Глава 1
2 ноября 2025 г., 18:55
Каждая жизнь имеет свою черту грусти.
И, чаще всего, когда вы переступаете эту черту — вы просыпаетесь и начинаете жизнь заново.
Стив Тайлер, Aerosmith
— Рон! Рон хватит! Рон, ну его же снова стошнит!!! — кричала Гермиона, свешиваясь из окна второго этажа. — И пора укладываться спать, а ты его веселишь… — уже прошептала она сама себе, медленно сползая под подоконник и опуская голову на колени. Рон не слушал жену. Он продолжал подкидывать Хьюго, только двадцать минут назад отужинавшего картошкой фри с соусом чили и двумя брокколи на пару. Фрикадельки из индейки были тайно скормлены Живоглоту, сидевшему под столом. Не без помощи папы, конечно, чью тарелку с фастфудом и опустошил трёхлетний малыш. После ужина мальчик потянул отца в сад — смотреть садовых гномов. А уже через несколько минут Гермиона услышала заливистый детский смех: — Папа, давай ещё! До неба, папа! Я лечу!!! «Только бы не начал переворачивать вверх ногами…» — А теперь на руках, Хьюго! Ей даже не надо было видеть, что там происходит. Наверняка Рон держит сына за ноги, а тот перебирает руками по тропинке, оба беззаботно смеются. Плечи Гермионы начали тихонько трястись, нервный смех перемежался всхлипами, но слез не было. Их уже давно не было. Даже когда накрывало глухое отчаяние, и от безнадежности буквально опускались руки, она лишь впадала в оцепенение и начинала медленно раскачиваться из стороны в сторону. Самая выдающаяся ведьма своего поколения, героиня войны, лучшая сотрудница Отдела тайн, жена и мать, Гермиона Уизли была несчастна. За милой улыбкой и безупречным фасадом скрывалось одиночество, тенью следующее за ней — и на шумных семейных сборищах Уизли-Поттер, и наедине с мужем. И разочарование: в браке, в родительстве, в Уизли… в самой жизни. Она всё чаще ловила себя на мысли, что у неё не двое детей, а трое. Два мальчика и девочка. Возраст «старшенького» варьировался: то ему было пять лет, то двенадцать, то пятнадцать. Рон ладил с детьми лучше, чем Гермиона. Он веселился от души, не думая о последствиях, времени и месте; слово «режим» было ему и вовсе незнакомо. Он хлопал дверью и уходил «из палатки» в лучших традициях подросткового кризиса. «Гермиона, ты не понимаешь!» — кричал аврор Рональд Уизли всякий раз, когда у них заходили споры, и на логичные аргументы жены у него не находилось достойного ответа. Гермиона была в их семье и матерью, и отцом, и женой, и мужем, и единственным ответственным взрослым: в её зону ответственности входило абсолютно всё — от составления сбалансированного рациона до приготовления еды — от сэндвичей до жаркого, — ведь готовка — не мужское дело и вообще «мама всегда справлялась». От оплаты счетов за дом до ответов на сообщения совиной почты из Хогвартса, где училась старшая, Роза. Собирала Розу в школу тоже она, потому что: «Мне некогда, и я устаю. У меня работа тяжелая». Проводил Рон свою дочь только один раз, в её одиннадцать. Даже главный аврор (а тогда ещё просто аврор) Поттер прибегал на платформу девять и три четверти каждый раз, когда близнецы отправлялись в школу: грязный взъерошенный герой войны влетал в вагон прямо в аврорской мантии и крепко обнимал Джеймса и Лили, и Розу, и Лисандра, и даже Скорпи. Гермиона отворачивалась, чтобы никто не видел ее безжизненных глаз посреди шумной толпы, нежных объятий и улыбок. Она покупала зелья в магической аптеке или варила сама, когда заболевал кто-то из детей; она возила их в Мунго, когда не могла справиться без целителей. Она вправляла руки, ноги и носы. Учила Розу читать и заплетала ей косы. Баюкала Хьюго на руках, наворачивая круги по комнате или уходила в заснеженный сад с коляской, накидывая теплую мантию на пижаму, когда сына мучили вечерние колики — вытаптывала на снегу изображения древних рун, чтобы не сойти с ума. Она была везде и всюду, в каждом мгновении жизни своей семьи. И она была никем. Сильная и амбициозная ведьма растворилась в пространстве и времени, рассыпалась на микроскопические капельки как облачко пара над котлом. Гермиона искала поддержки и помощи, крепкого плеча и дружеского участия, крупицы понимания — и не находила. Когда в палату принесли крошечную Розу, завернутую в связанное Гермионой одеяльце, она расплакалась от затопившей её до краев любви к этому розовощекому комочку, самой красивой девочке на свете, а потом голодная Роза вцепилась в грудь матери, как дементор, и Гермиона взвыла. Ошарашенно подняв глаза, она увидела Молли, блаженно прижимающую к груди руки и льющую слезы умиления («это я должна сейчас плакать, из меня высасывают всю душу!»); Джинни, быстро черкавшую на пергаменте строчки о том, как малышка похожа на брата и какая она прелестная — на окошке ждало уже три совы, надо же быстрее сообщить всем родственникам. Прибежал даже Гарри, как всегда прямиком с задания, прислал сову Малфой. Но никто не смотрел на Гермиону, никто не встретился с ней взглядом и не поддержал кивком головы, едва уловимым, но ей бы и этого хватило. В тот момент Гермиона Джин Грейнджер исчезла окончательно — и родилась миссис Уизли: правильная жена и ответственная мать. И Рона не было. Он встретил их дома с характерным запахом огневиски сквозь мятные конфетки. «Да лан тебе, Герм, мы в отделе отметили, не каждый день герой войны становится отцом!» Из приятных покачиваний и забытья Гермиону вырвал характерный запах наполовину переработанного детским желудком соуса чили, доносящийся до её чуткого носа всё ярче и ярче с каждой минутой: — Сейчас, сейчас, Хьюго! Потерпи, сейчас мама нам поможет. Магией всё почистит и зелья даст. — И почитает? — И почитает, конечно! Гермиона, ну, где ты там, Хьюго стошнило! — раздался грубый бас в холле первого этажа. *** — …здесь, в Зачарованном Месте на вершине холма в лесу, маленький мальчик будет всегда играть со своим медвежонком. — Гермиона закрыла книгу и отложила на прикроватный столик, где стоял недопитый стакан лимонной воды, из-под скомканного влажного полотенца торчала волшебная палочка и громоздилась гора маленьких плюшевых зверей. «Мерлин, какой бардак… как это всё осточертело…» Гермиона не выносила беспорядка. Он доставлял ей физический дискомфорт, она не могла спокойно лечь спать, когда раскраски и карандаши валялись вперемешку с плюшевыми медведями, не могла наслаждаться вкусным ужином, если на сушилке для посуды десертные тарелки стояли между суповыми, помады должны стоять в отсеке для помад, а вещи в шкафу — висеть по сезону и цвету. Порядок успокаивал, привносил в её жизнь хотя бы крупицу стабильности. После посещения Норы, где печенье ели сидя на диване, и оставляя многочисленные крошки; на кухонном острове высились горы из блюд и форм для запекания вместе со стаканами и кувшинами; где все говорили одновременно, постоянно перебивая друг друга, Гермиону потряхивало и неприятно зудели кончики пальцев. Она откинула голову назад и устало потерла лицо руками. «Спущусь на кухню и хотя бы чай попью в тишине» Чай с ромашкой уже давно не помогал, но Гермиона любила этот ритуал — несколько минут её личного блаженства. Когда-то она вычитала в книге по психологии принцип: «моешь чашку — думай о чашке». Тогда он показался ей надуманным, но с течением времени и увеличением количества задач, к которым почему-то всегда добавлялась приставка «сверх» («Ладно, Гермиона, кого мы обманываем, ты и добавляла» — подал слабый голос внутренний циник), она изменила мнение и сделала его своим кредо. «А когда я последний раз читала, кстати… Не Алана Милна, которого уже знаю наизусть, не «Как выжить с подростком и не сойти с ума», не устав Отдела, не кулинарные книги, а что-то для себя?!» — Ма-а-ам, ма-а-ам, ты спишь уже что ли? — в дверь просунулась кудрявая рыжая голова. — Ма-а-ам, ты поговорила с Флёр и Габриэль, они меня возьмут? — в маленькую детскую просунулась уже вся Роза в футболке с надписью «I want to break free» и при полном макияже smoky eyes. «Макияж в одиннадцать вечера? Роза… а мэйк неплох кстати, я бы сама сейчас так не накрасилась, у меня и палетке теней-то уже лет пять, единственной… Чёрт!!! Флёр…» Роза ещё до Рождества писала Гермионе, что хотела бы пойти на время летних каникул в ученицы к Флёр и Габриэль Делакур. Сестры держали парфюмерно-косметическую лавку, где торговали кремами, лосьонами, шампунями и духами собственного производства. Рон всегда дарил ей духи из «FleurElle», что-то из новинок осеннего сезона. Они приятно пахли, но любила она другие запахи. Те, которые ассоциировались у неё со свободой: свежий ветер на морском побережье, солоноватый и терпкий, потертой косухи, смешанный с запахом бензина и бесконечных дорог и самый любимый — зеленого луга после грозы. Он не мог запомнить или не хотел, действовал привычно, по накатанной. «Ну ты скажешь, Герм, ветер и косуха… всем женщинам нравятся цветы, взять хоть маму, Джинни, Флёр, Лав… неважно, не говори ерунды в общем, я девушку хочу, а не парня из Аврората». — Мам, ты что забыла?! Так всегда! Если бы Хьюго попросил, ты бы сразу всё купила, написала, заказала! А Роза обойдется, она же старшая… Ненавижу! — Она пулей вылетела из комнаты, намеренно громко хлопнув дверью. Хьюго дернулся во сне, но Гермиона быстро приложила руку к его лбу и тихонько напела смешную песенку, которую они вместе сочинили несколько месяцев назад. Малыш улыбнулся и повернулся на другой бочок, обнимая своего Винни. Она действительно забыла. Сначала надо было купить подарки на Рождество: детям, всем Уизли, Поттерам, коллегам; продумать меню, купить и нарядить елку. Потом день рождения Хьюго. Потом массовое убийство в Лютном, потом, потом, потом… Да и в целом ей не нравилась эта идея. Не нравилось, что Роза будет всё лето стоять над кипящим котлом и варить крем для кончиков волос, не нравилось, что её интересует косметика, а не нумерология и трансфигурация. Гермиона откладывала разговор с Делакур-Уизли до тех пор, пока он не вылетел у неё из головы. «Надо будет завтра отправить сову во «FleurElle» Гермиона спустилась на кухню, где на большом холодильнике висел на магнитах календарь-планер, на котором почти не было свободного места: все клеточки были заполнены мелким аккуратным почерком хозяйки дома. «Сова. Роза. Лавка» — внесла Гермиона в план на завтрашнее утро. «Мерлин, как болит голова» Она коснулась лбом прохладной столешницы. Перед глазами замелькали яркие точки и поплыли круги, точка над глазом начинала пульсировать, будто сумасшедшая Беллатриса направляла свои бесконечные Круциатусы в одно и то же место, в одно и то же, снова и снова… Наощупь она добрела до шкафчика с аптечкой, не открывая глаз, нашарила рукой пузырек с обезболивающим — благо, никто, кроме неё, в этот шкафчик не залезал и ничего не переставлял — и залпом выпила двойную дозу. В доме было относительно тихо. Рядом привычно храпел Рон, у Розы играла негромкая музыка (вернее, что-то долбило по мозгам, но на маленькой громкости), веки Гермионы наливались тяжестью, мысли путались и разбредались, растворялись в тумане, окутывающим её с ног до головы, проникающим под кожу и впитывающимся в кровь. «Салазар, дай мне сил» — только и смогла прошептать Гермиона свою ежевечернюю мантру и отключилась.
