувшись, Эдди снял свой огромный свитер и куртку, повесил их на старую, резную вешалку в коридоре. Он почувствовал лёгкий озноб, но это было приятно. На кухне Рей уже сидел за столом, отдуваясь, и пил большой стакан домашнего морса, вытирая со лба выступившие капельки пота платком из кармана.
— Присаживайся, спасатель, — кивнул он Эдди.
— Я до сих пор удивляюсь, как вы привыкли к этому цирку и не сбегаете с криками, — с лёгкой, усталой усмешкой сказал Эдди, наливая себе морса из глиняного кувшина. Напиток был кисло-сладкий, с мятой и мёдом — фирменный рецепт Тозиеров.
— О, поверь, это не так. Я за все годы жизни бок о бок с ними не привык ко всему, что тут творится, — Рей махнул рукой, но в его глазах светилась та самая, снисходительная любовь, что бывает только у старших братьев. — Я тебе рассказывал, как Рик пришёл однажды с какой-то тусовки пьяный в стельку, жаловался на страшную боль в причинном месте и при всех нас, не стесняясь, снял штаны? Мы думали, заноза или ещё что. Оказалось, сделал пирсинг и благополучно забыл про него, вот он и воспалился. Мама чуть в обморок не упала, а отец хохотал до слёз.
— А вот об этом рассказывать было необязательно, дорогой братец, — раздался ровный, спокойный голос из проёма. На пороге кухни стояли Робин и сам виновник истории — Рик. На его обычно невозмутимом лице играла лёгкая, смущённая гримаса.
Каспбрак встретился взглядом с Роб, которая изо всех сил старалась сохранить серьёзное выражение, но уголки её губ предательски дёргались. Они поймали друг друга на этом, и через секунду оба не выдержали, разразившись сдержанным, но искренним хохотом. Рей лишь развёл руками, как бы говоря: «Ну, хорошая же история! Правда смешно?». Рик, фыркнув, уселся за стол напротив Эдди и принялся изучать свои ногти с чёрным лаком.
— А ты, если на то пошло, принёс домой больную, заразную крысу, свято веря, что это брошенный котёнок, и пытался выхаживать её молоком из пипетки! — начал контратаку пирсер, указывая на Рея длинным, худым пальцем с серебряным кольцом в виде змеи.
— Мне было семь лет, Рики! Семь! — Рей всплеснул руками. — А ты, в свои восемнадцать, поджёг Ричи кровать, когда в пьяном угаре учил его гасить окурки пальцами, как крутой парень из фильма!
— Ооо, ну ты вспоминаешь только те истории, когда я был пьян, Итачи, — Рик закатил глаза, но улыбка тронула его губы. — Ты вот отцу палец сломал, когда показывал ему фокус с исчезающей монеткой! Ты был трезв как стекло!
— А ты вспоминаешь только моё детство, художник! — парировал Рей, наклоняясь через стол. — А помнишь, как ты в трезвом уме и твёрдой памяти, в свои двадцать, прыгнул со второго этажа своей комнаты, чтобы проверить, можно ли приземлиться на ноги, как в играх? Или уже нет? Перелом голени, Рики, шесть недель в гипсе!
— Ах так, а ты помнишь, как ты…
— Прекратите, пожалуйста, ради всего святого! — в унисон, сквозь смех, простонали Робин и Эдди, у которых уже болели животы от сдерживаемого хохота и которые теперь просто лежали на столе, трясясь.
— Не-е-ет, — протянул из коридора Билли, направляясь к столу, наконец-то покончив с телефонным разговором. — Я же только подошёл! Мне тоже интересно! Это же исторические хроники! — Он сделал глаза, большие и круглые, как у кота из «Шрека», и смотрел на братьев умоляюще, выпятив нижнюю губу.
— Всё, финита ля комедия, спектакль окончен, билеты на следующий сеанс — в кассе! — с пафосом, как актёр на сцене, провозгласил Рик, вставая и делая реверанс. Рей, улыбаясь, последовал его примеру. Робин и Эдди, отдышавшись, захлопали в восторге, а Денбро разочарованно выдохнул, как ребёнок, у которого отняли игрушку.
— А что там с Ри… — начала было Робин, но её перебил голос из гостиной, громкий и полный отчаяния.
— Роуз! Прекрати бить брата волшебной палочкой по голове, умоляю тебя! Он и так не блещет интеллектом, а ты его окончательно добьёшь!
Голос Ричи, смешанный с визгом детей, был ответом на её не заданный вопрос. Вся компания за столом переглянулась и снова рассмеялась, но на этот раз тише, с теплотой, пока в соседней комнате их брат, друг и парень пытался усмирить двух разошедшихся детей, явно проигрывая битву.
Успокоившись, все понемногу начали делиться своими обыденными, не связанными с падением с высоты или пирсингом гениталий. Рей жаловался на идиотов-клиентов в офисе недвижимости, которые задавали вопросы уровня «а правда ли, что в квартире на первом этаже холоднее?» или «можно ли завести крокодила в студии?». Эдди и Рик стонали в унисон по поводу университетских дедлайнов, безумных требований преподавателей и общей, всепоглощающей усталости от учёбы, быстро переходя на свой специфический, полный жаргона диалог, понятный только им. Билли, устроившись поудобнее, делился успехами со своим сценарием — отец наконец-то дал зелёный свет на доработку второго акта, к удивлению всех, начал хвалить его работу, что было неслыханно. Робин же просто слушала, с хитрой, понимающей улыбкой наблюдая за взрослыми, думая о том, что её всё это ждёт впереди, а пока можно наслаждаться относительной простотой школьной жизни, где главной проблемой были безмозглые одноклассники и слишком сложная алгебра.
— Кстати… — осторожно, обдумывая каждое слово, начал Билли, когда в разговоре наступила небольшая пауза. — Мы сегодня, по пути, на Паркера со Стэнли наткнулись… в торговом центре. — Он сделал паузу, чувствуя, как все взгляды обратились на него. — Паркер сказал, что… что Патрик в больнице. В очень тяжёлом состоянии. И что… — он сглотнул, собираясь с духом, его пальцы теребили край скатерти. — И что он видел Рейчел. Сказал, она выглядит… совсем плохо. Как будто больна.
В воздухе повисла тяжёлая, неловкая тишина. Даже шум из гостиной на мгновение стих.
— А, я тут у своих источников поспрашивал, — откинувшись на спинку стула и приняв вид скучающего диктора, сообщающего прогноз погоды, начал Рик. — Информация подтверждается. Она на наркоту подсела. Не на лёгкую, на серьёзную. Но хоть работает пока, не валяется. Правда, тем же самым дерьмом, судя по всему, и торгует, пока её паренёк на койке валяется. Классика жанра.
— Братик! — все обернулись на звонкий, испуганный голосок Роуз и услышали быстрые, тяжёлые шаги по лестнице на второй этаж.
— Да вашу ж мать, — Рей закрыл лицо изящными, длинными пальцами, на которых так ярко блестели кольца. — Ну вы же знаете, он ещё не остыл после того… последнего разговора. Больше месяца прошёл, а он до сих пор взрывается, если тема всплывает.
— Эд, — обратился к Каспбраку Рик, его взгляд был прямым, почти умоляющим. — Может, поговоришь с ним? Успокоишь? А то он сейчас взбесится, и вечер будет испорчен.
Эдди перевёл взгляд на Робин. Девушка сидела, закусив нижнюю губу так, что побелела кожа вокруг. В её глазах читалась не просто тревога — это был страх, смешанный с решимостью и какой-то глубокой, старой болью. Когда-то, слушая рассказы Ричи об их вечных, громких ссорах, Эдди считал Робин эгоистичной, дерзкой, безответственной и немного чёрствой. Он даже думал, что она недолюбливает брата или просто не ценит. Но та самоотверженность, с которой она когда-то, бросилась спасать его, та тихая, ненавязчивая забота, что сквозила в её каждом жесте, когда она думала, что никто не видит, заставили его пересмотреть мнение. Робин любила Ричи страстно, преданно и безнадёжно, как может любить только младшая сестра, видящая в брате героя. Просто она не умела выражать это привычными, «правильными» способами — объятиями, сладкими словами. Её любовь была в действиях, в бунте, в стремлении быть сильной рядом с ним. Поймав её взгляд, Эдди увидел в нём ту же просьбу, что и у Рика, но гораздо более личную. Он едва заметно кивнул. Девушка, глубоко вдохнув, выпрямила плечи, подняла подбородок (жест, так похожий на Ричи) и, не говоря ни слова, вышла из кухни и направилась к лестнице, наверх, в сторону комнат.
— Это что сейчас происходит? — озадаченно, с лёгким недоумением спросил Рик, глядя ей вслед.
— Я думаю, у неё получится лучше, чем у любого из нас, — с доброй, уверенной улыбкой, глядя прямо в глаза Рику, перевёл тему Эдди, внутренне абсолютно уверенный в своей правоте. — Доверьтесь ей. А что там по поводу твоего последнего клиента, Рики? Тот, с татуировкой на лице, он в итоге заплатил?
И разговор, хоть и с усилием, покатился дальше, оставляя тень тревоги дрожать где-то на периферии сознания каждого.
***********************************************************************
Слова Рика, долетевшие из кухни, прозвучали в его ушах не как информация, а как физический удар. «…пока её паренёк на койке валяется». Каждое слово было лезвием. Он чувствовал, как что-то огромное и ледяное поднимается из глубины желудка, сжимая горло. Его сердце, предательское, бешено заколотилось, будто пытаясь выпрыгнуть из клетки рёбер, а потом замерло, утонув в тяжёлой, липкой пустоте. Перед глазами поплыли тёмные пятна, а звуки дома — смех, голоса, топот — отдалились, превратившись в глухой, подводный гул.
Ему нужно было просто дойти до своей комнаты. Просто сделать несколько шагов. Но ноги стали ватными, не своими. Пол под ним качался, как палуба корабля в шторм. Он слышал, как где-то далеко кричит Роуз, но это было неважно. Это был шум из другого мира, мира, где можно дышать. В его же мире воздух вдруг стал густым, как сироп, и ему приходилось с усилием проталкивать его в лёгкие.
Дойдя до двери, он вцепился в ручку, и холодный металл на секунду вернул ему ощущение реальности. Он ворвался внутрь, захлопнул дверь за собой спиной и, почти не видя ничего перед собой, сделал несколько шагов к подоконнику. Его руки тряслись так, что он едва смог достать из пачки, лежавшей на карнизе, сигарету. Зажигалка чиркнула раз, другой — пальцы скользили, не слушаясь. Наконец, пламя коснулось табака, и он сделал первую, глубокую, обжигающую затяжку. Дым заполнил лёгкие, и на секунду острота боли притупилась. Но вместе с дымом из него вырвалось что-то другое — предательское, жгучее. Две тяжёлые слезы скатились по щекам, оставив на коже солёные, звенящие дорожки.
— Да сука! — прошипел он сквозь зубы, с такой яростью смахивая влагу тыльной стороной ладони, будто хотел стереть с лица саму кожу, стереть это проявление слабости.
Он затянулся снова, пытаясь ухватиться за это крошечное, химическое спокойствие. Но стоило ему чуть расслабить железную хватку над собой, как всё тело начало бить мелкой, неконтролируемой дрожью. Он прижал лоб к холодному стеклу окна. Главное — не разреветься. Не позволить этому чёрному, густому отчаянию, которое клубилось где-то в глубине, вырваться наружу. Он сжимал веки, пытаясь заблокировать картинки, но разум, этот беспощадный мучитель, уже тащил его в тёмный, липкий омут.
В памяти всплывали обрывки, яркие, как вспышки молнии.
Детский, звонкий смех Рейчел, когда они вдвоём забирались на крышу сарая и смотрели на звёзды. Она тогда сказала, что они — как близнецы-звёзды, всегда вместе.
Топот их босых ног по прохладной траве летним утром, когда они убегали от воображаемого монстра.
Её голос, тихий и серьёзный, в ту ночь, когда она призналась, что боится стать как мама: «Мы же одна душа, Рич. Если я сломаюсь, сломаешься и ты».
И совсем другой образ: пьяные, полные саморазрушения слёзы Патрика на его плече в ту самую ночь, когда Хок, рыдая, выложил всё — о своей нездоровой зависимости, о ревности, о том, как он ненавидел себя за то, что чувствовал. «Я бы убил за тебя, Ричи. Или умру. Это одно и то же».
Разум безжалостно перемалывал эти обрывки, смешивая любовь и предательство, дружбу и боль, выворачивая душу наизнанку, разрывая швы, которые он так старательно зашивал все эти дни молчания и показного равнодушия. Казалось, чудовище, долго дремавшее в глубине, наконец проснулось, выплюнуло полупереваренное, окровавленное сердце и теперь методично, с наслаждением, когтями разрывало его на ещё более мелкие, уже нежизнеспособные клочья.
Правильно ли он поступил? Отвернувшись от сестры? Вычеркнув из жизни человека, который когда-то был его второй половиной? Что сказала бы мама, глядя на это сейчас? Обвинила бы? Сказала бы, что он негодный сын, негодный брат, раз бросил свою кровь в беде? «Не бросай их, Ричард», — просила она. А он бросил. Что он сделал не так? Где та грань, за которой забота превращается в соучастие в саморазрушении? Или, наоборот, он всё сделал правильно? Мама ведь говорила и другое: «Иногда самое милосердное — это отпустить. Даже если больно». Но она никогда не уточняла, как отличить одно от другого, когда речь идёт о твоей собственной плоти и крови.
Отчаянное желание сделать что-то, прекратить эту внутреннюю пытку, заставило его спрыгнуть с подоконника. Но ноги, всё ещё не слушавшиеся, подкосились, и он грузно рухнул на пол, ударившись коленом о твердый дубовый паркет. Острая, яркая боль пронзила сустав. И он почти обрадовался ей. Эта боль была реальной, простой, понятной. Она была здесь и сейчас, а не в прошлом, которое нельзя изменить. Не обращая на неё внимания, он пополз к прикроватной тумбочке, отчаянно цепляясь пальцами за швы между досками, как утопающий за обломки.
Старая деревянная тумбочка была его ковчегом, хранилищем самых тёмных и самых святых реликвий. Он дёрнул ручку ящика, и тот открылся с глухим скрипом. Внутри, в беспорядке, лежало то, что составляло его личную историю боли. Охотничий нож отца — массивный, с потемневшей от времени деревянной рукоятью, лезвие до сих пор острое. Серебряная трубка для курения, принадлежавшая матери, — изящная, холодная на ощупь. Семь потрёпанных, исписанных его же нервным почерком конвертов — по одному для каждого из братьев и сестёр. Завещание на случай, если его не станет. И одна-единственная фотография, лежавшая поверх всего.
Резким, почти грабительским движением он выхватил снимок и захлопнул ящик, будто боялся, что оттуда вырвется что-то ещё, какое-то другое привидение прошлого.
На пожелтевшей, чуть потрёпанной по краям фотобумаге улыбалась она — Мэгги Тозиер. Не та уставшая, опустошённая женщина последних лет, а настоящая. Весёлая, беззаботная, с сияющими, полными жизни глазами и густыми тёмными волосами, развевающимися на ветру. А рядом, прижавшись к её колену, сидел он — маленький Ричард. Не «Ричи» ещё, а именно Ричард. Испуганный миром, вечно ожидающий подвоха, но в этот момент — абсолютно счастливый. Его детские глаза, широко распахнутые, смотрели на маму не просто с любовью — с обожанием, в котором была заключена вся его вселенная. Она была его солнцем, его божеством, его единственным якорем в хаотичном, страшном мире взрослых.
И вот сейчас, глядя на это запечатлённое счастье, которое казалось теперь такой же далёкой, невозможной сказкой, как и сама её улыбка, слёзы хлынули с новой, сокрушительной силой. Они были уже не тихими, а глухими, рыдающими. Он задышал ртом, ловя воздух короткими, прерывистыми всхлипами, как рыба, выброшенная на берег. Он перевернул фотографию. На обороте, её изящным, наклонным, всегда немного торопливым почерком, было написано:
«Ричард, мы оба знаем, что ты был единственным, кто любил меня по-настоящему. Сильнее всех на свете. И мы оба знаем, как я теперь жалею об этом. Я не виню их, я бы тоже ненавидела себя. Мне бесконечно стыдно за то, что я сделала с тобой, как ломала тебя, но ты и сам всё понимаешь. Ты всегда был сильнее и мудрее их всех. Я прошу тебя, Ричард, умоляю — не бросай их. Никогда. Помоги им, вытащи, сделай всё, чтобы они не затерялись во тьме, сделай то, чего не могли мы с отцом из-за нашего разного, но общего безумия. Сделай это ради нас. Ради тебя.
Стыдно в этом признаваться, но я люблю тебя больше всех на свете. Конечно, я люблю вас всех, но ты… ты понимаешь. Будь счастлив, сынок. Помни, что я всегда рядом. Мама».
Парень прижал фотографию к груди, к тому самому разорванному, истекающему невидимой кровью месту, и снова глубоко, до хрипа, затянулся, пытаясь подавить рыдания, которые рвались наружу. Этот снимок был особым, тайным пунктом в завещании. Он помнил, как нотариус с плохо скрываемым недоумением зачитывал это странное распоряжение — передать Ричарду Тозиеру конверт с личной фотографией без возможности ознакомления для других наследников. Он помнил, как братья и сёстры с любопытством, а потом и с лёгкой обидой, смотрели на него. Но он никогда и никому не показывал фото и не говорил, что там написано. Он просто посмотрел на них тогда, устало и твёрдо, и сказал: «Не спрашивайте. Пожалуйста». И они, увидев что-то в его глазах, отступили.
«Не бросай их». А он бросил. Бросил сестру. Близнеца. Ту, с которой делил утробу, первые слова, страхи и мечты. Возможно, Рейчел Тозиер через год, а то и меньше, перестанет существовать. Не умрёт физически, может быть, но превратится в призрак, в пустую оболочку, которую гложет болезнь и ненависть. Да, она поступила низко. Невыносимо низко. Способен ли кто-то простить такое предательство? Он не знал. Он даже не мог её понять. Только прочитав её дневник, он осознал с леденящей, беспощадной ясностью: они были не двумя половинками одной души, а абсолютными противоположностями. Он всю жизнь отдавал, защищал, был щитом и источником безусловной, почти болезненной любви для своей семьи. А она — копила обиды, ненавидела их всех изнутри за то, что они «не понимали её высокую, одинокую душу», винила во всех своих неудачах, считала себя жертвой обстоятельств и их любви. Может, он всё же поступил правильно? Мама ведь говорила и другое, жёсткое: «Выбрасывай из жизни токсичных, грязных людей, сынок. Яд остаётся ядом». Но она никогда не уточняла, что делать, если этим «ядовитым человеком» оказывается твоя собственная сестра, которую ты, по всем законам крови и сердца, должен защищать до конца.
И Патрик Хокстеттер. Нет. Его дорогой Хок. Он знал о том, что тот в больнице, с самого первого дня. Генри Бауэрс, выполняя своё извращённое обещание «держать в курсе», прислал ему фотографии — Патрик, избитый до полусмерти, лежал в грязной канаве. Именно Ричи тогда, с дрожащими от ярости и ужаса руками, набрал номер скорой и, изменив голос, сообщил адрес. Именно он, наблюдая из-за угла, дождался, пока медики погрузят бесчувственное тело в машину. Он спас ему жизнь. Хок никогда этого не узнает. Они оба когда-то оказались в аналогичной ситуации — избитые тем же Генри, оставленные умирать. И оба были спасены — Патриком тогда, им — сейчас. Он отзеркалил их дружбу до самого мрачного, трагического финала. Это из-за него Патрик сейчас в больнице, а не в могиле. Но их дружба… Давно перестала быть просто дружбой. Она превратилась в болезненную, удушающую зависимость. У Ричи — ещё относительно здоровую, основанную на привычке и долге. У Патрика — нездоровую, слепую, почти религиозную. Ричи знал с пугающей определённостью: попроси он друга убить кого-то, тому даже причины не понадобятся. Он бы взял нож и сделал это, а потом пришёл бы к нему за похвалой или прощением. И даже если бы не было всей этой истории с Рейчел, их связь пришлось бы рано или поздно разорвать — ради них обоих, чтобы они могли научиться дышать самостоятельно, а не легкими друг друга. И своими последними, отчаянными поступками Патрик сам вручил ему ножницы. Но будет ли Хок счастлив без него? Сможет ли жить, не имея рядом этого вечного маяка, этого объекта для обожания и ненависти одновременно? А если нет? Если его спасение окажется его же приговором? Да и у Ричи появились другие люди, а у Хока? Рейчел была всегда, изменился лишь статус их отношений. Будет ли друг? Не от которого он будет зависим, но которого он также будет оберегать и дарить свою преданность?
Из тёмного, захлёстывающего омута самобичевания его выдернул мягкий звук — щелчок открывающейся двери. Он не открывал глаз — знал, кто это по лёгкости шага. Его Эдди, который мог бы просто обнять его, не говоря ни слова, и этой тишины было бы достаточно.
— Эдс… — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись. Он попытался выдать это за кашель от дыма. — Я сейчас… Всё хорошо. Выйду через минуту. Просто… перекур.
Он выдавил из себя что-то, что должно было быть похоже на улыбку, но чувствовал, что это вышло жалкой, кривой гримасой.
— Ну, раз я не Эдс… — тихо, неуверенно, почти шёпотом начала Робин. В её голосе не было обычной дерзости или сарказма. Была осторожность. — Значит… я могу остаться?
Ричи резко открыл глаза. Как ребёнок, пойманный на краже конфет или на рисовании на стене, он судорожно, почти панически, сунул фотографию под тумбочку, и уставился на сестру широко раскрытыми, влажными глазами. В них читался испуг, стыд и вопрос. Та лишь грустно, по-взрослому улыбнулась, не осуждая, и, не дожидаясь приглашения, села на пол напротив него, поджав ноги. Она не пыталась подойти ближе, не пыталась обнять. Она просто была там.
Они молча смотрели друг на друга через пространство комнаты, залитое тусклым светом осеннего дня. В тишине было слышно только прерывистое, неровное дыхание Ричи и тиканье старых настенных часов в коридоре.
— Роб… — он снова попытался, голос звучал немного мягче, но всё ещё натянуто. — Я правда в порядке. Просто… устал. Можешь идти. Не стоит на меня время тратить.
Он попытался сделать голос убедительным, успокаивающим, каким он часто говорил с ней, когда она была маленькой и боялась грозы.
— Ну да… — девушка улыбнулась ещё печальнее, словно видя насквозь его жалкую попытку. Она откинула голову на косяк двери, закусила губу, собираясь с мыслями, с силами. Потом её взгляд стал твёрдым, решительным. — Ты ведь всегда думал, что таблетки от головы и стакан воды утром после твоих пьянок тебе оставляет Рейч, да?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Ричи моргнул, потерянно.
— Что? — было всё, что он смог выдавить.
— И что чернику в холодильник кладёт она, когда видит, что ты грустишь. И что новые пачки «Мальборо» на подоконнике появляются из-за неё. И что разбитые кружки и стаканы после твоих срывов волшебным образом исчезают, не оставляя осколков. — Робин говорила ровно, без упрёка, просто констатируя факты. — Но это была я. Всегда. Я приходила, когда ты засыпал в одежде прямо на кровати, и укрывала тебя. Я выменивала у Рея деньги на сигареты, придумывая, что мне нужны новые тетради. Я собирала каждый осколок, пропылесосила ковер, чтобы ты, вставая босиком среди ночи, не порезался. Я расплетала и расчёсывала твои волосы, когда ты приходил с работы таким уставшим, что не мог поднять руки, и просто падал лицом в подушку. — Она сделала паузу, глядя, как его лицо меняется от недоумения к шоку, к какой-то щемящей боли. — А Рейчел… Рейчел даже не помнит, что ты не ешь сладкое. Она всегда тащила в дом клубнику, которую любила только она. Она ненавидела запах табака в твоей комнате и даже заходить сюда не любила, Рич. Она никогда не видела, как тебе плохо. Никогда. Она всегда думала: «Ты же Ричард Тозиер. Ты сильный. Ты справишься». — Робин выдохнула, и её плечи опустились, будто с них свалился груз, который она тащила годами. — Но я видела. Я всегда видела.
— Но… Почему? — Ричи прошептал, его разум отказывался обрабатывать эту информацию. Это была альтернативная реальность, в которой он был не одиноким островом, а… — Зачем ты мне это всё говоришь? То есть… ты… всё это время? — Он потерянно моргал, отшвырнул окурок в переполненную пепельницу на подоконнике и, не осознавая движений, пододвинулся к ней ближе, по полу, забыв о боли в колене.
— Потому что я знала, какая она на самом деле. — Робин наконец подняла на него глаза, и в них была не детская обида, а твёрдая, взрослая решимость. — И я ненавидела тебя лет с десяти и до тринадцати. Ты списывал это на переходный возраст, и отчасти так и было, но… я просто завидовала ей. Дико, бешено завидовала. Рейчел вела себя ужасно — была эгоистичной, холодной, лишь притворялась, что знает тебя, что вы — одно целое. А ты… ты всё твердил это. «Мы с Рейч — одна душа». И я не рассказывала, как она надо мной издевалась — дразнила, прятала мои вещи, говорила, что я нежеланная, что родители пожалели, что завели меня… — последние слова она прошептала, опустив голову, и Ричи увидел, как по её щеке скатывается одна-единственная, блестящая слеза. — Потому что считала, что она лучше меня. Что раз ты её так любишь, значит, я — что-то неправильное. Но я и переживала за тебя. Поэтому оберегала, мирясь с тем, что ты считаешь что это Рейч. Не хотела, чтобы ты знал какая она, чтобы дальше любил её образ, созданный мной. Тебе ведь было так спокойнее.
— Робин, господи… — голос Ричи сорвался. Он придвинулся вплотную, забыв о всём, и взял её холодные, тонкие пальцы в свои большие, тёплые ладони. — Почему ты так думала? Ты же знаешь… Я всех вас люблю. По-разному, но одинаково сильно. Я никогда не считал тебя хуже. Никогда.
— Я знаю. Теперь знаю, — не выдержав, она одним порывистым, детским движением прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Её тело слегка дрожало. — Я так думала, потому что… потому что вы все не говорили со мной о том что случилось. Когда ты пытался покончить с собой, когда умерли родители.
Ричи замёр. Всё внутри него сжалось в ледяной ком.
— Я… — он начал, но слова застряли в горле.
— Я думала, это потому что со мной никто не хотел возиться, так мне говорила Рейчел… что я обуза, что из-за меня всё так… — она говорила быстро, проглатывая слова, будто боялась, что её прервут. — Но когда я подросла, я поняла. Ты так заботился, ты думал, что та история… та попытка… меня травмировала. И ты боялся сделать хуже, напугать меня, показать свою слабость. Ты старался быть для меня идеальным, несокрушимым братом. — она отодвинулась, чтобы посмотреть ему в лицо, и её глаза, полные слёз, были бездонными. — Но я всё помню, Рич. Всё. Как ты лежал в этой комнате, бледный, и все ходили на цыпочках, и пахло лекарствами. Я помню, как ты потом, когда смог вставать, первым делом пришёл ко мне и взял на руки, хотя сам еле стоял. И улыбался. И сказал, что теперь будешь за мной присматривать. — она продолжила шёпотом, в котором дрожали слёзы и та самая, давняя детская боль. — И поэтому я всегда заботилась о тебе. Тихо. Незаметно. Чтобы никто не видел. Чтобы ты не знал. Чтобы ты не чувствовал себя обязанным или… слабым. Я люблю тебя, луна.
Последние два слова она произнесла так тихо, что он почти не расслышал. Но они прозвучали в тишине комнаты как удар колокола.
— И я тебя, солнце, — голос Ричи сорвался окончательно, став хриплым, сдавленным. Он прижал сестру к груди, чувствуя, как что-то огромное, тяжёлое и чёрное, что годами сидело внутри, клокоча ядом и виной, начало таять, размываться этим теплом, этой простой, безусловной любовью. Он поцеловал её в макушку, в её мягкие, пахнущие яблочным шампунем волосы. — Я люблю тебя. Прости меня. Прости, что не видел. Прости, что заставлял тебя прятаться. Прости, что сам сделал тебя тенью Рейчел.
Они оба тихо рассмеялись сквозь слёзы. Смех был скомканным, неровным, но настоящим. И он напомнил им обоим о другом моменте, из другой жизни.
— Луна? — прошептала Робин, вытирая лицо рукавом своего красивого платья.
— Солнце, — улыбнулся он, проводя большим пальцем по её мокрой щеке.
Они оба тихо рассмеялись снова, уже свободнее. Эти старые, забытые клички. Робин тогда, маленькая, лет восьми, зашла к нему в комнату как-то поздно вечером. Он сидел на этом самом подоконнике, курил и хмурился, думая о долгах, о работе, о том, как прокормить их всех. Лунный свет падал на его профиль, делая кожу бледной, а черты — резче. Она сказала: «Ты похож на луну. Холодную и красивую». Он удивился, потом улыбнулся — впервые за много дней — и ответил: «Тогда ты моё солнце. Тёплое и яркое». Они думали, что другой забыл. Но оказалось, оба хранили это в самом сердце, как самый дорогой талисман.
Теперь он понял. Понял, что правильно. Он бросил взгляд на то место, где под тумбочкой лежала фотография. Да, быть может, он виноват в том, кем стала Рейчел. Может, его слепая, всепрощающая любовь в детстве создала в ней монстра вседозволенности. Но он же помог вырасти остальным. Он не бросил их. Рей, замкнутый и нелюдимый, благодаря ему научился доверять людям, нашёл работу, которая ему нравится, и даже завёл пару друзей. Рик, с его бунтом и жаждой самовыражения, стал тем, кто он есть, именно потому, что Ричи никогда не смеялся над его безумными идеями, а принимал их как данность. Рут стала сильной, независимой, умеющей постоять за себя, но при этом не растерявшей женственности — и в этом была его заслуга, его пример и его защита. Робин… Робин стала чуткой, умной, заботливой, сильной внутренне — его заслуга. А Рас и Роуз и вовсе были его маленькими, весёлыми копиями, в которых он видел лучшее из себя и из своих родителей.
Да, он нёс этот груз. Нёс, спотыкаясь, падая, срываясь, плача втихаря. Но он нёс. И он справился. Пусть и потерял одного пассажира, который сам прыгнул за борт, остальные были живы, счастливы, плыли своим курсом, а не просто дрейфовали в его тени.
А Патрик… Патрик обязательно справится. Ричи тоже ломался, когда терял человека, вокруг которого вращался его мир. И он выжил. Выжил, чтобы найти Эдди, чтобы построить эту новую, хрупкую, но такую прочную жизнь. Значит, и Хок сможет. Должен. Ричи всегда учил его стоять на своих ногах, быть сильным, а не тенью. И друг, в моменты ясности, вспоминал эти слова. Значит, он и ему помог. Не всё было напрасно.
Ричи Тозиер со всем справился. Не идеально. Не без потерь. Но справился. И он больше не будет винить себя за то, что не смог спасти того, кто не хотел спасаться. Он сделал всё, что мог. И даже больше.
— Надеюсь, теперь ты перестанешь быть такой вредной, — он аккуратно отодвинулся, чтобы посмотреть на неё, и провёл рукой по её щеке, смахивая последние следы слёз. Его голос был тёплым, полным той самой, старой братской нежности.
— Обязательно. Как только ты перестанешь строить из себя папочку для всех, — Робин встала, отряхивая своё платье, и сложила руки на груди, но в её глазах светилась старая, добрая, озорная насмешка. Тень взрослой серьёзности исчезла, уступив место знакомой дерзости.
— Папочку я из себя строю только в одном, строго определённом месте, — Ричи рассмеялся, поднимаясь с пола и чувствуя, как ноги наконец слушаются его, как тело снова наполняется силой, а не отчаянием. — Можешь у Эдди спросить подробности, он, я думаю, краснея расскажет. — он подмигнул ей.
— Фу! — Робин толкнула его в плечо, и на её щеках вспыхнул яркий, смущённый румянец. — Я ещё ребёнок, по твоим же словам, так что эти свои взрослые подробности приберегите для своих посиделок с Риком. Мне от Рут подобных рассказов хватает с лихвой. Она, кажется, уже всё про вас додумала сама.
Парень рассмеялся, обнял сестру за плечи, и они, прижавшись друг к другу, вышли из тихой, душной комнаты обратно к шуму, свету и жизни праздника, оставив в темноте под тумбочкой фотографию и старые призраки. Никто не обратил внимания на их возвращение — все были слишком поглощены своими разговорами, приготовлениями, смехом. Но Эдди, сидевший за столом, почувствовал, как что-то изменилось в атмосфере. Он взглянул на Ричи, и их глаза встретились. И в глазах кудрявого он увидел не остатки бури, а ясность. Спокойствие. И благодарность. Каспбрак тихо улыбнулся ему и кивнул, как бы говоря: «Я знал, что ты справишься». Балабол в ответ чуть склонил голову.
В этот момент Билл, казалось, достиг предела своих эмоциональных возможностей от всего происходящего вокруг. Он развёл руками, смотря то на Рея, то на Рика, с выражением человека, который только что открыл для себя новое измерение.
— Я просто… не могу выразить! — воскликнул он. — То есть, у Рея — связи в местных СМИ, и он может опубликовать что угодно за копейки. Рик знает всех барыг, поставщиков в городе. У Ричи — целый бар и ресторан, куда, кажется, ходит половина города! Что вы за семейка такая? Это же… это же целая империя!
— Самая ахуенная империя на свете! — гордо, с пафосом провозгласил Ричи, подходя и опуская руку на плечо Эдди, перетягивая на себя всеобщее внимание. Его голос снова звучал уверенно, почти ликующе. — И не переживай, Билли. Ты скоро тоже таким станешь. Ты же теперь часть семьи. Практически кровный.
— Частью семьи он станет официально, когда на моём пальце появится кольцо, — раздался чёткий, насмешливый голос с порога кухни. В проёме, опираясь на косяк и сжимая в руках свёрток с принесённой с работы едой, стояла Рут. Её обычная, наглая, победная ухмылка сияла ещё ярче в обрамлении непривычно накрашенных губ алого цвета. — Это же ты так говорил, Ричи? «Пока не будет кольца, всё это просто флирт»?
— Моя девочка! Наконец-то! — присвистнул Ричи, и комната взорвалась громоподобным гулом приветствий, поздравлений, аплодисментов и радостных выкриков. Атмосфера моментально накалилась до предела.
Рут выглядела… иначе. Не в плохом смысле. Было странно и захватывающе видеть её не в рваных, залитых краской джинсах и футболке с черепами, а в коротком, чёрном, облегающем платье из ткани, которая переливалась сотнями мелких блёсток при каждом её движении. Её обычно растрёпанные волосы были убраны назад, открывая шею и серьги-гвоздики. Она сияла, и это сияние было таким же дерзким, непокорным и живым, как и она сама, только облачённым в новую, неожиданно элегантную форму. Она была прекрасна в своей бунтарской, неотразимой красоте.
Когда все наконец расселись за огромным, ломящимся от еды столом, был произнесён первый тост — шумный, немного бестолковый, полный смеха и перебиваний. Эдди, сидя рядом с Ричи, украдкой наблюдал за ним. Следы слёз исчезли без следа, но в глубине его глаз, когда он смотрел на сестру, на братьев, на него самого, теперь светилось что-то новое — не просто облегчение, а глубокий, тихий мир. Примирение. Он улыбался, и эта улыбка была не маской балабола, а настоящей, идущей из самого сердца. Эдди почувствовал, как с его собственных плеч сваливается какой-то невидимый, но ощутимый груз — груз беспокойства за того, кого он любил. Они переплели пальцы под столом, и это простое, тёплое прикосновение было красноречивее любых слов. Они оба, каждый по-своему, залатали свои самые страшные, самые кровоточащие раны. Теперь можно было дышать полной грудью. Просто дышать.
А праздник набирал обороты. Под весёлые, немного похабные тосты, под звон бокалов (и стаканов с соком для младших и Ричи), под взрывы смеха и перебивания, эта большая, странная, шумная, неидеальная семья чувствовалась самым настоящим, самым прочным домом на свете. Эдди и Билл время от времени переглядывались, вспоминая тот самый первый день, когда они робко, как на минное поле, ступили на порог этого безумного дома. Они и представить не могли тогда, что все эти невероятные люди станут такой важной, неотъемлемой частью их жизни, их собственной семьи.
Наконец, когда первые тарелки опустели и настала небольшая пауза, наступило время, которого с замиранием сердца ждали все, особенно именинница, — время подарков. Первыми, с гордостью и лёгким смущением, выступили Рассел и Роуз. Они подошли к сестре с огромным, самодельным конвертом, разрисованным фломастерами, и браслетом из разноцветных резинок, который они плели вместе, постоянно ссорясь из-за цвета следующей детали. Рут приняла подарки не с обычной грубоватой нежностью, а с такой искренней, почти нежной теплотой, что у детей от гордости и счастья засияли глаза. Она аккуратно, как хрупкую реликвию, положила открытки на отдельный столик, а браслет тут же надела на запястье поверх своих многочисленных металлических браслетов и кожаных шнурков.
Потом была очередь Робин. Она вручила небольшую, изящную, тёмно-синюю коробочку, перевязанную серебристой ленточкой. Рут принялась рвать упаковку с волчьей, нетерпеливой жадностью, и Робин зажмурилась, боясь, что та порвёт и сам подарок. Но когда внутри, на чёрном бархате, оказались новенькие, брутальные, из хирургической стали серьги-гвоздики для губы и ушей, о которых Рут давно и безнадёжно грезила, комната огласилась её победным, оглушительным визгом. Она тут же начала снимать свои старые серьги, чтобы надеть новые.
— Не здесь! — закричал хором Ричи и Рей, но было уже поздно. Рут ловко, одной рукой, поменяла штанги в ушах, даже не поморщившись.
— Спасибо, Роб! Идеально! — она обняла сестру, чуть не сбив её с ног.
Рик, когда на него обратились взгляды, лишь отмахнулся, указывая большим пальцем на девушку .
— Мой подарок уже в процессе. И он гораздо долговечнее любой безделушки, — сказал он с гордостью, имея в виду татуировку на её спине. — Спросите у Рея. Или ваш с Ричи подарок будет последним? Финал должен быть громким?
Рей, поправив галстук-бабочку, лишь загадочно улыбнулся и кивнул.
Тогда все взгляды, полные ожидания и любопытства, устремились на Билла. Тот, почувствовав на себе тяжесть этого внимания, побледнел, как полотно. Он встал на деревянные, негнущиеся ноги и, запинаясь и спотыкаясь о собственные шнурки, подошёл к Рут с красивой, небольшой коробкой в руках. Ричи в этот момент наклонился к Эдди так близко, что его губы почти коснулись уха.
— Любовь моя, скажи честно, что он не подарил ей там энциклопедию садовода-любителя или набор для вышивания крестиком, — прошептал он, и Каспбрак, фыркнув, легонько ударил его коленом под столом, но сам был полон беспокойства.
Рут, к всеобщему удивлению (особенно Робин), на этот раз стала открывать подарок с неожиданной, почти церемонной бережностью. Она не рвала бумагу, а аккуратно развязывала ленту, потом снимала крышку. Когда она заглянула внутрь и увидела графический планшет последней модели со стилусом и всеми аксессуарами, на её лице на секунду застыло абсолютное, немое изумление. Потом её новый визг, ещё более громкий и пронзительный, чем предыдущий, перекрыл все разговоры в доме. Она вскочила, сначала обняла и чмокнула в щёку ошалевшего, покрасневшего Билли, а потом, держа коробку как олимпийский факел, помчалась к Рику и начала дразнить его, размахивая ей перед самым носом.
— Отсоси, мудила! Видишь? Видишь?! У меня-то круче! Теперь ты будешь ползать и умолять, чтобы я тебе свой одолжила! А я скажу: «Нет! Сам покупай!» — кричала она, прыгая от восторга.
— Боже, Рут, ради всего святого! — закричал Ричи, но сам не мог сдержать широкой улыбки, глядя, как хохочет вся семья, а Рик с преувеличенным презрением отворачивается, скрывая собственную улыбку. — Тут дети! И ты в таком платье, веди себя прилично! Хотя бы попытайся!
Рут, проигнорировав его, как всегда, вернулась к Билли и буквально повисла у него на шее, чуть не опрокинув его.
— Спасибо, Билли! Ты просто космос! Я тебя обожаю! Это лучшее, что было в моей жизни после первой татуировки! — затараторила она, осыпая его лицо быстрыми поцелуями, пока за её спиной братья и сёстры переглядывались с одобрением, ухмылками и лёгкой завистью, а Эдди просто сиял, глядя на смущённого, но безмерно счастливого друга.
Но его улыбка замерла, когда Ричи вдруг резко схватил его за руку и потащил через комнату к сестре. Эдди едва успел сообразить, что происходит, и схватить со своего стула небольшой, скромный свёрток, который он приготовил. Подойдя к сияющей Рут, он почувствовал, как кровь ударила в щёки. Он не был хорош в публичных моментах.
— Я… я тут подумал, — начал он тихо, так, чтобы слышали только она и стоящий рядом Ричи. — Что лучший подарок — это не вещь, а память. Что-то, что будет напоминать о хорошем. Так когда-то делал мой друг. — и он протянул ей маленькую, продолговатую коробочку, обёрнутую в простую тёмно-зелёную бумагу.
Рут закусила губу, взяла коробочку. Её пальцы, обычно такие уверенные и грубоватые, сейчас были осторожны. Она развернула бумагу, открыла коробочку — и резко, почти беззвучно вдохнула. На чёрном бархате лежал простой, лаконичный, матовый металлический кулон на кожаном шнурке. Казалось, ничего особенного — просто прямоугольная пластина. Но когда она взяла его в руки и перевернула, на обратной стороне, мелкой, изящной гравировкой, были выведены две буквы: «Р. Т.»
Она замерла, глядя на них. Потом её взгляд медленно поднялся на Эдди, и в её глазах что-то дрогнуло. Они все были «Р. Т.» — Ричард, Рей, Рик, Рут, Робин, Рассел, Роуз. Она могла носить его как тайный знак, как амулет, как напоминание о семье, о том, что она — часть этого неразрывного целого, этого странного, безумного, но бесконечно родного клана. А посторонние будут думать, что это просто её инициалы. Это был подарок не для показухи, а для души. Тихий. Личный. Понимающий.
Рут аккуратно, нежно обняла Эдди, прижавшись щекой к его плечу, и он почувствовал, как она смахивает предательскую, быструю слезинку.
— Спасибо, Эд. Это… идеально. Правда.
Она позволила ему застегнуть кулон на своей шее, и когда все остальные, заинтригованные, попытались рассмотреть поближе, что же это такое, она прикрыла его ладонью, защищая.
— А вот и нет! — провозгласила она, и её обычная дерзость вернулась, но теперь в ней была игра. — Это мой секрет! И Эдди! Не суйте свои любопытные носы, а то откушу! — и она щёлкнула по носу ближайшего Ричи, который смотрел на неё с преувеличенным возмущением.
— Эй! Ну, это нечестно! — надулся балабол, делая вид, что обижен. — Сначала Эдс что-то там шепчет, теперь ты! Конспирация! Заговор против старшего брата!
Но Рут лишь покачала головой, сияя, и разочарованное, но весёлое семейство рассеялось по своим местам, обсуждая подарки и строя догадки. Теперь все глаза, полные самого жгучего любопытства, приковались к Ричарду, который с самым невинным видом доедал свой кусок пирога и допивал морс, делая вид, что не понимает, чего от него хотят. Даже Рей, скидывавшийся на этот загадочный подарок, лишь пожимал плечами в ответ на вопросительные взгляды. Ричи лишь загадочно говорил, что это «нечто эпичное, что перевернёт её мир».
— Ну давай, папа Ричи, хватит томить! — Рут уселась в своей позе королевы, закинула ногу на ногу и сложила руки, глядя на него с вызовом и нетерпением. — Я жду самого главного сюрприза. Не подведи.
Ричи наконец поставил стакан, прокашлялся, принял торжественный, почти театральный вид и поднялся.
— Так, внимание. У меня, как всем известно, есть железные принципы насчёт подарков. — Он сделал драматическую паузу, окинув всех взглядом опытного конферансье, а потом его лицо расплылось в широкой, лукавой улыбке. — Нооо… сегодня, в честь такого человека, как моя сестра, я решил эти принципы нарушить. В пух и прах. Ради такого случая можно. — Он медленно, нарочито небрежно, засунул руку во внутренний карман своего пиджака. Все затаили дыхание. Рут наклонилась вперёд. — С днём рождения, малышка. — И он небрежным, точным движением бросил ей через стол небольшой, холодный предмет. — Гони до конца.
Рут поймала предмет на лету. Это был простой брелок с одним-единственным ключом. Она несколько секунд смотрела на него, не веря глазам, потом взглянула на брата — и её лицо озарилось таким ослепительным, диким счастьем, что, казалось, комната стала ярче. Она не сказала ни слова. Просто сорвалась с места, как выпущенная из лука стрела, и помчалась к задней двери, ведущей во двор. Вся орава, с криками, смехом, предвкушением, бросилась за ней, создавая звуковой вихрь. Ричи же, смеясь своим заразительным, победным смехом, пошёл следом неспешной, гордой походкой победителя, наслаждаясь произведённым эффектом.
Во дворе, у ворот, под старым, почти голым клёном, стоял Он. Мотоцикл. Не просто мотоцикл, а сияющая, хромированная, агрессивно-красивая машина. Он был окрашен в глубокий, насыщенный синий цвет — цвет моря в шторм, цвет ночного неба. Линии были стремительными, мощными. На бензобаке аккуратным, стильным шрифтом было выведено «Ruthless» («Безжалостная») — её давнишнее, ироничное прозвище в кругу братьев. Рты у всех, даже у всегда невозмутимого Рея, отвисли. Пока большинство разглядывало байк, а Роуз и Рассел с визгом пытались на него залезть (Рей тут же оттащил их, как котят), Рик толкнул брата в плечо, пытаясь скрыть восхищение под маской обиды.
— А я свой сам покупал! На свои кровные, пахал как проклятый! Ты сказал, что это безумная машина самоубийства! — проворчал он.
— А она — девочка! — парировал Ричи, толкая его в ответ, его глаза сияли. — И моя самая больная сестра. Ей положен королевский подарок.
— Это нечестно! Я тоже твой брат!
— Всё честно! — к ним подбежала Рут и вцепилась в Ричи, прижимаясь к нему всем телом, её лицо было мокрым от слёз, но это были слёзы чистой, безудержной радости. — Ты реально, без шуток, лучший брат на свете. Я… я даже не знаю, что сказать.
— Тогда не говори, — улыбнулся Ричи, обнимая её. — Просто катись. И будь осторожна. Первый месяц — только с Риком рядом. Это не игрушка.
Когда все наконец отлипли от мотоцикла и вернулись за стол, атмосфера стала ещё горячее, ещё радостнее. Алкоголь лился рекой (кроме Ричи, с его вечным морсом), смех гремел, истории становились всё громче, нелепее и откровеннее. Эдди и Билл, поймав взгляд друг друга и поняв, что больше не могут откладывать, незаметно выскользнули через кухню на крыльцо, в прохладный, свежий вечерний воздух.
— Нам пора, — сказали они почти в унисон, уходя, глядя друг на друга, и рассмеялись, ощущая странную синхронность.
Выйдя на крыльцо, Билли тут же достал телефон, его пальцы немного дрожали от волнения и, возможно, лёгкого опьянения. Эдди облокотился на деревянные перила, вдыхая полной грудью холодный, чистый воздух, пахнущий опавшей листвой и дымом из соседских труб. Звёзды на небе, только что зажжённые, были яркими и чёткими.
— Это ты забыл, Эдди! Мы же обещали позвонить в семь! — сказал Билл, листая контакты в поисках группового чата.
— Ну да, а ты-то с Рут обсуждал достоинства разных моделей планшетов не потому что забыл, — усмехнулся Каспбрак, глядя на него.
Сценарист бросил на него сердитый, но беззлобный взгляд, но в этот момент на экране появились долгожданные, родные лица. Беверли Марш и Бенджамин Хэнском улыбались им из своей уютной, теперь такой далёкой, квартиры в другом городе. За их спинами виднелась знакомя обстановка — книжные полки Бена, швейная машинка Беверли.
— Привет, ребята! — радостно, почти крикнули парни в унисон, их лица сияли от счастья видеть друзей.
— Привет, мальчики! — Беверли придвинулась ближе к камере, её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — веснушки и сияющая улыбка. — Ой, а вы чего такие красные? Вечеринка уже в самом разгаре, да? Небось, Ричи уже всех напоил, а сам, как всегда, трезв, как стекло?
— Ну, ты ещё спрашиваешь! — рассмеялся Бен, его лицо стало шире, плечи — массивнее на экране. Он явно не пропускал тренировки. — Они же в логове Тозиеров. Там одним только видом Ричи в режиме «праздничный балабол» можно опьянеть на неделю вперёд.
— Так, вы лучше расскажите как вы! Не томите! — Чуть ли не прыгая заговорил Билл.
Они стали наперебой, перебивая друг друга, рассказывать о своей жизни, выплёскивая новости, как из рога изобилия. Беверли с горящими глазами описывала подготовку к открытию своего первого бутика — выбор ткани, переговоры с поставщиками, поиск мастерской. Она с гордостью хвасталась найденным помощником — парнем-геем с безупречным вкусом, который понимал её с полуслова и стал не только коллегой, но и другом. Бен, в свою очередь, рассказывал об успехах в тренажёрном зале, о том, как его уже всерьёз рассматривали на роль старшего тренера, и о том, что они с несколькими коллегами уже вовсю разрабатывали бизнес-план для собственного, идеального фитнес-клуба. Он говорил о тренажёрах, зонах, питании с таким энтузиазмом, будто это была поэзия. Родители Хэнскома приезжали в гости и, по словам Бена, «влюбились в Беверли с первого взгляда, теперь называют её невесткой и каждый день звонят, спрашивают, когда свадьба». Жизнь, несмотря на расстояние и трудности, явно налаживалась, цвела.
— Что с Рождеством? — прищурилась Беверли, её взгляд стал хитрющим, оценивающим. — Планы окончательные? А то я уже меню продумываю.
— Я сразу с родителями к вам, — сказал Билл, кивая. — На весь праздник.
— А мы с Ричи сначала в Дерри, — добавил Эдди. — С мелкими. На несколько дней. Потом приедет Рей, заберёт Рассела и Роуз обратно, а мы — к вам. На целую неделю, если, конечно, вас не затопчем.
— Балаболу, кстати, огромный привет! — Беверли заулыбалась ещё шире. — И передай, что я ему позже отвечу на все его голосовые о новых трендах, а то мы вот еле выкроили время поболтать с вами, времени совсем нет! Зашиваюсь по уши! — она жестикулировала, и было видно, что она счастлива этой суете.
Потом разговор, естественно и неотвратимо, перешёл на Эдди и Ричи. Билл, краснея и хихикая, как школьник, начал с комичным ужасом описывать их отношения, выдумывая невероятные подробности о том, как Тозиер заставляет Каспбрака делать зарядку под бодрые марши, а Эдди в ответ читает ему лекции о бактериях на кухонных губках. Эдди, сидя рядом, лишь закатывал глаза и односложно отвечал на прямые вопросы, отшучиваясь. Но когда Билл на десять секунд замолчал, чтобы перевести дух и отхлебнуть воды, Эдди не выдержал и, обращаясь уже к Бену, с комичным отчаянием стал жаловаться на то, как Ричи «похитил» его маму, ну или наоборот, пока не ясно.
— Представляешь, они теперь лучшие друзья! — восклицал он, размахивая руками. — Болтают без меня! Обсуждают меня! Она ему советы даёт, как со мной справляться! А он ей фотки присылает, где я сплю! Это же заговор! Я скоро в собственном доме буду чувствовать себя гостем!
Хэнском слушал, раскрыв рот, не веря своим ушам. Он помнил Соню Каспбрак — ту самую, строгую, холодноватую, вечно обеспокоенную женщину, которая смотрела на него, друга сына, с лёгким подозрением. И мысль о том, что эта женщина теперь болтает по видео с Ричи Тозиером и обсуждает «как справляться с Эдди», была для него когнитивным диссонансом высшей пробы. Он просто покачивал головой и повторял: «Не может быть…»
Затем пришла очередь обсудить пару Рут и Билла. Тут уже Беверли, как признанный гуру отношений и моды, с серьёзным видом принялась давать другу советы, заставляя его краснеть всё сильнее и теребить воротник рубашки. Когда он, запинаясь, признался, что не купил подарок заранее, она ахнула, как от смертельной ошибки, и стала отчитывать его за тактическую оплошность.
— Уильям Денбро! Мужчина не покупает подарок за час! Ты должен был изображать мучительные поиски до последнего, чтобы она чувствовала свою ценность, а на деле сразу раскусить её желая! А так ты выглядишь… невнимательный! Это не романтично!
— Да, рыжуля, гаси его! — внезапно в кадр, просунув голову между ними, втиснулся Ричи. Его улыбка была ослепительной, волосы слегка растрёпаны от веселья. — Привет, сладкая парочка! Как поживаете в своём гнёздышке?
— О, балабол! — Беверли нахмурилась, но в её глазах светилась радость. — А я как раз к тебе! Ты обещал мне рассказать, что произошло в ту ночь! В ночь нашей вечеринки. Когда всё так… странно закончилось. Это когда уже произойдёт? Я всё жду! А в переписке ты всегда делаешь вид, что не видишь моих вопросов об этом!
Неловкая тишина повисла в воздухе. Эдди почувствовал, как Билл замирает рядом. Троица так и не раскрыла истинную, полную причину своего внезапного, почти панического отъезда после той самой прощальной вечеринки. Официальная версия для всех, включая Беверли и Бена, была скудной: «Рейчел всех обманывала, мы это выяснили, было неприятно». С этим помогла и сама предательница. В ночь, покинув родной дом она сразу же в общем чате послала всех к черту, вышла из него и заблокировала каждого. Позже, когда Беверли общалась с Эдди и Ричи по видеозвонку, выяснилось, что дуэт «Ворон и Балабол» больше не существует, что связь разорвана. Но детали, настоящие, грязные, болезненные детали — ложь Рейчел, манипуляции, история с Патриком — оставались за кадром. Слишком свежими были раны, слишком личным — предательство. Да и вовсе не хотелось втягивать в это ребят.
— Вы чего молчите? — настаивала Марш, её взгляд стал подозрительным, проницательным. Она чувствовала, что от неё что-то скрывают, и это её задевало. — Там же что-то было ещё. Я это вижу. Ричи?
Тозиер на секунду потерял свою уверенность. Его взгляд метнулся к Каспбраку, потом в сторону. Он нервно провёл рукой по волосам.
— Слушай, Бев, у нас тут праздник в самом разгаре! — заговорил он, стараясь звучать легко, но получилось немного вымученно. — Гости, торт ещё не резали, а мальчишек и так уже полчаса нет, все, наверное, думают, что мы сбежали! Давай как-нибудь в другой раз, а? Обещаю, расскажу всё. По косточкам.
— Да, нам ведь тоже пора! — поспешил вмешаться Бен, всегда игравший роль миротворца, понимая все без слов. Он видел напряжение на лицах друзей и понимал, что тема болезненная. — У нас тут тоже дел… Эээ… Машину надо помыть! Да, точно. Пока-пока, ребята! Обнимаем! Готовьтесь к Рождеству! — и он, быстро помахав рукой, нажал кнопку, и экран погас, оставив их в тишине осенней ночи.
Троица на крыльце облегчённо, почти синхронно выдохнула. Эдди вытер воображаемый пот со лба. Ричи облокотился о перила рядом с ним, и их плечи соприкоснулись.
— Напряжно, — прошептал Билл, пряча телефон в карман.
— Да уж, — кивнул Ричи. — Но Бен молодец, вовремя спас. Спасибо ему.
Они постояли так несколько мгновений в тишине, слушая, как из дома доносятся обрывки смеха, музыки, звон бокалов. Потом Билл, кивнув им, незаметно скользнул обратно внутрь, оставив их вдвоём. Ричи и Эдди, оставшись одни, замерли, глядя друг на друга. Закат уже почти полностью угас, окрасив небо на западе последними полосами багрянца и индиго. В этом сумеречном, таинственном свете они казались друг другу ещё прекраснее, чем обычно — неидеальные, немного растрёпанные, уставшие, но настоящие. Шатен видел лёгкие тени под глазами кудрявого, но в самих глазах теперь не было бури, только глубокое, спокойное море.
— У тебя две пряди выбились, — заметил Эдди с той самой, обожающей, смягчённой улыбкой, которая бывала только у него. — Без лака. Совсем дикие. — Он дотронулся до одной из них, поправив её за ухо Ричи. — Но знаешь, ты мне больше нравишься вот таким. Совсем таким. Как утром, с взъерошенными, спутанными от сна волосами и слипающимися глазами. Или вечером. Непричёсанным, живым. — Он встал на цыпочки и оставил лёгкий, влажный поцелуй на его щеке, там, где раньше были следы слёз.
— Ты, конечно, неотразим сейчас, в этой рубашке и с этим серьёзным видом… — Ричи усмехнулся, его руки легли на талию Эдди. — Но в моей футболке, той, серой, выцветшей… ты выглядишь божественно. Особенно когда спишь, и первые, робкие лучи солнца касаются твоих ресниц, и ты вздрагиваешь, но не просыпаешься. В такие моменты я готов просто смотреть на тебя вечность. — И он наклонился, и его губы встретились с губами Эдди — мягко, но уверенно, без спешки, со вкусом обещания.
Эдди обвил его шею руками, притянул ближе, почувствовав знакомый вкус — кофе, чего-то сладкого (вероятно, кусочек торта) и просто Ричи. Тозиер крепче обхватил его за талию, и они застыли в поцелуе, который был медленным, глубоким, вкусным, полным невысказанных слов и тысяч маленьких «я тебя люблю». В этот момент, в полутьме крыльца, под начинающими мерцать звёздами, они были похожи на кадр из чёрно-белого артхаусного фильма — двое людей, нашедших друг в друге не страсть и не веселье, а целый мир. Дом.
— Знаешь, что мне сегодня Роуз сказала, пока я её от Рассела отдирал? — разорвав поцелуй, но не отпуская его, смеясь, сказал Ричи. Его дыхание было тёплым на щеке Эдди.
— Что? — прошептал парень, ещё не совсем придя в себя.
— Спросила, муж ли ты мне. Совершенно серьёзно. Говорит: «Он твой муж? Как в сказках?»
Эдди рассмеялся, откинув голову назад. Его смех был лёгким, звонким.
— Даже так? Нашептали? — он снова посмотрел на Ричи, в его глазах играли искорки. — И что ты ответил?
— Сказал, что пока нет. — Ричи говорил абсолютно серьёзно, но в уголках его глаз собирались смешные морщинки. — Но что я уже продумываю, как сделать всё правильно. По-настоящему. Не как в кино, а… по-нашему.
Эдди от неожиданности почувствовал, как по щекам разливается жар. Он покраснел до корней волос, и это было так мило, что Ричи не мог не улыбнуться ещё шире.
— И это… — Эдди сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Уже можно считать предложением? Или это просто часть вечернего шоу «Балабол и его фантазии»?
— Вообще… — Балабол сделал вид, что задумался, нахмурив брови и разглядывая какую-то точку над головой возлюбленного. — Момент, конечно, романтичный. Закат, почти ночь, ты прекрасен… Но не идеальный. Недостаточно эпичный для Ричи Тозиера. — потом он не выдержал и рассмеялся, морщинки у глаз разгладились, а взгляд стал тёплым, почти нежным. — А ты бы согласился? Вот прямо сейчас, если бы я спросил по-настоящему? Без шуток, без зрителей. Просто я и ты.
Эдди открыл рот — и забыл все слова на свете. Он смотрел в эти тёмные, сейчас такие ясные и серьёзные глаза, и его разум лихорадочно работал. Он понимал, что это игра, шутка, часть их вечного флирта и поддразнивания. Хотя… С Ричардом Тозиером никогда нельзя было быть уверенным на сто процентов. Философия этого человека, его внутренний мир, его способы выражать самые важные вещи — всё это было тайной за семью печатями, головоломкой, которую Каспбрак с наслаждением разгадывал каждый день. Грань между дурацкой шуткой и самой сокровенной, застенчивой серьёзностью у него была тоньше паутинки, и почувствовать её было почти невозможно. Эдди закрыл рот, нахмурился, пытаясь найти такой же двусмысленный, балансирующий на грани ответ, который и не обидит шутку, и не проигнорирует возможную искру истины.
Но Ричи не дал ему шанса. Он снова быстро, почти стремительно, поцеловал его — коротко, но твёрдо, как ставя точку. Потом подмигнул, взял его за руку, и, не говоря больше ни слова, потянул обратно в дом, к свету, шуму, теплу и той безумной, чудесной жизни, что кипела внутри.
— Расслабься, детка, — бросил он через плечо, и его смех смешался с доносящимся из дома общим гулом веселья. — Дам тебе время подумать. До самого настоящего, идеального предложения. А пока… пока у нас есть этот вечер.
И Эдди действительно расслабился. Плечи его опустились, улыбка стала естественной, а в груди расправилось что-то тёплое и лёгкое. Он знал ответ. Знал его давно, с того момента, как понял, что не может представить своё будущее без этого хаотичного, нежного, безумного человека рядом. Они были счастливы. Они прошли через столькое — через страх, через боль, через предательства и потери — и выстояли. Они были готовы идти за друг другом в огонь и в воду, в бурю и в тишину. Но сейчас… сейчас они могли просто быть. Наслаждаться этим невероятным, странным, идеальным в своём несовершенстве чувством. Глупым, серьёзным, тихим, громким, безумным и таким личным. Просто быть вместе. Просто любить. А всё остальное… подождёт. У них было время.
И с этой лёгкостью на душе, с чувством полного, безоговорочного принятия и счастья, они вернулись в эпицентр веселья, которое станет для них ещё одним ярким, тёплым, шумным воспоминанием в коллекции общих мгновений. Воспоминанием о том, что они есть друг у друга. Что они — дом. Что они — семья. А таких воспоминаний, они знали это с абсолютной уверенностью, будет ещё очень, очень много. Целая жизнь.
Примечания:
Ладно, я правда плачу…
К концу главы я потеряла понимание, что это конец и я больше не буду, засыпая продумывать сюжет следующей главы, не буду пытаться удивить вас. Да и просто не будет именно этих Ричи и Эдди.
Конец. Настоящий.
Ну что ж. Увидимся в следующих историях, мои дорогие и уже любимые.
Я посвящаю эту работу моим немногочисленным, но таким важным мне фанатам. Девушкам, что писали огромные отзывы, обсуждали со мной моменты в тгк и просто поддерживали. Возможно если бы не они этого бы не было. (Я думаю те о ком это поняли)
Я обожаю и всех остальных кто молча читал, нажимал на «жду продолжения», ставил «нравится».
И напомню про тгк! Там про все, все, все на счет моих работ! https://t.me/ranastark
