Между нами ничего не будет

Шум, свет и запах вечеринки — смесь духов, чипсов и сладкого алкоголя — резко оборвались, сменившись густым, ледяным молчанием салона автомобиля. Ощущение было физическим, как если бы они нырнули с шумного пляжа в глубины океана. Вечеринка осталась не просто «за спиной» — она отплыла в другое измерение, в параллельную вселенную, где ещё были возможны смех и лёгкость. Эдди Каспбрак чувствовал, как его тело, всё ещё разгорячённое от выпитого и притворного веселья, начинает остывать, мурашки пробегают по коже под тонкой тканью лонга. Он смотрел в тёмное боковое стекло, но видел не мелькающие огни, а растерянные лица Бена и Беверли на пороге дома Денбро. Они были похожи на детей, оставленных на тёмной станции, — их тени вытягивались и метались в свете открытой двери. Он уловил момент, когда Беверли, всегда такая решительная, беспомощно подняла руки, её рот открылся для вопроса, который так и застрял в горле. Бен попытался обнять её за плечи, но его жест был неуверенным, потерянным. Их голоса, «Ребята, что случилось?!», долетели до машины уже приглушёнными, искажёнными ветром и собственным стуком сердца в ушах Эдди. Он почувствовал острый укол стыда — они бросали их там, в неведении, в лжи, которую сами же и создали. Но остановиться, объяснить — значило сорвать всё. Они были заложниками этой гонки. Внутри машины атмосфера была иной, но не менее плотной. Воздух казался спёртым, пропитанным адреналином, потом и страхом. На переднем пассажирском сиденье Рейчел Тозиер не просто рыдала. Её тело переживало полноценный нервный срыв. Она не сидела — её выкручивало в странных, неестественных позах. То она съёживалась в комок, упираясь лбом в холодное стекло и оставляя на нём влажное пятно, то резко выпрямлялась, хватаясь за ручку на двери, как будто пыталась вырваться из ловушки. Её дыхание было прерывистым, с судорожными всхлипами, переходящими в тихие, животные завывания, которые она пыталась заглушить, закусывая свой же кулак. Телефон в её руке был не просто устройством — он был святым Граалем, волшебным зеркальцем, в котором должен был вот-вот появиться живой, улыбающийся Ричи. Её пальцы, липкие от слёз, снова и снова тыкали в иконку вызова с такой силой, что Эдди боялся, хрустнет ли экран. Она не просто слушала гудки — она впивалась в них взглядом, как будто силой воли могла заставить их превратиться в голос. Каждый новый цикл длинных, монотонных гудков был маленькой смертью. Её мир сузился до размеров ладони, в которой лежал этот чёрный прямоугольник. Звуки извне — шины по асфальту, переключение передач Патриком, дыхание Билла сзади — доносились до неё как из-за толстого стекла. Она была в герметичной капсуле горя, и связь с внешним миром поддерживала только эта нить, которая не отвечала. Билл Денбро на заднем сиденье представлял собой полную противоположность — статую, высеченную из льда тревоги. Но внутри этой статуи бушевал вулкан. Его правая рука, холодная и влажная, мертвой хваткой сжимала его собственный телефон. Большой палец двигался с механической, лихорадочной точностью: свайп вверх, пауза, быстрый просмотр заголовков, свайп вверх. Его мозг работал как поисковой алгоритм, отфильтровывая всё лишнее: «авария», «столкновение», «трасса», «мустанг». «Новости врут. Они всегда преувеличивают. Это могла быть другая машина. Черных мустангов много». Но другая, более тёмная часть мозга уже начинала рисовать картины: искорёженный металл, мигалки скорой, пятно на асфальте… Он гнал эти образы прочь, сосредотачиваясь на тактильных ощущениях: ребристая поверхность чехла, холод стекла экрана. И тут он увидел. Заголовок, выдержанный в спокойных, новостных тонах, от которого кровь отхлынула от лица. Он не просто прочитал — он проглотил текст целиком, и каждый абзац падал в желудок тяжёлым, несвареным комом. «…водитель легкового автомобиля скончался на месте…» Фраза была как удар тупым предметом по солнечному сплетению. Воздух перехватило. Но разум цеплялся за детали: «знакомого многим мустанга». Это был уже не абстрактный «черный мустанг». Это был «Мэверик» Ричи. Машина с царапиной на правом крыле от столба на парковке, с потёртой наклейкой «Beware of Asshole» на бампере. Это была не машина, это — его друг, его продолжение. В этот момент в Билле что-то сломалось с тихим, внутренним хрустом. Не громко, а так, как ломается перемороженная ветка. Он почувствовал, как его уверенность, его роль «рационального планировщика», рассыпалась в прах. Но инстинкт самосохранения, или, скорее, инстинкт защиты последней надежды, заставил его пальцы действовать дальше. Он нашёл в контактах имя, которое редко всплывало в последнее время. Палец завис над кнопкой вызова. «Стэн не станет врать. Он презирает ложь как беспорядок». Он нажал. — Стэн? — его собственный голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом, будто его горло сжала рука. Пауза в трубке была не пустой. Она была наполненной. Наполненной тем, что Стэнли Урис не говорил. И когда его голос наконец донёсся, он был лишён всех привычных красок — сарказма, усталости, превосходства. Он был плоским, тяжёлым и окончательным, как гранитная плита. — Билл. Это… правда. Больше я говорить не могу. Прости. Эти слова не вошли в уши — они вонзились прямо в мозг, как ледяные иглы. «Правда». В устах Стэнли это слово было приговором, от которого не было апелляции. Билл медленно опустил руку. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и мягко упал на сиденье, экраном вниз. Он больше не был нужен. Он сжал кулаки, и острая боль от ногтей, впивающихся в ладони, была слабым, но желанным отвлечением. Он уставился в чёрное стекло, но его взгляд был обращён внутрь. Он видел не дорогу, а себя самого: свою самоуверенность, свои полумеры, свой страх надавить на Ричи сильнее. «Я видел, как он трещит по швам. Я слышал этот истеричный крик в трубке. Я знал, что он способен на отчаянный поступок. И что я сделал? Просто ждал. Надеялся, что он "что-то придумает". Его "план"… О, Боже, его план…» Чувство вины начало свой медленный, разрушительный путь по его внутренностям, разъедая всё на своём пути, пока машина, этот металлический гроб с живыми людьми, нёсся в ночь. За рулём Патрик Хокстеттер был похож на робота, чью программу «самоуничтожение» запустили, но он по инерции продолжал выполнять последнюю задачу. Его руки на руле были не просто сжаты — они были вмурованы в пластик и кожу. Каждая костяшка выступала белым бугорком. Его спина была неестественно прямой, плечи — подняты к ушам. Дыхание поверхностное, частое. Временами его тело вздрагивало от подавленных рыданий, и тогда он отрывал одну окостеневшую руку от руля, подносил к лицу и грубо, размашисто, стирал слёзы тыльной стороной ладони. Это движение было не для комфорта, а для выживания — слёзы застилали мир мутной плёнкой, превращая огни фонарей в расплывчатые смайлики, а дорогу — в тёмную реку, готовую поглотить их. Он чувствовал не просто горе. Он чувствовал, как его личность, его «я», связанное с Ричи с давних лет, начало распадаться в тот самый миг, когда Рей сказал «это правда». Сейчас он был уже не целым. Он был организмом, в котором начался процесс некроза. Каждый оборот колеса, каждый километр приближал его к месту, где этот процесс станет необратимым и видимым для всех — к дому, к семье, к могиле, которую он уже мысленно рыл для их дружбы. В голове, помимо его воли, проносились образы: гроб из полированного дерева, приспущенный флаг (откуда флаг?), Рейчел в чёрном, падающая на крышку земля с глухим стуком. Эти картины были навязчивыми, они лезли в глаза, пытаясь ослепить его, заставить свернуть под колёса фуры, поставить точку здесь и сейчас. Он боролся с ними, стискивая зубы до боли, и давил на газ, потому что двигаться вперёд — это единственное, что ему оставалось. Эдди Каспбрак был странным островком спокойствия в этом шторме. Его тело сидело неподвижно, но ум лихорадочно работал, как сверхчувствительный радар, сканирующий эфир на предмет помех, нестыковок, слабых сигналов. Он наблюдал за Рейчел, но его аналитическая часть отделяла истерику от её сути. «Её горе настоящее? Да. Но основано на допущении, на информации извне. У неё нет внутреннего стержня сомнения». Он слышал сдавленное дыхание Билла за спиной и чувствовал его поражение как физическую тяжесть в воздухе. Но он также чувствовал и его надежду до звонка Стэнли — ту самую, которая сейчас, казалось, погасла. «Билл поверил фактам. Но факты могут быть сфабрикованы». Он видел спину Патрика, это воплощение обречённости. «Он уже сдался. Он уже поверил. Но он — самый эмоционально нестабильный свидетель. Его состояние доказывает только силу шока, а не истинность события». Его собственный разум отказывался капитулировать. Это был не просто отказ принять плохую новость. Это была сложная, многоуровневая система защиты, построенная на знании всех игроков. Городские паблики: Помесь желтухи и PR. Заказные материалы, скрытая реклама, договорённости. Семья Тозиер имела влияние и деньги, чтобы провернуть что угодно. «Они могли купить новость. Им нужно было шокировать Рейчел. Что может быть шокирующее смерти брата?» Стэнли Урис: Его поведение было ключом. Циник, мизантроп. Его холодный отказ обсуждать… Это могла быть не грубость, а часть роли. «Если бы он действительно сообщал о смерти друга Биллу, даже Стэн выразил бы… что-то. Сдержанное соболезнование. Раздражение на глупые вопросы. Но не это ледяное "правда" и "не могу". Звучит как заученная строка. Как будто он знает, что его прослушивают, или что он играет для кого-то». План Ричи: Это была аксиома, в которую Эдди верил больше, чем во что-либо. Ричи пообещал. Ричи, который мстил за него банде Бауэрса, который находил выход из любой, даже самой тупиковой драки в детстве. Его «план» не мог быть самоубийством. Это противоречило самой его сути. «Он сказал: "У нас есть план". "У НАС". Значит, не один. С Реем? С Риком? Инсценировка смерти… чудовищно, безумно, но… логично. Чтобы разом снять все манипуляции Рейчел. Чтобы шокировать её так, что она потеряет почву под ногами». Эдди понимал, насколько шаткой была его конструкция. Это была башня из карт, построенная на зыбком пеху желания. «Если я ошибаюсь… если мы приедем, и я увижу…» Мысль не формулировалась до конца, от неё веяло таким холодом, что он внутренне содрогнулся. Но отпустить эту башню было равносильно духовной смерти здесь и сейчас, в этой машине. Он цеплялся за неё, как за единственный источник кислорода. В его груди теплился маленький, упрямый огонёк веры, не в Бога, а в Ричарда Тозиера. И этот огонёк был сильнее всех новостей и звонков. А впереди, за чёрным бархатом ночи и жёлтыми глазами уличных фонарей, маячил дом Тозиеров. Не просто строение из кирпича и дерева. Эпицентр. Место, где сойдутся все линии напряжения. Он представлял его сейчас: выключенный свет, тикающие часы, люди, застывшие в оцепенении, запах старой мебели и несвежего воздуха горя. Они мчались прямиком в самое сердце этого ада. Просьба Рея звучала в ушах Патрика как приказ: «Забери Рейчел и приезжай. Сейчас». Эдди не знал, что ждёт их за порогом, не знал что скажет Рик, который уже должен был вернуться из больницы. Либо леденящее душу подтверждение всех худших кошмаров, которое разобьёт его на осколки. Либо невероятное, головокружительное открытие, которое вернёт мир на оси. Он физически чувствовал, как его жизнь резко делится на «до» и «после», и разделительной чертой будет не время, а порог той самой двери. Машина Патрика врезалась в реальность дома Тозиеров с последним, истерическим рывком. Рассудок Хокстеттера, висящий на волоске, на секунду отпустил смертельную хватку, и машина, как пьяная, рванулась в сторону. Резкий визг тормозов, переходящий в скрежет, глухой удар — и боковое зеркало осталось лежать на асфальте, словно оторванный кусок души. Машина замерла, выпуская из-под капота лёгкий пар в холодный воздух. Тишина после удара была оглушительной. Дверцы распахнулись почти синхронно, выплеснув наружу спутанный клубок из агонии, надежды и паралича. Они не вышли — они вывалились. Ноги подкашивались, заплетались, но инстинкт гнал их вперёд, к знакомой двери, будто за ней был антидот от ужаса. Эдди почувствовал, как подошвы его кроссовок скользят по мелкому гравию, сердце колотится где-то в горле. Патрик шагал широко, почти бежал, его длинные ноги казались неуправляемыми. Билл двигался сжато, как боксёр, идущий на ринг. Рейчел почти волокли за собой, её ноги были ватными. Дверь отворилась сама, раньше, чем кто-либо успел до неё дотронуться, впустив их в прихожую, освещённую неярким, словно приглушённым из уважения к горю, светом. Воздух внутри был другим — тёплым, плотным, пахнущим старым деревом, кофе и… напряжением. Эдди уловил это сразу, на уровне подсознания. Навстречу вышли трое. Они не стояли — они были выставлены, как живая картина скорби. Рей, Рик, Рут. Картина была выстроена с тщательностью режиссёра, но детали, которые должно было выдавать настоящее горе, были прорисованы слишком старательно. Рейчел, издав звук, средний между воплем и стоном, рванулась вперёд и влетела в объятия старшего брата, ища в них спасения от реальности. Рей принял её, и его тело на миг отклонилось назад от силы удара. Его лицо было маской стоического, ледяного страдания. Слёз было мало — две-три чёткие дорожки, будто нанесённые гримёром. Его всегда безупречно уложенные волосы сейчас были взъерошены, но эта небрежность выглядела поставленной, как у актёра, изображающего «только что встал с постели». Он был похож на командира, держащего фронт, когда линия обороны уже прорвана, но приказ — стоять. Рик, напротив, был воплощением бури. Его мощное тело содрогалось от рыданий, которые он даже не пытался сдержать. Руки, покрытые татуировками, впивались в его же голову, пальцы белели от напряжения. Он раскачивался из стороны в сторону, и его агония была громкой, почти театральной. В нём не было братской сдержанности Рея — только первобытный, оголённый нерв. Рут стояла чуть в стороне, прижимая к груди очки Ричи. Самый простой, убийственно личный предмет. По её лицу, обычно такому язвительному и уверенному, текли безостановочные слёзы, смывая тушь и оставляя чёрные потёки. Она выглядела не живой женщиной, а призраком, тенью, застрявшей между мирами, её взгляд был пустым и направленным в никуда. Эдди, Билл, Патрик застыли на пороге, ощущая себя одновременно своими и глубоко чужими в этом святилище семейной скорби. Патрик, казалось, вот-вот рухнет на колени, его тело дрожало в такт рыданиям Рика. Билл стоял, опустив голову, его плечи были ссутулены под тяжестью вины и горя. Но Эд… Каспбрак включил свой внутренний детектор. Это был не просто анализ — это было сканирование на молекулярном уровне. Его взгляд, острый и цепкий, скользил по сцене, выискивая сбой в матрице, малейшую трещину в фасаде. Нестыковка №1. Реакция на их появление. В момент, когда их увидели — мелькнуло. Микроскопическая задержка. У Рея брови чуть-чуть поползли вверх. У Рика — едва заметное замешательство в глазах, прежде чем он снова погрузился в свою агонию. У Рут — взгляд скользнул по ним, оценивающий, а не скорбящий. «Они не ждали всех троих. Или ждали, но не так скоро. Их сценарий дал сбой». Нестыковка №2. Отсутствующие. Где Рас и Роуз? Их можно было усыпить снотворным, отправить к соседям. Но Робин? Робин, которая хоть и делала вид что ей все равно, но всегда переживала о нем больше всех. Она бы тут была. Она бы вцепилась в кого-то, плакала бы тихо или сидела бы в углу, уничтоженная. Её отсутствие зияло немой, вопиющей дырой в картине. «Самая преданная Ричи сестра отсутствует в час его "смерти"? Невероятно». Нестыковка №3. Дисбаланс в игре. Рик, всегда такой сдержанный и суровый, даже в гневе, играл на разрыв аорты. Это был спектакль «потери всего». Рей же, чьё хладнокровие иногда пугало, был слишком скуп на проявления. Он гладил Рейчел по голове, но в его глазах не было той всепоглощающей пустоты, которая должна быть у брата, только что потерявшего младшего. Даже зная их характеры, дисбаланс был слишком резким. Это был перегиб и недогиб. Нестыковка №4, и главная. Логика горя. Если бы это было правдой, их бы тут не было. Ни Рея, ни Рика, ни Рут. Они бы уже рвались в больницу, в морг, в полицию, куда угодно. Они бы не стояли здесь, в прихожей, устраивая статичную сцену скорби. Горе — это движение, хаос, попытка действовать, даже бестолковая. Это застывшее ожидание было неестественным. Логика, вопреки всем видимым доказательствам, кричала в его мозгу: «СПЕКТАКЛЬ!». Это слово отозвалось эхом, заставив сердце биться чаще не от страха, а от лихорадочной, опасной надежды. — Мы обязательно справимся… Справимся… — тихо, почти заклинательно шептал Рей, его рука механически гладила взъерошенные волосы сестры. Движение было повторяющимся, успокаивающим, но лишённым настоящей теплоты. — Да плевать! — взревел Рик, отрывая руки от головы. Его лицо было мокрым, искажённым, слюна брызнула. — ЕГО нет!! Слышишь?! Нет! — Он снова схватился за голову, и слёзы хлынули с новой силой, но Эдди поймал момент перед новым воплем — быстрый, оценивающий взгляд в их сторону. — Нет… Его нет… — беззвучно шевелила губами Рут, не выпуская очки. Её голос был монотонным, как у человека, заученно повторяющего мантру. — Мне кажется… кажется, я всё ещё чувствую его… — Рейчел оторвала заплаканное лицо от груди брата. В её глазах светилась безумная, отчаянная надежда, смешанная с ужасом. — Будто он ещё со мной… — Он всегда будет с тобой… И всеми нами, — Патрик сделал шаг вперёд, его голос сорвался. Он положил руку на плечо девушки и опустил голову, тело содрогнулось от новой волны рыданий. Он полностью купился на спектакль, его горе было единственным настоящим в этой комнате. Билл, движимый порывом истинного сострадания и своей вины, сделал шаг, чтобы подойти, обнять, разделить эту невыносимую тяжесть. Но Эдди резко, почти грубо, дёрнул его за рукав, останавливая. В его пальцах была стальная хватка. Он встретился с Биллом взглядом и едва заметно покачал головой: «Нельзя. Фальшь». И в этот самый момент, пока все были поглощены своей игрой, Рут подняла на них взгляд. И её маска — маска убитой горем сестры — на миг слетела. В её глазах не было слёз, только напряжённое, почти сердитое внимание, холодный расчёт. Она едва заметно нахмурилась и беззвучно, одними губами, произнесла: «Тихо». Денбро, уже открыв рот, чтобы что-то сказать, замер. Его мозг, отравленный горем, с трудом обрабатывал этот сигнал. Эдди, не теряя ни секунды, втянул его в объятие, прижав к себе в позе товарищеской поддержки, и прошептал прямо в ухо, прикрываясь шумом рыданий Рика: — Она же сказала: тихо. Ждём, Билл. Доверься. Билл, на миг опешив, инстинктивно включился. Он обнял Эдди в ответ, притворно вздрагивая плечами, изображая судорожные рыдания, и спрятал лицо в его плече. Под прикрытием этой позы, в тени от тела друга, на его губах расплылась широкая, неконтролируемая, почти истерическая улыбка облегчения. Он понял. Каспбрак почувствовал, как тело друга сотрясается не от плача, а от сдерживаемого смеха, и сам не смог сдержать тихой, сдавленной усмешки, уткнувшись носом в его грудь. Адреналин хлынул в кровь сладкой, головокружительной волной. Они были правы. Ричи жив. Всё это — театр. Первый акт трагедии продолжался. Тозиеры клубились в центре прихожей, сплетаясь в единый, стонущий организм. Рут исподтишка наблюдала за парнями уголком глаза. Патрик, всё ещё не понимая игры, прижимался к Рейчел, а Эдди и Билл выжидали, затаив дыхание, их тела были напряжены как тетива. И тогда раздался звук, поставивший жирную точку в этой мрачной пантомиме. Не звонок, не стук — а одобрительные, громкие, даже наглые аплодисменты, донёсшиеся с верхнего этажа. Звук был таким неожиданным, таким кощунственным в данной обстановке, что Рейчел резко обернулась, её рыдания оборвались. Рик и Рей разом отпустили сестру, отступив на шаг, как по команде режиссёра. Прежде чем кто-либо успел среагировать, из темноты коридора, ведущего на кухню, метнулась тень. Это была Рут. Её лицо, обычно мягкое, сейчас было суровым и сосредоточенным, губы сжаты в тонкую линию. Она, как опытный осветитель на сцене, молниеносно схватила Эдди и Билла за запястья (её пальцы были удивительно сильными) и, не говоря ни слова, резко потянула за собой в тень арочного проёма кухни. Оттуда, как из приватной ложи, им открывался идеальный, ничем не загороженный вид на «сцену» в прихожей. Рейчел замерла, её рыдания сменились шоком. Вместе с Патриком они стояли теперь в центре пустого пространства, внезапно лишённые своей поддержки, своей «публики». Сцена из места скорби превратилась в их личный эшафот. Патрик смотрел на отступивших братьев с немым недоумением и растущим страхом. И тогда из темноты второго этажа вышел палач. Ричард Тозиер. Целый. Невредимый. Если не считать синяков усталости под глазами и бледности — но это были следы битвы, а не её итог. Он шел медленно, нарочито неспешно, давая своему виду врезаться в сознание зрителей. Он был в простом чёрном худи и трениках, босиком. И встал напротив ошеломлённой парой, заложив руки за спину. Но главное — его глаза. В них горел холодный, торжествующий, почти безумный огонь победы и освобождённой ярости. — Ну как вам? — его голос был тягуч, сладок и ядовит, как мёд, смешанный с цианидом. Он чувствовал себя режиссёром, наконец-то вышедшим на поклон после гениальной, жестокой премьеры. Он владел ситуацией абсолютно. — Понравилось выступление? Мы очень старались. — Он тихо рассмеялся, коротко и беззвучно, и этот смех был страшнее любого крика. Его взгляд скользнул по Рейчел, по Патрику, и в нём не было ничего, кроме ледяного презрения. Рейчел и Патрик, как марионетки, синхронно повернули головы к кухне. И увидели. Увидели лица Рея, Рика, Рут, Робин — лица, на которых не было и тени прежней агонии. Там было холодное отчуждение, усталость, облегчение и… ожидание. Затем их взгляды, как на пружине, вернулись к тому, кто ещё минуту назад был для них мёртвым близнецом и другом. — Это у тебя шутки такие, Ричард? — проскрипела Рейчел. Её голос сначала сорвался на хрип, потом взлетел на истерическую высоту. В нём была ярость, шок и страх — страх потерять контроль. — Ну, я попытался сделать что-то, на что была бы способна ты, — он отвёл взгляд с преувеличенной небрежностью, взял что-то с пристенной тумбочки и снова спрятал руки за спину. — Думаешь, справилась лучше? — Он склонил голову набок с искренним, почти научным интересом. В его позе читалось: «Давай, покажи класс. Удиви меня». Нужно было отдать ему должное — в своём жестоком театре он был гениальным актёром и режиссёром в одном лице. — Ты болен, Ричард! — завопила она, и по её щекам снова потекли слёзы, но теперь они были солёными от бессильной злобы, унижения и проигрыша. Её руки сжались в кулаки. Парень в ответ рассмеялся — громко, раскатисто, с неподдельным, почти детским весельем, которое в данной ситуации звучало чистейшим безумием. Затем он, с лёгкостью акробата, уселся на перила лестницы, съехал вниз и в последний момент спрыгнул, мягко приземлившись на носки прямо перед сестрой, не теряя зловещей, оскаленной улыбки. — Я бы никогда не подумал, — начал он, и его голос стал тише, интимнее, — что мне будет приятно наблюдать, как ты мучаешься и страдаешь, Рейчел. Он сделал театральную паузу, давая ей открыть рот для ответа, для оправдания, для новой манипуляции. Но как только её губы дрогнули, он выхватил из-за спины то, что держал. Перед её лицом, в нескольких сантиметрах от носа, возникла потрёпанная, заляпанная наклейками книжечка. Дневник. Он повертел её в пальцах, давая осознать. — «Как сладостно видеть боль в его глазах, — начал он цитировать, и его голос стал другим — не своим, а каким-то слащаво-ядовитым, пародией на её собственные, вероятно, интонации. — смотреть на то, как он общается с ним, надеясь, что что-то изменится, но в любой момент я могу дёрнуть за ниточку и сломать его. Оо, и как же мне нравится, когда он пытается поговорить, решить всё мирно. Но мирно не будет, он будет мучаться, а я наслаждаться». Пока Ричи цитировал, в комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только его голосом. Билл в кухне сжал кулаки так, что костяшки побелели, его лицо исказилось от гнева и отвращения. Братья и Рут стояли неподвижно, их позы говорили, что они уже знакомы с этим ядом — они его переварили. Рейчел опустила голову, не в силах смотреть брату в глаза, её шея и уши пылали краской стыда. А Эдди, наблюдая из укрытия, видел не только торжество мести. Он видел микроскопическую дрожь в руке Ричи, держащей дневник. Видел, как тому приходится слегка зажмуриваться, чтобы прогнать влагу, выступающую на глазах. Видел, какую нечеловеческую боль стоило Ричи подавить, чтобы прочитать эти строки, осознать их, и теперь, стоя перед автором, произносить их ровным, ядовитым голосом. За этим цирком, за этой жестокой победой скрывалась глубокая, кровоточащая рана предательства. — Ты залез в мой дневник? — Рейчел выпрямилась, пытаясь вернуть себе хоть тень достоинства. В её глазах вспыхнул огонь негодования — старый, проверенный способ перевести стрелки. Она протянула руку с требованием, пальцы были вытянуты, как когти. — Ты вообще считаешь нормальным свой поступок? На лице «палача» на миг мелькнула искренняя растерянность, будто он не ожидал такой наглости. Но оно тут же сменилось ледяным, бездонным презрением. Он фыркнул. — Ты серьёзно? Даже не попробуешь оправдать это? — он потряс дневником в воздухе, и страницы захлопали. — То, что ты писала о семье? О друзьях? Обо всех, кто тебя окружал? — Его голос набирал громкость и силу. — Во всех записях есть только один человек из твоих знакомых, которого ты не унижала бы, не поливала бы грязью! И ты будешь мне говорить о том, что Я поступил неправильно?! — Верни мне дневник, Ричард, — её голос стал низким, опасным, в нём звучала привычная, отработанная манипуляция, последнее оружие. — Ты обязан слушаться. Ты всегда слушался. — Последняя маска спала, обнажив истинное лицо — лицо того, кто привык командовать и побеждать через слабости других. — Конечно… — Его улыбка исчезла, лицо стало каменным. Он протянул книгу, и когда её пальцы уже почти коснулись обложки, жадно потянувшись к ней, он разжал пальцы. Дневник с глухим, финальным стуком шлёпнулся на паркет у её ног, подняв маленькое облачко пыли. Рейчел медленно, будто в замедленной съёмке, перевела взгляд на пол, на этот унизительный символ её падения. А когда подняла его, увидела на лице брата ту самую, беспечную, озорную улыбку, которую ненавидела больше всего на свете — улыбку победителя, который только что переиграл её в её же игре. — Робин! — громко, почти весело крикнул балабол и отступил в сторону, освобождая пространство. Наверху у лестницы появилась средняя сестра. В её руках был огромный, чёрный, потертый чемодан на колёсиках. Она не просто стояла — она царила наверху, её обычно кроткое лицо было искажено холодной, безжалостной решимостью. — Катись к чёрту, сука! — крикнула она, и её голос, обычно тихий, прозвучал хрипло и мощно. Она не бросила, а с силой толкнула чемодан вперёд. Тяжёлый кейс покатился вниз по ступеням с нарастающим грохотом, прямо на Рейчел. Но та не шелохнулась, её взгляд был прикован к сестре — к той самой тихой, незаметной Робин, над которой всегда было так легко издеваться, которая никогда не давала сдачи, лишь уходила в себя. Шок от её внезапной, яростной агрессии был сильнее страха перед летящим предметом. В её глазах читалось непонимание: «Как она посмела?». Чемодан был уже в сантиметрах от её ног, когда Ричи ловко, почти изящно, остановил его своим ботинком, придавив к полу. Защитил её. В последний раз. — Тут все твои вещи, — сказал он мягко, почти ласково. — Да, именно твои. Не те, которые ты просила у Рея «на время» и никогда не возвращала. Не те, которые ты тащила из квартиры Рика под предлогом «уборки». Не те, которые ты манипуляциями и шантажом забирала у Робин, зная, что она не откажет. Не те, которые я «потерял по пьяне», а ты потом «нашла» и присвоила. Только твои, Рейчел. Всё, что ты принесла в этот дом сама. — Он убрал ногу, и чемодан слегка качнулся. — Ты не можешь меня выгнать, — она попыталась улыбнуться, скрестив руки на груди в позе ложной уверенности. — Это и мой дом тоже, если ты забыл. — Ну, наконец-то! — Рей вышел из кухонного проёма и встал рядом с братом, держа в руках сложенный лист официальной бумаги. Он развернул его и повернул к сестре, как адвокат, предъявляющий доказательство. — Ты же не поехала с нами тогда на окончательное оглашение завещания родителей, так? Сказала, что не можешь, учёба. А мы в итоге приехали и сказали тебе, что они ничего не писали, и поэтому всё по закону делится поровну между всеми детьми, как ты и ожидала, верно? — Он сделал паузу для драматизма. — Так вот, мы тогда уговорили твоего Ри соврать тебе. — Мама не была просто пьяницей, — снова вступил Ричи, и в его голосе прозвучала странная смесь боли, гордости и торжества. — Мама, в свои редкие моменты ясности, была умнее и жёстче всех нас. Она написала завещание и заставила отца подписать. И там, в самом главном пункте о недвижимости и основных активах, было лишь одно имя. Ричард. — Он рассмеялся коротко и жёстко, без веселья. — Ты так старалась быть похожей на неё, когда хотела что-то получить от меня, ведь знаешь, что я любил её больше всех и её одобрение для меня было всем. Да и признаться, ты так же безумна, как и она в худшие свои дни. — Он сделал шаг вперёд, взял её за подбородок холодными, твёрдыми пальцами, заставив смотреть на себя. Рей, выполнив свою часть, с безразличным видом отошёл назад, к остальным наблюдателям. — Но вот что вас отличает. Она, в своём безумии, искренне любила меня и делала всё, что могла, чтобы оградить от худшего. И я никогда, слышишь, НИКОГДА не поступил бы плохо в отношении неё, не предал бы её память. А ты… — Он провёл пальцем по её скуле, как бы изучая черты, искажённые злобой. — Ненавидишь всех. Даже себя. Но ты уже взрослая. Совершеннолетняя. Поэтому иди, живи, где хочешь. Работай, где хочешь. Выкручивайся. Здесь тебе больше не место. — Он резко, с отвращением, оттолкнул её, отдернув руку с таким выражением, будто прикоснулся к прокажённой или к чему-то ядовитому, и вытер пальцы о штанину. — Да, можешь пойти к Патрику! Я думаю, он впустит тебя. — Его ядовитый, насмешливый взгляд переместился на молчавшего, побелевшего друга. — Рич, я клянусь, я ничего об этом не знал! — Патрик заговорил лихорадочно, его глаза бегали по лицу друга, умоляя о понимании, о прощении. Он делал шаг вперёд, но Ричи поднял руку, останавливая его. — Да, не знал… — Рич усмехнулся, и в этой усмешке была горечь разочарования. — А я не знал, что между вами есть что-то. Что-то большее, чем мимолётный интерес. — Ооо, Боже, — Рейчел с презрением отвернулась, закатив глаза. — Прекрати строить из себя дурачка, Ричард. Ты всё прекрасно знал. — Я знал, как ты отреагируешь. Знал, что не отнесёшься с пониманием, что начнёшь давить, — почти шёпотом, но так, что слышали все, сказал Патрик. Его взгляд был прикован только к Ричи, будто Рейчел и не существовало. В нём читались мука и раскаяние. — Я боялся потерять тебя как друга. И… и потерял всё равно. — Что?! — крикнула, негодуя, девушка, но парень не обращал на неё никакого внимания, неотрывно разглядывая самого важного в своей жизни человека. — Хок… — Ричи сделал шаг к нему, и его голос на миг потерял ядовитость, в нём прозвучала усталость и что-то похожее на старую, загубленную нежность. Он положил руку ему на плечо, и Патрик вздрогнул от этого прикосновения. — Я доверял тебе собственную жизнь. Не раз и не два. И ты думаешь, не доверил бы сестру, если бы ты пришёл и сказал по-человечески? Да и когда я лез вообще в чьи-то личные отношения? Я бы сказал тебе лишь одно — дождаться её совершеннолетия, быть честным. И всё. — Было видно, как ему физически больно это говорить, как он сдерживается. Он убрал руку и отступил, снова надевая маску судьи, но в его глазах ещё мелькали искры той старой дружбы. — Но тебе было легче врать. Моей сестре. И мне. — Он пнул чемодан, и тот звякнул. — Ну, я ответил тебе тем же. Там, среди вещей, есть документ, который ты подписал сегодня утром у меня в баре. — Чего? — Патрик растерянно опустил глаза на чемодан, его мозг лихорадочно работал. — Я помню… там что-то о новых поставках крафтового пива. Ты сказал, что нужно срочно подписать для дистрибьютора. — Да, это ведь я так сказал, — Ричи кивнул, и на его губах играла тонкая, хитрая улыбка. — Зная, что ты никогда не читаешь документы, если я тебе вкратце изложу суть. Наш старый трюк. На самом деле ты подписал договор о безвозмездной передаче всех твоих долей в нашем баре и ресторане мне. Полностью. Все права. — Он выпрямился во весь рост, и в его позе появилась непоколебимая, стальная твёрдость хозяина положения. — Так что, желаю вам удачи и большой, чистой любви. Теперь у вас нет никаких помех, никаких общих проблем. А теперь… вон отсюда. Сейчас. Патрик Хокстеттер смотрел на лучшего друга, и слёзы катились по его лицу не из-за потерянного бизнеса или возможности наконец быть с любимой девушкой без оглядки. Они лились потому, что он в этот момент окончательно хоронил часть себя, часть, которая была неразрывно связана с этим кудрявым безумцем. Он видел в его глазах не злость, а холодное, бесповоротное решение. Он хотел упасть на колени, вымолить прощение, объяснить свой страх, свою глупость. Но понимал — мост не просто сожжён, он разнесён в пыль. Молча, вытерев лицо рукавом, оставляя на ткани красноватый след от разбитой губы, он наклонился и с трудом поднял тяжёлый чемодан. Кивком, полным безысходности, он показал Рейчел на выход. Уже когда девушка, так и не проронив больше ни слова, с высоко поднятой головой, последняя попытка сохранить достоинство, переступила порог, а Патрик сделал первый, тяжёлый шаг за ней, раздался голос. — Ах, да! Патрик, забыл кое-что! Его задорный, почти весёлый тон заставил сердце Хокстеттера ёкнуть дикой, иррациональной надеждой. «Он передумал! Он прощает!». Он отпустил чемодан, и тот с глухим стуком упал на пол. Патрик обернулся с робкой, благодарной улыбкой, готовой на всё. Ричард Тозиер медленно подошёл к нему, и на его лице снова играла та самая, добрая, озорная улыбка старого друга. — Ты забыл, дружок. Я уже давненько знаю о твоём общении с Виктором Криссом… — Он облизал губы, и в его глазах, таких весёлых секунду назад, вспыхнул тот самый дикий, неконтролируемый огонёк чистой ярости, который Патрик видел только в далёкой юности, когда Ричи вбивал кого-нибудь в асфальт, отдавая каждому удару всю свою мощь и ненависть. Этот взгляд, такой знакомый и такой пугающий, заморозил брюнета на месте, отняв дар речи. — Но я на днях узнал подробности вашего общения. Интересно узнать, как? Или сразу перейти к интересному? — Патрик, как загипнотизированный, кивнул, его тело напряглось в ожидании удара. Ответом ему стал безумный, растянутый оскал, идущий из тех же тёмных глубин души. — Я ходил к Генри. Поговорить, помириться, снова прийти к какому-никакому, человеческому соглашению. Ты ведь знаешь, какой Бауэрс покорный, когда дело касается меня, если я не пытаюсь его злить, конечно. — Он усмехнулся, вспоминая что-то, и тут же, резко, вернулся к теме, его лицо снова стало серьёзным. — Так вот! Мой милый, покорный мальчик, желая выслужиться, поделился со мной кое-какой информацией… прямо перед тем, как я рассказал ему кое-что интересное о тебе. Но об этом позже. Никто не успел понять, что происходит. Движение было стремительным, как удар гремучей змеи. Кулак Ричи, и Эдди только сейчас заметил, что на нём был надет стальной кастет, со всей силы врезался в скулу Патрика. Раздался громкий, сочный, отвратительный хруст хряща и кости. Патрик даже не закричал — только хрипло ахнул, отлетев к стене. Эдди вздрогнул всем телом, его взгляд метнулся к Тозиерам. Но и те смотрели на происходящее с шоком и ужасом. Рут прикрыла рот рукой, Рик сделал импульсивный шаг вперёд. Значит, этот финальный акт мести, эта кровавая кода, была сольным выступлением. Её сценарий знал только он один. — Какого хрена ты посмел сливать Криссу моё местоположение?! — голос Ричи превратился в низкий, хриплый рык, от которого по спине у всех пробежали мурашки. Слюна брызнула из его углов рта. — Где я хожу, где часто бываю?! Куда езжу! — Не обращая внимания на окружающих, Тозиер схватил оглушённого Патрика за грудки рубашки и одним мощным движением пришпилил его к стене у двери, так что тот глухо ударился спиной и головой, и с потолка посыпалась штукатурка. — Я-я-я… — Патрик захрипел, пытаясь вдохнуть, заикаясь от шока, боли и страха. Он видел в глазах друга ту самую первобытную ярость, которую боялся больше всего. — Я не думал, что он расскажет Генри! Клянусь, Рич! Я бы никогда сознательно! — Ричи снова, с ещё большей силой, ударил его телом о стену. Он засмеялся — сухим, истеричным, безумным смехом, погружаясь в свою ярость всё глубже. — Боже, Хоки! — прошипел он сквозь смех, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались ярость, боль и презрение. — Лучше бы сказал, что ты коварный ублюдок и всегда лишь притворялся мне другом, чтобы всадить нож в спину! Это я бы ещё понял! Это по-человечески! Но признать, что ты настолько тупой, слепой, жалкий идиот, что даже не подумал о последствиях?! — Он резко отпустил его. Патрик пошатнулся, едва удерживаясь на ногах, но Рич лишь с холодным, ледяным безразличием окинул его взглядом, как биолог — неудачный эксперимент, и засунул руки в карманы. — Помнишь, ты в один ужасный день говорил, что сказал Эдди, что дал ему шанс… Так вот, теперь я даю шанс тебе. Последний. Тебе есть что рассказать мне, дружище. Всю правду. — Последнее слово он прошептал ему прямо в губы, наклонившись так близко, что их носы почти соприкоснулись, а его дыхание, пахнущее мятой и адреналином, обожгло Патрика. — Нет, правда. Всё, что было — это всё, — голос Патрика дрожал, но звучал убеждённо, в нём слышалась горькая правда глупости, а не злого умысла. Тозиер отвернулся, тихо смеясь, тряся головой, будто не веря в такую идиотию. Каспбрак наблюдал из укрытия, и его сердце сжималось в тисках противоречий. Он понимал причину этой ярости, каждую каплю боли, каждую каплю предательства, которые её питали. Он видел, как Ричи балансирует на самом краю, где заканчивается месть и начинается чистое, неконтролируемое разрушение. И он был готов в любой миг броситься вперёд, схватить его за руки, остановить, когда чаша переполнится. Он боялся не за себя, а за него — за ту пропасть, в которую тот сейчас смотрел. И чаша переполнилась. Рука снова метнулась из кармана, сверкнув металлом кастета в свете лампы. Удар был точен, жесток, рассчитан. Он пришёлся в то же место, и снова послышался влажный, отвратительный хруст. Патрик хрипло застонал, кровь брызнула на стену и на руку Ричи. Все в комнате невольно передёрнулись, кто-то ахнул. Рик сделал ещё один шаг вперёд, его лицо исказилось от ужаса и желания вмешаться, но Рут схватила его за рукав мёртвой хваткой, удерживая на месте. Её взгляд говорил: «Нет. Это его. Он должен». Их роль сейчас была — наблюдать и не мешать этому страшному катарсису. — Это за Эдди, — тихо, но чётко произнёс Ричи, разглядывая окровавленный кастет. — Генри, желая выслужиться, показал мне фотографии. Те самые, которые были у Крисса. Показал, как вся эта больная троица удаляет их отовсюду по моей просьбе. И как же я был удивлён, — его голос стал ещё тише, ещё опаснее, — когда увидел в их переписке время отправки. — Он снова впился пальцами в горло Патрика, вжимая его в стену, игнорируя хрипы. — Что Вик прислал тебе их не после того, как всё случилось. А в процессе. Прямо тогда, когда они преследовали Эдди по городу. И ты, мой лучший друг, мой брат, ты ответил ему. Ты знал, где Эдди в тот момент. Знал, что с ним происходит. Знал, что это можно остановить одним твоим словом мне. Этого могло и не произойти! — Он закричал последние слова, и в его крике слышалась непереносимая боль. — Ведь Крисс писал тебе, что они «преследуют Каспбрака, того самого, что крутится вокруг Тозиера». И ладно эти тупицы, Генри и компания, не знали, что он значил для меня тогда, но ТЫ. — Он чуть ослабил хватку, давая тому хрипло, со слезами, вдохнуть. — Ты знал. — Каждое слово вбивалось, как гвоздь, в сознание Патрика и в память всех присутствующих. — И более того. Более того, ты ведь сидел рядом со мной в тот самый вечер. Мог сказать мне. Мог показать переписку. Мог крикнуть: «Рич, беги, с ним что-то не так!». Но не сделал. Ни-че-го. — Он наконец отпустил его и отступил, разглядывая кастет на своей руке. Он дышал тяжело, как загнанный зверь. — Ричи, я… — Патрик, давясь кровью и слезами, пытался говорить. — Тише, — отрезал Ричи, и в его голосе прозвучала усталая, конечная, неоспоримая власть. Он выпрямился, опуская окровавленную руку. — Я больше не трону тебя. Честно. Тяжело мне делать подобное… с тем, кто был когда-то… близким. — Он на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами. — Ноооо… — Он поднял указательный палец чистой руки, и на его губах снова заплясала та самая, жуткая, весёлая улыбка. — Именно из-за этого я хочу предупредить. Чтобы ты отныне ходил и оглядывался. Ведь я, получив от Генри такую ценную информацию, не мог не ответить ему взаимностью. Так? Я же справедливый. — Нет… — прошептал Патрик, уже умоляя, предчувствуя нечто худшее, чем физическая боль. — Дааа, — протянул Ричи, и улыбка его стала почти ласковой, отчего стало ещё страшнее. — Я рассказал ему, кто на самом деле ограбил его дом, когда мы были подростками. И кто потом, ради смеха, показал всей школе его идиотский, пафосный дневник с «поэзией». Оказалось, даже спустя годы, даже сломленный, Генри Бауэрс горит желанием найти и очень, очень медленно уничтожить того, кто это сделал. — Он склонил голову набок, и лицо его стало абсолютно серьёзным, почти печальным. — Твоя глупость, Хоки, привела к тому, что я чуть не умер под его ударами. Что я лежал и захлёбывался собственной кровью, думая, что это конец, что я больше никогда не увижу… — его взгляд на миг метнулся в темноту улицы, — …важных для меня людей. Именно поэтому я попросил его скинуть мне фотографии. Когда он закончит с тобой. Для памяти. — Ричи, ты… ты не мог… — ВОН! — Рёв Тозиера, внезапный, оглушительный, перекрыл все звуки, заставив всех вздрогнуть. В нём не было уже ничего, кроме чистой, беспримесной ненависти и отвращения. Вся злость, всё сопротивление, вся надежда вытекли из Патрика. Он понял, что отступать больше некуда, что слова бесполезны, что мост сожжён, а земля под ним — отравлена. Вытирая рукавом кровь и слизь с разбитого, опухшего лица, он, не глядя ни на кого, наклонился, поднял чемодан и, сгорбившись, вышел в ночь, к ждущей его Рейчел. Дверь захлопнулась за ним с грохотом, который прозвучал как точка в этой истории. В наступившей тишине, густой и тяжёлой, Ричи Тозиер медленно, будто через силу, развернулся к своим зрителям. Он снял окровавленный кастет, посмотрел на него с каким-то странным любопытством, а потом бросил на тумбочку с глухим, металлическим стуком. — Ну что ж, — он сказал, и его голос был хриплым, сорванным. — Я жду аплодисментов. Или осуждающих титров. На выбор. Его улыбка, такая широкая и победная в начале этого акта, вдруг исчезла, как будто её сдуло ледяным ветром. Он сделал шаг назад, его тело дрогнуло, колени подкосились, и на миг показалось, что он рухнет на пол, истощённый этой чудовищной эмоциональной разрядкой. Но он поймал равновесие, оттолкнул подошедшего было, чтобы поддержать, Рея и несколькими быстрыми, немного заплетающимися шагами оказался перед Эдди и Биллом, которые вышли из укрытия. Его взгляд метался от одного к другому, в нём читался шок, крайняя усталость, и что-то вроде детского укора и недоумения. — Какого чёрта вы тут делаете вообще?! — вырвалось у него, и в голосе прозвучала не злость, а растерянность. — Вы… вы не должны были этого видеть. Всё это. — Мы тоже хотели на шоу! Поэтому пробрались, как назойливые папарацци, — заливисто, со слезами на глазах, рассмеялся Билл и толкнул его в плечо. В его смехе слышались истерическая разрядка, облегчение и бесконечная радость. — Патрик приехал в слезах, мы испугались и заставили рассказать, что произошло, и испугались ещё раз, поэтому напросились с ним, — спокойно, глядя прямо в глаза Ричи, произнёс Эдди. Его голос был ровным, твёрдым, как скала, а во взгляде, таком близком, светилась безграничная гордость, щемящая нежность и тихая, глубокая боль за всё, что тому пришлось пережить. Ричи заглянул в эти серо-голубые глубины, и всё напряжение, вся ярость, весь сыгранный холод, вся настоящая боль будто растаяли, уступив место чему-то хрупкому и беззащитному. На его лице наконец расцвела настоящая, спокойная, усталая, но чистая улыбка. Они справились. Конец был далёк от идеала, от картинного хэппи-энда. Была грязь, кровь, сломанные судьбы и выжженная земля там, где раньше росли дружба и родство. Но кошмар, тот давящий, липкий кошмар лжи и манипуляций, закончился. Больше не нужно лгать, изображать, разрываться между долгом и любовью. Теперь можно было просто дышать. Вместе. И в следующее мгновение они потянулись друг к другу, будто управляемые единым магнитным полем, сильнее разума и воли. Руки раскрылись сами, тела слились в крепком, долгом, почти отчаянном объятии. Ричи уткнулся носом и губами в мягкие, пахнущие шампунем волосы Эдди, вдыхая этот знакомый, успокаивающий, домашний запах, как противоядие от всего пережитого кошмара. А Эдди прижался щекой к его груди, слушая быстрый, но ровный, живой стук сердца под тонкой тканью худи. Это был не просто момент. Это была тишина после бури. Абсолютная, выстраданная тишина. — Эй, голубки! — Рут, смахнув последнюю сценическую слезу (настоящую или нет — уже не было важно), стукнула их по очереди в плечи, возвращая в реальность комнаты, наполненной людьми. — Давайте немного посидим вместе, «оправимся от пережитого», а потом, когда разойдёмся по спальням, вы вдвоём насладитесь и душевными разговорами, и… ну, короче, чем хотите. Только, ради всего святого, не начинайте строгать прямо тут на полу. Оба парня, будто по команде, залились краской до самых корней волос и отпрянули друг от друга, как школьники, пойманные за руку. Под одобрительный, тёплый, на этот раз настоящий смех семьи и Билла, они опустили глаза, пытаясь скрыть улыбки. — Пошли на кухню, — Рей обнял Ричи за плечи, и в его жесте была братская поддержка и гордость. — Выпьем. За конец этого долгого, мерзкого цирка. Твой любимый вискарь, кстати, я припрятал. — Ты же знаешь, я не… — начал Ричи автоматически, его внутренний сторож за алкоголем подавал слабый сигнал. — Успокойся, — Рей перебил, подмигивая. — От пары стопок с нами, под присмотром, с твоим личным медиком рядом, — он кивнул на Эдди, — ничего не будет. Мы проследим. Расслабься. Ты это заслужил. — И он, не слушая возражений, повёл его в сторону гостиной, уводя за собой всех остальных. Воздух в просторной кухне Тозиеров постепенно менялся. Из гнетущего, пропитанного ложью и ожиданием горя, он превращался во что-то другое — густой, перегруженный эмоциями, но живой. Это была атмосфера «послебоевой эйфории», когда нервы ещё звенели от адреналина, но тело уже начинало понимать, что худшее позади. Сейчас Билл и Эдди не были чужаками, случайными гостями. Они стали своими. Не просто друзьями Ричи, а людьми, которые прошли через огонь вместе со всей этой странной, израненной, но невероятно цепкой семьёй. Они впитали в себя часть их боли, стали свидетелями их самого тёмного спектакля и не отвернулись. Ричи, после недолгих, почти ритуальных уговоров, взял в руки тяжёлый гранёный стакан. Пальцы его всё ещё слегка дрожали. Он посмотрел на янтарную жидкость, потом на Эдди, ищущего в его взгляде разрешение или запрет. Каспбрак едва заметно кивнул: «Можно. Сегодня — можно». С первым глотком крепкого, обжигающего виски случилось что-то странное. Видимое напряжение, та стальная пружина, что держала его всё это время, начала медленно, со скрипом, распрямляться. Плечи опустились, с них будто сбросили невидимый груз в сотню килограммов. Взгляд, ещё недавно такой острый и ядовитый, стал расфокусированным, более мягким. Голос, когда он что-то говорил в ответ на шутку Рика, потерял металлический оттенок, приобрёл бархатистость и лёгкую хрипотцу. Возможно, завтра это аукнется головной болью и приступом тревоги, но сейчас всем — и ему самому в первую очередь — был нужен этот простой, почти примитивный ритуал: сидеть за столом с близкими, пить и чувствовать, как ледяной ком в груди понемногу тает. Эдди, поддавшись общей атмосфере и выпив на пару рюмок больше своего обычного скромного лимита, совершил маленькое чудо. Он расцвёл. Словно невидимые оковы, сковывавшие его годами — страх осуждения, гиперконтроль, вечная настороженность — ослабли. Он громко, азартно спорил с Риком о достоинствах разных архитектурных стилей, а Рут ехидно подначивала их обоих, вставляя язвительные комментарии. Он заливисто смеялся, рассказывая какую-то нелепую историю из своей больничной практики, жестикулируя так активно, что чуть не опрокинул стакан. Ричи не отрывал от него взгляда. В его глазах светилось немое, глубокое восхищение, смешанное с невероятной нежностью. Этот застенчивый, вечно напуганный парень с ингалятором в кармане, которого он встретил когда-то, превратился в уверенного, яркого, громкого человека. И Тозиер с гордостью и лёгким изумлением осознавал, что стал частью этой трансформации. Не причиной, но… катализатором. Той безопасной средой, в которой шатен мог позволить себе быть собой. — Так, а дети-то где? — спросил Каспбрак, отпивая и внезапно вспомнив о самых младших членах семьи, чьё отсутствие было одной из тех самых нестыковок. — А, так у Рея, — с горделивой, отеческой улыбкой ответил Рик, разливая ещё по стаканам. — Я съездил к нему, уложил их баиньки, а утром мы их привезём обратно. Рас уже взрослый мальчик, способен присмотреть за сестрой пару часов. Ну, почти способен. — Ну да, взрослый, ответственный, — с привычной иронией вставила Рут, закатив глаза. Она ткнула пальцем, в котором зажата была сигарета, в сторону Ричи. — Говоришь так, будто это твоя личная заслуга в воспитании. Все же мы прекрасно знаем одного-единственного Тозиера, которого эти сорванцы слушаются беспрекословно и без всяких «почти». — Эй! — фальшиво возмутился балабол, от чего все только шире улыбнулись. — Ладно, Рассел, он действительно тот еще сорванец. Но Роуз! Роуз же принцесса! Самая милая, добрая принцесса на свете! — Все переглянулись, а затем хором, громко рассмеялись, глядя на его наигранно-невинное выражение лица. — Ладно, ладно, — сдался он, откидываясь на спинку стула. — Моя принцесса, а так она та ещё бандитка. Соперничает с Расом, кто кого переупрямит. Смех снова заполнил комнату, тёплый, немножко хриплый, целительный. Это был смех не над шуткой, а над самой возможностью смеяться — простой, драгоценной, отнятой и возвращённой. Время текло, незаметно и быстро. Уже на стёклах больших кухонных окон проступали первые, едва заметные признаки рассвета — чёрный бархат ночи начинал сереть по краям. Но никто не делал движений, чтобы встать, разойтись. Было чувство, что если сейчас прервать этот момент, это хрупкое, только что родившееся единство, оно может рассыпаться, как сон. Эдди бы сидел и дальше, впитывая эту атмосферу, если бы не заметил, как Ричи минут пятнадцать назад бесшумно, по-кошачьи, исчез из-за стола, пробормотав что-то невнятное про «минуту воздуха». Он выждал ещё немного, пока Робин и Билл увлеклись спором о каком-то фильме, а Рут и Рик начали подкалывать Рея по поводу его нового романа, который, как выяснилось, был не романом, а сценарием. Под шквалом похабных, но уже по-домашнему добрых шуток насчёт их предстоящей ночи («Эдди, только чур, не лечи его всю ночь от похмелья!», «Если услышим стон — вызовем МЧС, понял?»), шатен так же незаметно скользнул со стула и вышел в коридор. Он не стал стучать в дверь спальни Ричи. Просто приоткрыл её, заглянув в щель. Первое, что он увидел — силуэт на широком подоконнике, освещённый призрачным, пепельным светом зари, смешивающимся с бледным отблеском ещё не севшей луны. Одна нога свисала вниз, раскачиваясь в такт невидимой мелодии, на согнутом колене другой покоилась рука с тлеющей между пальцев сигаретой. Вторая рука медленно вращала почти пустой тяжёлый бокал, на дне которого болтался последний золотистый остаток виски. Эдди вошёл, прикрыл дверь за собой и прислонился к ней спиной, давая тому понять, что он здесь, не нарушая тишины. — Признаться, — тихо начал Ричи, не отрывая взгляда от постепенно светлеющего неба за окном, — я не хотел говорить тебе о поступке Патрика. Совсем. — Он глубоко затянулся, и дым вырвался в холодный воздух комнаты длинной, дрожащей струйкой. — Да, возможно, ты подумаешь, что я последний мудак, раз хотел скрыть такую новость. Ведь это касалось тебя напрямую. — Он сделал ещё одну затяжку, дольше, болезненнее. — И ты, наверное, будешь прав. Но я… я правда боялся. Боялся, что ты взглянешь на меня и увидишь не того, кто тебя любит, а того, кто так слеп и глуп, что столько лет дружил с человеком, способным на такое. И что этот взгляд… он окажется хуже любой физической боли. Это ведь мой друг, в конце концов. Вернее, был. Это я не уследил. Не разглядел. Эдди молча пересёк комнату. Паркет под босыми ногами был прохладным. Он опустился на пол у его ног и облокотился головой о его свисающую, тёплую через ткань треников ногу. Прикосновение было простым, немым, но говорящим больше слов. — Невозможно уследить за всем и за всеми, — сказал Эдди, и его голос в тишине комнаты звучал тихо, но с каменной, непоколебимой уверенностью. — Даже за самим собой. Патрик… он не хотел тебе зла. Он искренне старался как-то «защитить» тебя в своих глазах, но перегнул палку до абсурда. До предательства. Но вина за его идиотизм лежит на нём, а не на тебе. Ты не его смотритель. — Да, наверное… — Ричи потушил окурок о подоконник, оставив чёрную метку, и тут же, дрожащими, но уже более уверенными пальцами, достал из пачки новую сигарету. Пламя зажигалки осветило его усталое, осунувшееся за ночь лицо, тени под глазами, напряжённую линию скул. — Как думаешь, я вообще правильно поступил? — Он зажёг, сделал первую затяжку и выдохнул, глядя в потолок. — Выгнал их. Не только из дома, но и… из сердца. Навсегда. Похоронил. — Он горько усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме усталости и сомнения. — Рейчи писала в своём дневнике… она называла меня подонком. Грязным геем, которому противно смотреть в зеркало. Что я надутый индюк, который берёт на себя слишком много и требует благодарности просто за то, что дышу. Что я не заслуживаю ни любви, которую мне дарили, ни семьи, которая у меня есть… что в ту ночь… — Он замолчал, резко закусив губу, словно пытаясь удержать внутри поток слов. Потом опустил голову и встретился взглядом с Эдди. Его глаза в полумраке были огромными, тёмными, полными такой боли и стыда, что у Каспбрака сжалось сердце. — В ту ночь, когда их не стало… я перерезал себе вены. На этом подоконнике. Отцовским охотничьим ножом. — Он стиснул челюсть так, что послышался скрип, и снова отвернулся к окну, но теперь его взгляд был остекленевшим, смотрящим в прошлое. — Я не представлял, как жить без неё. Она была… всем. Именно она, в свои редкие ясные моменты, говорила мне, что правильно, а что нет. Кто я. Без её голоса в голове мир превращался в белый шум. — Он закрыл глаза, прислонившись затылком к холодному стеклу. — Внизу Рей и Рик спорили до хрипоты о том, что нам всем делать, как жить дальше. Рейчел в своей комнате… я слышал, как она смеялась. Ликовала. Рут сидела с детьми в гостиной и пыталась их отвлечь, сама на грани. Я знал, что никто не зайдёт. Знал, что не заметят вовремя. — Он глухо, беззвучно усмехнулся, и в этом звуке было больше отчаяния, чем в любом крике. — Но я забыл об одной. О Робин. Ей было всего семь. Малышка. Она тихо зашла, чтобы проверить, как я. Всегда переживала больше всех. И увидела… как её старший брат, её герой, валяется в луже собственной крови уже на полу, а рядом лежит мокрая от слёз и крови бумажка с кривыми буквами. Она не закричала сразу. Она… она подошла, забрала бумажку, сунула её себе в кармашек пижамы. А потом своими маленькими, холодными ручками вцепилась мне в запястья, пытаясь зажать раны. И тогда начала кричать. Неистово, пронзительно, как резаная. Не отпускала, даже когда приехала скорая. Думала, что если уберёт руки — я умру. — Он резко открыл глаза, одним глотком допил остатки виски и снова затянулся, но сигарета в его пальцах дрожала. — Мы не вспоминаем об этом. Все списали на шок, на моё «нестабильное состояние». Роуз и Рассел не помнят в силу возраста. А разум Роб… врачи сказали, что он мог блокировать такие травматичные воспоминания. Но Рейчел… Рейчел писала, что лучше бы Робин не заходила тогда. Что она зашла в самый последний момент. Что тогда меня бы не стало. И не было бы всей моей «напыщенности», «заносчивости», «невыносимого характера»… — Он обернулся, и его взгляд стал вопрошающим, по-детски потерянным. — Может, она права? Может, корень всех проблем, всё зло, которое сейчас случилось… оно во мне? Из-за того, что я выжил тогда, когда не должен был? Тишина, наступившая после его слов, была густой, тяжёлой, наполненной невысказанным. Ричи переживал свою самую тёмную тайну заново, а Эдди молча переваривал услышанное. Каждая фраза отдавалась в нём глухой, сочувственной болью. Он видел не того сильного, почти безрассудного Ричи, который только что выгнал из своей жизни двух самых близких людей. Он видешь того мальчика, того юношу, разбитого, одинокого, истекающего кровью и верой. — Ты сделал единственно возможное, — наконец сказал Эдди, и его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, в воду, оставляя круги. — Ты поступил как человек, у которого не осталось сил. А потом, выжив, ты поступил как человек, у которого силы нашлись, чтобы жить дальше и защищать тех, кого любит. Мы все совершаем ошибки. Страшные, непоправимые. Но не всё можно простить. Не всякую рану можно зашить. Ты — не такой, как она описывала. Ты — не её больное отражение. — Он поднялся, его движения были плавными, уверенными. Он выхватил тлеющую сигарету у Ричи из неподвижных пальцев и, не глядя, швырнул её в пепельницу на столе. Затем забрал пустой бокал и поставил его рядом. — Ты — удивительный, Ричи Тозиер. А главное — невероятно сильный. У тебя было детство, которое сломало бы многих. Попытка суицида. Борьба с алкоголем, с которым ты до сих пор воюешь. Принятие себя в мире, который не всегда готов принять. И весь этот багаж, каждый шрам, каждый слом — ты не только нёс на себе, ты помогал нести его другим. Ты — тот столб, вокруг которого всё держится в этой семье. Ты ломался. Не раз. Но каждый раз находил в себе силы, чтобы склеить себя заново. Сам. И теперь я понимаю… я понимаю ту бездонную благодарность и боль, которую ты испытываешь к матери. Она дала тебе не просто жизнь. Она, даже в своём безумии, дала тебе тот стержень, который не позволил тебе сломаться окончательно. Ричи смотрел на него широко раскрытыми, влажными глазами. Он слышал эти слова — о силе, о стержне — и раньше. От Рея в моменты редкой откровенности, от Рика, когда тот был пьян и сентиментален, от Рут в её колком, но заботливом тоне. Но они отскакивали, как горох от бронестекла, не находя пути внутрь, к тому месту, где жили его сомнения. А из уст Эдди… они проникали напрямую. Без фильтров, без защиты. Они входили в самую душу, заставляя не просто слушать, а верить. Верить в них. Верить в себя. Он был готов поверить во что угодно, если это говорил этот человек, смотревший на него сейчас с такой безоговорочной, спокойной уверенностью. Он поднял руку, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Мягко сжал пальцами ворот его рубашки и притянул к себе. Этот поцелуй был лишён привычной страсти, озорства, даже нежности в обычном понимании. Он был медленным, глубоким, исследующим. Попыткой передать через прикосновение всё, что не умещалось в словах: всю благодарность, всю нужду, всё облегчение, всю ту бездну чувств, в которой он тонул и которую только Эдди мог удержать на плаву. Эдди улыбнулся в поцелуй, чувствуя его истинный, неуклюжий смысл. Это было «спасибо». Это было «я есть, потому что ты есть». Это был единственный язык, на котором Ричи Тозиер мог говорить о таких вещах без стеснения, без защиты. И Эдди был готов слушать этот язык, понимать его, отвечать на него — вечно. Но постепенно, как бы против их воли, простая передача эмоций стала перерастать во что-то большее. Нежность обрела голод, глубина — жар. Поцелуй стал жаднее, требовательнее. Эдди пропустил момент, когда они поменялись местами — теперь он сидел на широком подоконнике, его ноги обвивали торс Ричи, руки вплетались в густые, чуть влажные у корней кудри, а балабол крепко, почти болезненно, держал его за талию, вжимаясь в него всем телом, как будто пытался через кожу впитать его спокойствие, его уверенность, его саму суть. Они разъединились, чтобы перевести дыхание, и одновременно рассмеялись — тихо, сдавленно, прижавшись лбами друг к другу. Смех был нервным, счастливым, очищающим. — Ладно… — с фальшивым вздохом сказал Ричи, его дыхание было тёплым на губах Эдди. — Буду считать, что я совершил выгодный обмен. Променял сестру-близнеца и лучшего друга, которые много лет крутили за моей спиной чёрт знает что, на тебя и Билла. Неплохо, да? — По твоей же кривой логике, — Эдди вскинул брови с игривым вызовом, — выходит, я взамен одной Рейчел получил… что? Весь остальной зверинец Тозиер? Полный комплект, с братьями, сёстрами, племянниками и будущим зятем? — Чёрт, — Ричи фыркнул и легонько толкнул его в плечо. — Нечестно! И Билли, между прочим, в этой сделке фигурирует! Он тоже обменялся! И ещё, представляешь, теперь он будет трахать мою сестру! Мою! Рут! Господи, я даже думать об этом не хочу… — Но он же дал слово ждать до её совершеннолетия. Сомневаешься в его выдержке? — Эдди поддел его, едва сдерживая улыбку. — В его выдержке — нет, — Ричи покачал головой, изображая скорбь. — А вот в сдержанности Рут… о, да. В этом я сомневаюсь очень и очень сильно. Их взгляды встретились, и они снова рассмеялись — на этот раз легко, свободно, по-настоящему. Этот смех был лучшей терапией. Он смывал последние остатки напряжения, копоть ярости, привкус крови и предательства. Они прижались друг к другу, просто находясь так, в тишине, которая была наполнена не пустотой, а мирным, глубоким пониманием. Это было объятие не страсти, а причастия. Они делились друг с другом не только телами, но и самой сутью пережитой бури. — Эдвард Каспбрак, — Ричи положил руки ему на плечи, слегка отодвинув, чтобы видеть всё его лицо, каждый мускул, каждую эмоцию. — Я уже говорил тебе, как ты влияешь на мою выдержку. Как одно твоё присутствие заставляет меня десять раз подумать, прежде чем налить себе ещё. Сегодня я рассказал тебе о том, как я чуть не умер. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я должен признаться ещё кое в чём. Когда Робин принесла мне дневник Рейчел… и я начал читать… я выгнал её. Грубо. Потому что не хотел, чтобы она видела меня сломленным. Я вчитывался в каждую строчку, в каждое гадкое слово, и отказывался верить, что это писала она. Та самая девочка, которая спала у меня на руках, когда ей было четырнадцать. Я говорил сегодня, что она была похожа на маму… и, наверное, это было главной причиной, почему я так слепо её любил и прощал всё. Но когда до меня дошло, что она делала это специально, системно, годами, только чтобы давить на меня, причинять боль… — Он задержал дыхание, его глаза стали мокрыми. — Я снова подумал о том, что я не справляюсь. Что я — магнит для боли. Я даже… я даже вытащил тот самый нож. Из того же ящика. И поднёс к запястью. Просто чтобы почувствовать холод металла на коже. Чтобы вспомнить. — Он положил ладонь на щеку Эдди, и его прикосновение было трепетным, почти робким. — И Робин снова остановила меня. Вошла без стука, выхватила его и спрятала. Но я бы этого не сделал. Потому что сейчас я дышу тобой, Эдди. Каждый вдох. Я бы никогда не поверил, что смогу полюбить кого-то так. Сильнее страха, сильнее боли, сильнее самого себя. А потом появился ты. — Он усмехнулся, и в этой усмешке была вся его уязвимость, выставленная напоказ только для одного человека на свете. — И я хочу быть с тобой. Не просто рядом. Быть твоей опорой, когда тебе тяжело. Быть твоей тихой гаванью. Быть тем, кто всегда поймёт. Проходить с тобой все моменты жизни — и тёмные, и светлые. — Он закусил губу, опустил глаза, и по его бледным щекам, вопреки всему, пополз редкий, искренний румянец смущения. Его голос стал тише, почти шёпотом. — Ты… ты позволишь мне это? Быть всем этим для тебя? — Ричард Тозиер, — Эдди начал, и на его губах играла та самая, мягкая, но невероятно твёрдая улыбка, которая появлялась только для него. — Я столько ждал. Не просто сидел и ждал — я пытался понять, разгадать, прожить каждый день в этой невыносимой неопределенности. Ты стал… не центром. Центр — это что-то статичное. Ты стал орбитой моей жизни. Всё стало вращаться вокруг тебя, обретать смысл только в связи с тобой. И ты думаешь, после всего этого, после той боли, которую мы прошли, чтобы просто увидеть друг друга без масок… ты думаешь, я сейчас откажусь? — Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнули те самые озорные искры, которые он когда-то подсмотрел у Ричи. Он запустил обе руки в его густые, непослушные кудри, сжимая их в пальцах. — Ни за что. Ни за что на свете. Теперь уже Эдди действовал на опережение. Он сам притянул его к себе, соединив их губы в поцелуе, полном ответной преданности, обещания и той самой силы, которую Ричи только что в нём описал. Тозиер ответил мгновенно, с лёгкой, счастливой ухмылкой прямо в поцелуе. Его смешило и восхищало до глубины души, как они поменялись ролями. Он, всегда такой уверенный, напористый, громкий, сейчас краснел, смущался, говорил с замиранием сердца, раскрывал самые потаённые, самые больные уголки души. А Эдди, бывший когда-то робким, застенчивым, вечно прячущимся за медицинской маской осторожности, теперь говорил и действовал с поразительной, непоколебимой уверенностью. Он брал на себя инициативу, смеялся над его смущением, был его якорем. Они научили друг друга смотреть на мир иначе. Принимать не только сияющие вершины, но и тёмные, опасные расселины в душе друг друга. Они смотрели друг на друга и видели всё — не потому, что были ясновидящими, а потому что сами добровольно, без страха, отдали друг другу ключи от всех потайных дверей. Кудрявый, словно почувствовав, что ещё секунда — и они не смогут остановиться, аккуратно, но уверенно поднял Эдди на руки и перенёс на широкую, неубранную кровать. Сам направился к шкафу, достал два комплекта мягкой, поношенной домашней одежды — простые футболки и спортивные штаны. Переодевшись в тишине, они стали похожи на двух очень уставших, но мирных подростков после долгой ночи. Рич медленно лёг рядом, повернувшись на бок, чтобы видеть его лицо в тусклом свете зари. — Ты помнишь, что я сказал тебе, когда мы познакомились? В тот первый раз, у меня в комнате? — прошептал он совершенно серьёзно, без тени улыбки. Эдди нахмурился, пытаясь выудить из памяти ту самую, давнюю, такую важную теперь встречу. Но стресс, алкоголь, эмоции — всё смешалось, детали упрямо ускользали, оставляя только общее ощущение тепла, безопасности и чего-то нового. Ричи тихо рассмеялся, видя его усилия, морщинки у глаз. — Я сказал, что не хочу просто потрахаться с тобой. И попросил тебя остаться. Просто остаться со мной. — Он сделал паузу, его взгляд стал нежным и твёрдым одновременно. — И сейчас я прошу того же самого. Остаться. — Но… — начал Эдди, не понимая. — Эд… — он мягко перебил его, и в его глазах читалась не просто забота, а глубокое, бережное понимание. — Ты не так давно пережил насилие. Физическое, психологическое. И даже если тебе кажется, что шрамы затянулись, что всё в норме… это не так. Я вижу, как ты иногда вздрагиваешь от неожиданного прикосновения. Как замираешь, если кто-то подходит к тебе сзади. — Он положил руку на его плечо, не сжимая, просто касаясь. — Давай… давай придём ко всему остальному медленно. Очень медленно. Без спешки. Без давления. Идёт? Я не хочу, чтобы хоть что-то между нами было связано с болью или страхом. Хочу, чтобы для тебя это было только… хорошо. Только по любви. Эдди не стал отвечать словами. Ответить словами было невозможно, потому что ком в горле перекрывал дыхание. Он просто прижался к его груди, обвив руками его торс, и кивнул, уткнувшись лицом в тёплую, пахнущую им и стиральным порошком ткань футболки. Благодарность, тёплая и щемящая, переполнила его, выжала пару тихих, непрошеных слёз, которые он тут же вытер о рукав Ричи. Тот понял. Подумал об этом за него. О тех шрамах, которые, казалось, затянулись, но на самом деле лишь прикрылись тонкой, нежной, болезненной коркой, готовой кровоточить при первом же неосторожном, пусть даже любящем, прикосновении. Ричи дал ему время. Давал им время. Чтобы исцелиться по-настоящему. Они засыпали в объятиях друг друга, их лица в полумраке освещала бледная, холодная улыбка уходящей ночи. Они не говорили, но в тишине между ними витал немой диалог воспоминаний о долгом, тернистом, страшном и прекрасном пути, который привёл их сюда — к этой простой, бесценной, выстраданной возможности просто заснуть вместе, в тишине, в безопасности, в полном доверии. Завтра будет новый день. Без страшных тайн, без Генри Бауэрса, без необходимости лгать самым близким, без тревожного ожидания звонка или взгляда. Просто они. Их любовь, странная, сильная, прошедшая через огонь. И скучные, прекрасные, настоящие будни: учёба, работа, семейные ужины, споры, смех. Ах да, ещё им всем (и в первую очередь Биллу и Ричи) предстоял долгий, непростой, но уже честный разговор с Беном и Беверли, которые продолжали, судя по немому режиму и десяткам пропущенных, всё ещё продолжали разрывать их телефоны от беспокойных звонков и сообщений. Но это была уже другая, житейская проблема. Проблема, которую можно решить правдой. А в остальном… да. После долгой, тёмной, бурной ночи, наконец-то, наступило спокойствие. Не идеальное, не безоблачное, но — их. И в этом было всё.