День, когда отцвёл ликорис

      К сожалению, Танджиро прекрасно помнит тот день, когда вся его жизнь перевернулась с ног на голову.       Кажется, было три часа ночи. Кромешная тьма, глаза, на которых застыли слезы, в панике всматривались в темноту, кое-как привыкнув отсутствию света.       Сидя в углу комнаты, Камадо прикрывал рот рукой своей сестре, чувствуя как ее слезы ручьем бегут по тыльной стороне его ладони. Она тихо всхлипывает и сильно дрожит, стараясь не издавать звуков, пока юноша так же старается держать себя в руках.       Деревянный пол дома скрипит под чужими ногами, совсем тихо, но сейчас этот звук буквально оглушает юношу. Носки туфель испачканы в брызгах крови. Смотря на эту картину, Танджиро чувствует, как перед глазами все размывается и становится единым черно-бордовым пятном. Реальность кажется чем-то далеким, так хочется проснуться, прижаться к маме или папе и сказать, что ему приснился кошмар, настолько страшный, какого он бы никому не пожелал. Так хочется обнять сестру, с которой можно об этом поделится, а потом они вместе спрячутся под одеялом и включив фонарик, проговорят до самого рассвета о чем-то, что поможет отвлечься.       Одно только ясно - они вдвоем уже на грани, и это не сон. Сны заканчиваются и забываются, а подобное, что происходит сейчас, не заканчивается когда тебе страшно и призраком преследует до конца жизни.       За дверью комнаты неизвестные ему люди о чем-то ссорятся. Сквозь затуманенный разум, слова словно влетают в черепную коробку, но после этого почти сразу же вылетают, не оставляя в голове ничего, кроме желания поскорее схватить сестру и сбежать. Окно заперто, а дверь, открытая почти настежь, так и норовит сдать незнакомцам двух запуганных детей, в отчаянии жмущихся в стену. О чем-то разговаривая, они совсем не замечают их, но это пока что они не подошли ближе.       Мальчик едва сдерживает рвотный позыв и в отчаянии жмурится, смотря на лежащее поодаль бездыханное тело своего отца. Чуть дальше лежала мать - под ней такие же холодные и бледные Рокута и Сигеру. Видимо, она пыталась защитить их своим телом. Ханако и Такео лежали рядом с отцом.       Танджиро еле слышно всхлипывает, чувствуя, что еще немного, и его точно прорвет. Глаза наполнялись слезами, пока в голове прокручивался один лишь вопрос: «За что?». Что они, своей семьей сделали этим людям? Неужели они сделали что-то настолько отвратительное, что всей семье придется расплатиться за это жизнью?       Силуэты задвигались, опасно направляясь в сторону их с Незуко комнаты, отчего Камадо вновь чувствует, как бешено стучит его сердце, словно оно вот-вот выпрыгнет из груди. Каждая частичка тела кричала ему «Беги!», но юноша лишь застыл, прижимая к себе еще более напуганную сестру, понятия не имея, что он еще мог бы сделать в этой ситуации, кроме как трястись и надеется, что их не заметят.       — Подожди. Ты слышишь?       Сердце Танджиро уходит в пятки, стоит ему услышать эти слова, а после и шаги, приближающиеся в их сторону. Незуко не выдерживает и снова всхлипывает под шум скрипящего пола, поворачиваясь к брату и стискивая его в обьятиях настолько сильно, насколько это возможно, лицом утыкаясь ему в плечо. Комадо сжимает сестру в объятиях не менее сильно, в страхе зажмуривая глаза. В его голове возникает образ монстра, тянущегося к нему своими огромными когтистыми лапами и улыбающимся во все, заточенные как клинки, тридцать два зуба.       — Нужно уходить. — послышался второй голос. Танджиро открывает глаза и видит, как незнакомец грубо хватает второго за ткань на плече, оттягивая назад.       — Но я слышал звуки.       —Тебе показалось. — грубый голос, полный непринятия, раздражения, злобы и чего-то еще, что Танджиро не смог тогда уловить, но что явно не было каким-то положительным чувством.       Незнакомец лишь раздраженно цокнул, прежде чем, не теряя времени развернуться в противоположную сторону и в спешке направится в сторону лестницы. У Танджиро тут же отлегло от сердца, пока он не заметил второй силуэт человека, скрытый за капюшоном, чьи глаза в темноте поблескивали, словно два огонька в кромешной тьме, пока они вновь не пропали, скрываясь за поворотом.       Камадо мог поклясться всем, а точнее, тем, что у него осталось, что взгляд убийцы был направлен точно на них.

***

      Прикрыв глаза ладонью сестре, Танджиро вел Незуко мимо трупов недавно живых родителей, сестер и братьев, чувствуя, как ватные от перенапряжения ноги едва слушались. Через окно пробивался утренний свет: в лучиках солнца плясала стоящая в воздухе пыль. Пол слегка поскрипывал под ногами, и если несколько часов назад этот звук казался оглушающим, то сейчас он тонул в потоке мыслей мальчика.       Они осмелились выйти из дома только под утро, когда солнце начало вылезать через горизонт, освещая все вокруг, только чтобы позвать на помощь. Все казалось нереальным и далеким, словно совсем недавно они не ужинали всей семьей на кухне, словно эти стены и не принадлежали никогда их семье, словно и дома у них никогда и не было. Были только они вдвоем друг у друга, только и всего.       Вместе, Незуко и Танджиро, словно в трансе, выходят на улицу. В лицо бьет прохладный утренний воздух, повсюду тихо и спокойно, настолько, кто тишина, прерываемая лишь дуновением ветра, кажется оглушающей. Наверное, будь это самый обычный день, Танджиро бы успокоила такая тишина, однако сейчас она пугала его до ужаса, до дрожи в итак уже ватном теле, которое и без того еле держится на ногах.       Его семьи больше нет, а все вокруг настолько безмятежно, словно ничего и не произошло. Время неумолимо продолжило свой ход, а Танджиро словно до сих пор застрял в том самом моменте.       Камадо устало переставлял ноги по пустынной, безлюдной улице, ведя за собой не менее ошарашенную Незуко, которая еще с ночи не проронила ни слова. Впрочем, они оба сейчас понимают - слова здесь ни к чему. Эту оглушающую боль невозможно выразить, пусть даже сейчас они начнут просто кричать в пустоту.       Казалось, прошла целая вечность, пока путь не преградил им какой-то высокий разноцветный силуэт. Танджиро поднимает голову, сквозь пелену слез глядя на расплывающееся лицо незнакомого им человека, на котором застыла гримаса боли и сочувствия, настолько искреннего, словно он полностью понимал детей, стоящих перед ним. Он смотрел так, будто глядел не на их телесную оболочку, а прямо в душу, словно единственное, чего он в этот момент желал, так это разделить их боль, а может, и вовсе забрать ее всю, лишь бы этих двоих не видеть настолько жалкими.       Неравнодушный незнакомец присаживается на колено перед ними, чтобы слегка поравняться ростом, после чего, не проронив ни слова, поддается вперед, сжимая детей в своих крепких объятьях. В оцепенении, Камадо лишь смотрит перед собой, пока плечи мужчины мелко дрожат, и только после этого сестра с братом наконец-то могут отдаться рыданиям, ни капли не сдерживая эмоций. Находясь в таком сильном стрессе и наконец-то почувствовав рядом человеческое тепло, искренние эмоции и разрастающееся чувство безопасности, Танджиро наконец-то позволяет себе расслабится и усталость, накопленная за это время, наваливается на него всем грузом.       Ноги тотчас подкашиваются и юноша наваливается на чужое плечо всем своим телом, сжимая в своей руке теплое и мягкое разноцветное хаори незнакомца, наблюдая как причудливый принт с разноцветными ромбами и квадратиками на нем размывается перед глазами.       Перед тем как потерять сознание, мальчик сквозь густой туман в голове слышит тихий, но уверенный голос и фразу, которая тотчас вырезается на его сердце и внутри черепной коробки, что может означать лишь то, что теперь он об этом никогда не забудет.

«Больше я никому не дам вас в обиду»

***

      Танджиро попал в чужой дом в возрасте тринадцати лет, в то время как Незуко было одиннадцать. Тем незнакомцем, который нашел их, оказался восемнадцатилетний Гию Томиока. В тот день они оба потеряли сознание и Гию позаботился о том чтобы донести их до дома своего наставника, Урокодаки, который, пусть и не отличался особой эмоциональностью, но тем не менее точно был очень добрым и отзывчивым человеком, принял обоих сирот в свой дом со всем великодушием.       Впрочем, с течением времени Танджиро начинал понимать, как же сильно Урокодаки и его ученик похожи на друг-друга. С самого первого появления брата и сестры в этом доме, каждый раз, когда юноша видел Гию, то замечал на его лице лишь стойкую маску спокойствия и абсолютного равнодушия. Парень был абсолютно неразговорчивым и совершенно нелюдимым. Его вид вводил Танджиро в странные, противоречивые чувства. Он так отчетливо помнил, каким был Гию в тот день, когда нашел их с Незуко: таким невероятно эмоциональным, сострадающим, добрым, теплым и мягким. Это воспоминание шло вразрез тому, что он видел сейчас, и тем не менее, юноша не сомневался - господин Томиока именно такой, каким он предстал перед ними.       Танджиро до сих пор помнит, как неразговорчивый Гию, узнав, что Незуко перестала разговаривать после злополучной ночи, опустился на одно колено перед ней, и сам постарался завязать разговор, держа с ней зрительный контакт. Сестра не ответила ни единым словом, а Танджиро оставалось лишь наблюдать, как глаза Томиоки все больше и больше наполняются грустью, пока тот полностью не замолчал, склонив голову.       Да, Камадо и сам через это прошел. Он знает, насколько ужасно это отчаяние, когда не можешь помочь или даже понять, что происходит с близким человеком, но он до сих пор не понимал, почему Гию, по сути, являясь незнакомым им человеком, настолько сильно убивался по нему и его сестре.       В такие моменты, Танджиро чувствовал, что он не один, что всегда найдутся люди, способные его понять. И одним из таких людей был Гию.       Камадо долго пришлось привыкать к новому дому. Их старый располагался в самом центре цивилизованного города, а дом Урокодаки находился очень далеко от него, прямо на окраине леса. Раньше Танджиро не приходилось заниматься тяжелым домашним хозяйством, и поначалу было невероятно трудно: электричества не было и чтобы хоть как-то освещать ночью помещение, нужно было зажигать свечи. Благо, что дом был совсем небольшим и состоял всего-лишь из двух комнат, одна из которых была прихожей, где сразу располагалась и кухня, а вторая являлась спальней. Так же и было с водой: приходилось ежедневно таскать тяжелые ведра воды с ближайшего колодца, ведь к дому она была не проведена. Но парниша никогда не жаловался и часто улыбался и отнекивался, получая от Урокодаки обеспокоенные просьбы отдохнуть — он чувствовал обязанность помогать.       Поначалу было невероятно трудно. Танджиро, в поту, постоянно просыпался посреди ночи, кошмары сильно терзали его. Каждую ночь перед его глазами появлялась одна и та же картина: силуэты жутких незнакомцев стоят так близко, что от напряжения невозможно дышать, а их маленькие, сияющие в темноте глаза-искорки направлены на Камадо. Вокруг них разбросаны бездыханные тела его родных, крови все больше и больше, она не прекращает литься под жуткую и оглушающую тишину в ушах. Танджиро сдерживает позыв рвоты, когда алая жидкость заполняет комнату, накрывает его с головой. Тело тяжелое, как свинец, приклеено к полу, и мальчику оставалось лишь смотреть вверх, в кровавую бездну, где совсем ничего не видно, без возможности выплыть или встать и сбежать. Во рту отвратительный привкус железа, Танджиро задыхается и барахтается, не в силах ни на что повлиять.       Урокодаки, обладая очень чутким сном, просыпался каждый раз, когда Танджиро подскакивал на своем футоне и не произнося ни слова, слегка похлопывал его по плечу, приободряя. Временами они, посреди ночи, выбирались на улицу и подолгу стояли или просто расхаживали рядом, вдыхая в легкие свежий ночной воздух. Временами Урокодаки молчал, а иногда мог рассказать о своей жизни, о семье или учениках, и Танджиро слушал его во все уши, пока ужасные мысли о кошмаре совсем не выходили из его головы.       Оказалось, что этот мужчина, находящийся уже в возрасте, раньше обучал кэндо - боевому искусству фехтования на бамбуковых мечах, так же называемых синаями. Пусть все его ученики и давно покинули его, оказалось, что Гию, уже давно обучившийся всему мастерству, изредка все равно заглядывал к нему, дабы бросить вызов своему учителю. Камадо не пропустил ни единого боя Томиоки и Урокодаки. Сидя на траве чуть поодаль, он подолгу мог смотреть на то, как свистят синаи, разрезая воздух, как два клинка сталкиваются, образуя глухой звук. Часто он заглядывался на Гию, делающего очередной молниеносный выпад в сторону своего противника, в мгновение ока оказываясь рядом с ним, занося бамбуковый меч над собой, чтобы нанести смертоносный удар. Его ладони, покрытые мозолями, крепко сжимали рукоять меча, а на лице все такое же невозмутимое спокойствие, равнодушие и холодная расчетливость. Камадо, совсем недавно потерявший все, что ему было дорого, лишь в подобные моменты мог забыть обо всем плохом и просто наслаждаться зрелищем.       В один момент ученик и учитель застывают, прекращая бой, а после отходят на несколько метров назад, складывая руки в благодарном жесте и кланясь друг-другу.       — Гию-сан, а вы не могли бы обучить меня кэндо?       Впервые, когда Танджиро озвучил свою просьбу вслух, Гию лишь посмотрел на него с нечитаемым выражением лица. Он только-только закончил свою тренировку с Урокодаки, и теперь стоял, слегка запыхавшийся, вытирая капли пота на лице, и смотря на Комадо так, словно он говорит полнейшую чушь.       — Это исключено.       — Почему бы и нет.       Камадо и Гию одновременно поворачиваются к Урокодаки: Гию, с явным раздражением и несогласием на лице, тем временем как Танджиро с огромным восторгом и ликованием. Наставник подходит ближе, опуская руку на плечо мечника.       — Ты уже превзошел своего учителя, почему бы не обучить одного мальца? - мужчина слегка усмехается, кидая одобрительный взгляд в сторону Танджиро. — Сам взрастишь себе достойного соперника, а то я уже совсем растерял былую хватку.       — Наставник, я… не такой, как вы. — растерянно произносит Гию, явно польщенный словами о том , что он добился такого успеха в мастерстве кэндо.       — Гию-сан, вы пообещали что больше не дадите нас в обиду, но… я хочу научится самому постоять за себя и тех, кто мне дорог. — Танджиро прерывает разговор двух взрослых, смотрит прямо в лицо к повернувшемуся к нему Томиоке, в глазах которого загорается что-то неизвестное и слишком глубокое, чтобы Камадо мог понять, что это было. Одно было понятно — своей фразой, которую тот произнес со всей, которая только была в нем, решимостью и уверенностью, юноша вмиг переубедил неприступного Гию. — Я хочу… защищать сестру. Вы позволите мне..?       В ответ Гию лишь тяжело выдыхает. Парень кладет руку на голову Танджиро, слегка взьерошивая его волосы. Камадо счастливо улыбается, в его алых глазах пляшут радостные огоньки. На лице Томиоки легкая, еле заметная и грустная улыбка, а с губ срывается тихое «да». Это мгновение проносится настолько быстро, что Танджиро даже не успевает полностью им насладиться, а мечник тем временем, в миг возвращает себе привычное, равнодушное выражение лица.       — Учти, я с тобой нянчится не собираюсь. Тренировки будут ежедневными и очень тяжелыми. Ты к этому готов? — смотря сверху-вниз на мальчика, спрашивает Томиока, на что Танджиро много раз кивает, чувствуя огромный прилив энергии и бодрости.       С тех самых пор Танджиро начал обучаться кэндо. Томиока не соврал — тренировки и вправду были очень тяжелыми. Очень часто у Камадо, под конец дня просто отваливались ноги, а руки тряслись и невозможно сильно ныли, стоило ему взять в руки хотя бы даже совсем невесомую свечу. Оно и понятно — юноша мог часами просто взмахивать бамбуковой катаной сверху вниз, тренировать стойки, и оттачивать движения на деревянном маникене.       Тяжесть обучения совсем не сломала Танджиро, а его дух, наоборот, окреп. Справляться с болью, тренируя тело и дух, оказалось намного проще. Время от времени, поглазеть на его тренировки приходила сестра - это было очень редким явлением, поскольку с недавних пор Незуко стала очень часто и много спать, и такие моменты становились для ее брата на вес золота.       Несмотря на то, что его наставником был Гию, по большей части за ним следил именно Урокодаки. Дело было в том, что Томиока жил не близко, его квартира располагалась в городе и он не так часто мог захаживать в гости, поскольку у него и самого были личные дела. Тем не менее, новоиспеченный учитель не оставил Танджиро полностью без внимания — он любезно распланировал расписание тренировок и занятий для своего ученика, а после передал его их опекуну, а так же хотя бы раз в неделю приезжал к нему, чтобы проверить, как успехи у мальца и наконец самому удостоить его вниманием и потренироваться вместе.       Каждую неделю, вплоть до осени, Танджиро с нетерпением ждал Томиоку дома, радуясь его приходу как верная собака. Не было сомнений — мальчишка очень сильно привязался к этому парню, который так внезапно ворвался в его жизнь. Камадо знал — эта связь зародилась между ними еще с самого момента их встречи, когда они только только встретились взглядами. С тех самых пор Гию Томиока не выходил у мальчишки из головы: среди однообразных пессимистичных мыслей и дурных воспоминаний, Гию, его теплые и сочувствующие, бездонные, словно бушующие волны глаза, всплывающие у Танджиро в голове, были лучиком солнца во тьме.       — Давай попробуем тренировочный бой. — в один из дней предлагает Томиока, чуть ранее стоявший неподалеку и наблюдающий за тем, как Танджиро взмахивает бамбуковой катаной. Юноша вмиг теряется, и катана едва не вываливается у него из рук от неожиданности, едва он слышит эти слова.       — Да, конечно! — парень тут же берет себя в руки, сжимает рукоять меча сильнее и в растерянности смотрит на Томиоку, который аккуратно стягивает с себя разноцветное хаори, вешая его на ветку поблизости. Гию слегка запрокидывает голову назад, поправляет жесткие, темные, с синим отливом волосы, после чего быстро фиксирует их резинкой, затягивая волосы в низкий хвост на своей голове.       Танджиро ловит себя на том, что не может оторвать взгляд. Его глаза бегло скользят по телу наставника, очертания подтянутого, мускулинного тела слишком заметны из-за плотно прилегающей к нему водолазки. Острые ключицы выпирают, а с тонких, высеченных губ срывается еле слышный вздох. Томиока заканчивает возиться с волосами и выпрямляет голову, пока Камадо все еще находится в прострации, краснея, словно один большой помидор.       — Ты в порядке? Может, тебе отдохнуть? — спрашивает мечник, замечая красноту на лице своего подопечного.       — Нет, п-простите! Я в порядке! Давайте начнем! — вспыхивает Танджиро, тут же выравниваясь и складывая воедино ладони так резко и так сильно, что по опустошенному полю раздается звонкий хлопок.       — Не зевай. — менее эмоционально отвечает наставник, повторяя жест Танджиро, однако без резких, натянутых, словно струна движений.       Они кланяются друг-другу, а после, одновременно встают в стойку. Не теряя ни минуты, Танджиро переходит в атаку. Учитель и ученик скрещивают бамбуковые синаи под громкий стук ударившихся о друг-друга деревянных клинков — мальчик почувствовал, как в это мгновение вибрации неприятными мурашками прошлись по его рукам.       Томика же был непоколебим, как скала. Казалось, его руки срослись с деревянным мечом, стали продолжением его рук. Грудь учителя спокойно и равномерно вздымалась, в то время как Танджиро, пытающийся унять внутреннюю панику, все никак не мог выравнять дыхание. Это был первый их бой и мальчик очень сильно не хотел ударить в грязь лицом перед своим дорогим учителем.       — Плохо, Танджиро. Очень плохо.       Юноша отпрянул от наставника, на этот раз кружа вокруг Томиоки. Рассматривая идеальную стойку напарника со всех сторон, парниша пытался найти хотя-бы малейшую брешь, хотя бы единый просвет в идеальной защите. Мгновение — мальчик видит легкий сдвиг веса учителя на правую ногу. Еще мгновение — с громким боевым кличем он замахивается катаной.       Но это была ловушка.       Его удар встретила не рука учителя, а все тот же несгибаемый бамбук. Учитель не просто блокировал удар — он поглотил его, как вода поглощает камень, и в тот же момент его тело снова оживает. Томиока делает движение руками, напомнившее Танджиро легкое, почти мягкое течение реки. Его синай описывает молниеносную дугу и Камадо, даже не успев понять, что произошло, выпускает из рук катану, не без помощи человека напротив, конечно. Оружие отлетает на добрые несколько метров назад, а учитель, тем временем, стремительно оказывается меньше чем в метре от Танджиро, уже собираясь приставить тупое лезвие меча к горлу ученика.       Все происходит почти мгновенно. Юноша, потеряв надежду на победу, видит перед собой лицо учителя. Его взгляд встречается с взглядом Томиоки. Он впервые видит его лицо так близко. На нем ни единой морщинки, все такие же синие, глубокие глаза смотрят с беспристрастием и равнодушием; губы плотно сомкнуты, а брови слегка нахмурены. Юноша ловит себя на мысли, что хотел смотреть на это вечно.       А после, происходит то, чего он никогда от себя не ожидал.       Чисто инстинктивно, желая вытолкнуть такие странные мысли из головы, Танджиро запрокидывает голову назад, после чего с силой возвращает ее на прежнее место, сталкиваясь лбами с учителем и зажмуривая глаза. Раздается глухой звук, после чего — абсолютная тишина. Камадо несколько мгновений держит глаза закрытыми, пока наконец не открывает их и не видит перед собой ошарашенное лицо, искаженное гримасой боли. На лбу Томиоки теперь красуется яркое розовое пятно, и он постепенно бледнеет, пока его лицо не расслабляется, глаза не закрываются, а он сам, без чувств, не падает на землю. Проходит буквально пару секунд, прежде чем к ним подходит Урокодаки, удивленно вытаращив глаза на своих учеников.       — Он что, отключился..?

***

      Танджиро еще никогда не слышал, чтобы Урокодаки так долго и громко смеялся.       Гию сидел чуть поодаль от них обоих с повязкой на голове, выглядя как одна сплошная грозовая туча, не менее грозно, хотя скорее ошарашено прожигая Камадо взглядом. После того как твердолобый Танджиро так мастерски отправил своего учителя в нокаут, они с Урокодаки отнесли его в дом и тщательно обработали ушиб на лбу, который совсем скоро из розового оттенка перешел в едва ли не ярко-фиолетовый.       Томиока, буквально час назад выглядящий так безупречно и уверенно, словно скульптура, высеченная из твердого, непробиваемого мрамора, теперь сидел поодаль, укутавшись в одеяло. Его белоснежно болезненное лицо обрамляли спутанные, слегка влажные темно-синие волосы. Его голова наклоняется от усталости, с губ срывается тяжелый выдох, а взгляд обращен куда-то вниз, словно сейчас единственное, что парень может делать — считать трещины в деревянном полу дома. Вид утомленного и побитого жизнью Томиоки, глаза которого едва ли не закрываются через каждую минуту, заставлял Танджиро думать, словно перед ним другой человек.       Такие моменты помогали Танджиро вспомнить, что Гию тоже бывает усталым, неловким и не совершенным, каким сначала может показаться. Правда, лучше бы он не узнавал об этом таким способом. Последнее, чего хотел Камадо — это отправлять Гию спать прямо посреди тренировочной поляны. Да и вообще, что это такое на него нашло? Это не по правилам, странно, и вообще они должны были драться на синаях, а не сталкиваться лбами.       За эти десять минут, что Гию пребывает в сознании, Танджиро успел извиниться за свой своевольный выпад не менее десятка раз. От Томиоки он ответа не дождался, хотя злым он совсем не выглядел. Скорее… огорченным?       — Все нормально, просто ушиб небольшой. — произносит Урокодаки, на лице у которого все еще сияла улыбка. Мужчина подходит к ученику, снимая с его головы повязку. Повязка опускается в небольшую миску с холодной водой, стоящую поодаль, и вскоре снова оказывается на лбу Гию сразу после того, как только руки опекуна заботливо выжимают лишнюю влагу. — Быстро пройдет.       — Как я мог пропустить такой удар?… — отрешенно бормочет Гию, а Танджиро вновь чувствует, как интенсивно он краснеет, ощущая все больший и больший прилив вины. Урокодаки же еле слышно цокает, мол, «нашел из-за чего переживать» а после уходит в другую комнату, оставляя парней наедине.       Танджиро было стыдно. Томиока и без того сделал для него слишком много, решил обучать его боевому мастерству, хотя сам был по горло в своих собственных делах, а Танджиро мало того что не видел собственных достижений, так еще и вытворял какие-то глупости, которые приносили неудобства и ему, и окружающим. Это явно не то, чего он хотел.       Да, он стал сильнее, выносливее, и даже крепче духом, но тем не менее все еще не мог взять себя в руки. Никакие тренировки не смогли бы так быстро распутать кашу в его голове, и эта каша сильно мешала сосредоточиться на реальности и не уходить в себя. Он хотел стать сильнее, хотел забыться, был готов сделать что угодно, чтобы только не видеть своей беспомощности. Он хотел забыть ту версию себя, которая в ту ночь обнимала сестру, дрожа от страха. Он хотел не чувствовать пожирающей его изнутри ненависти к тем людям, которые растоптали его счастье в труху. Он хотел, чтобы его противоречивые чувства расставились по полочкам где-то в душе, а не терзали его каждый день его жизни.       Танджиро не показывал своих потаенных эмоций, но что очевидно — их было слишком много. Тем не менее, он держался ради Незуко, сохраняя позитивный настрой, ведь той было не менее паршиво. Как старший брат, он не мог позволить сестре волноваться еще и за него. А раз так, то он в лепешку готов расшибиться, только бы она была спокойна настолько, насколько это вообще возможно. И может, однажды он заставит себя поверить, что все и правда хорошо. Гвоздем забьет эту мысль себе в голову, больше не будет думать о том, что мог сделать хоть что-то…       — Ты не виноват. — произносит Гию, видимо, замечая как лицо Камадо все больше и больше мрачнеет, отчего юноша, словно пощечиной, просыпается от транса. Лишь через несколько секунд, когда глаза уже начинает предательски щипать, Танджиро осознает, к чему это было сказано. Какое совпадение. Знал бы только Томиока, как важно было Камадо услышать эти слова именно в этот момент. Гию снова словно выдергивает его мысли прямо из сердца и сам того не замечая, согревает своими теплыми руками, притупляя боль.       — … Кто же ожидал, что ты такой твердолобый. Я расслабился во время боя и поплатился за это, так что не вини себя. — не дождавшись ответа, продолжает Томиока. — Зато теперь ты знаешь, как важно всегда быть начеку.       Их с Гию бой до сих пор мелькал где-то перед глазами. Танджиро сам и не понял, каким чудом Томиока, не успев даже прикоснуться к Камадо, выбил весь воздух из его легких своим самым обычным и непримечательным действием. Он словно по-настоящему ощутил, как наставник со всей силы ударил его бамбуковым синаем прямо по груди, оставляя внутри какое-то болезненное, стремительно распространяющееся ощущение. Словно вместе с этим незримым ударом его окатила огромная, бушующая волна каких-то неизведанных и неизвестных ему чувств, смывающих здравый смысл подчистую. Словно Танджиро других проблемных мыслей не хватало.       Это пугало, но по своему завораживало. Томиока с самого начала их первой встречи ассоциировался у Танджиро с эмоциональным всплеском, безумной бурей чувств. Их первая встреча такой и была, и как бы Камадо не хотел этого принимать, это было несомненным фактом, которого не изменить, да и забыть невозможно. Они познакомились в момент, когда Танджиро потерял свою семью, и как бы больно Камадо от этого ни было, он был безумно рад что встретил именно Гию, однако… Наверное, ему всегда хотелось бы, чтобы они познакомились как-то иначе. Может, тогда бы Томиока стал бы членом его семьи, а не ее вынужденной заменой.       — Гию-сан, а вы когда-нибудь сильно винили себя в чем-то? — фраза сама срывается с губ, прежде чем Танджиро успевает ее тщательно обдумать. Осознав, что ляпнул, юноша сдерживает порыв откусить себе язык.       — Ты всегда так сильно истязаешь себя из-за какой-то чепухи? — встречный вопрос заставляет Камадо покраснеть. Гию тяжело выдыхает, раздраженно потирая переносицу. — К чему этот вопрос?       — Простите! Можете не отвечать, не знаю, зачем я спросил… — сокрушается Танджиро. В ответ Гию молчит и переводит долгий взгляд на юношу.       Камадо видит, как наставник приоткрывает рот, видимо, чтобы что-то ответить, но в ответственный момент резко прикусывает губу. Лицо парня едва заметно расслабляется, а брови приподнимаются, смягчая взор глубоких синих глаз. Как в их первую встречу, он снова смотрит на него этим взглядом. Этим чертовым взглядом, словно ни одной мысли Танджиро от него не скрыться. Словно все его чувства и мысли как на ладони, словно он его безгранично понимает, но не может сказать напрямую. Между ними словно неизвестная никому духовная связь, преграждаемая какой-то невидимой крепкой стеной.       — …Может быть, и винил. — немногословно все же отвечает Томиока. Было очень сильно заметно, что этот разговор не особо приятен что Танджиро, что Гию. Тем не менее, по какой-то причине обоим хотелось его продолжить. Наставник отводит взгляд в пол, выглядя так, словно его заставляют говорить что-то постыдное или то, в чем он сам сомневается. — Но иногда судьба распоряжается так, что мы не можем ничего сделать… поэтому нечего всякими дурными мыслями себе голову забивать.       Танджиро не смотрит на Томиоку, задумчиво смотря на свечу, но тем не менее внемлет каждому его слову. Огонь от свечи тускло освещает уже почти полностью темное помещение, мягкий лунный свет выглядывает из-за окна, оставляя на полу причудливые тени в виде веточек деревьев, шелестящих от тихого ветра за окном.       Они сидят в паре метров друг от друга, а Камадо так хочется подсесть ближе. Если бы только он мог, то тотчас внаглую влез бы к Томиоке под одеяло, потому что по какой-то причине он уверен что там тепло и очень мягко. Он бы без стеснения и задней мысли облокотился бы о наставника, прижался бы плечом к его широкой груди, поджал бы под себя ноги обняв их руками, и, возможно, так бы и уснул, зная что Томиока бы крепко сторожил бы его сон.       И о чем он только думает?       Может это и звучит очень странно, и все же, Камадо понимал — ему комфортно с Гию даже тогда, когда они вдвоем обсуждают что-то неприятное для них обоих. Но это — уже перебор. Его наставник славился не только спокойным нравом, но и своей неприязнью к любой тактильности.       — Я пойду спать. Спокойной ночи. — Гию прерывает поток мыслей мальчика, поднимаясь с места, только сильнее сжимая в объятиях это злосчастное одеяло, обернутое на его теле. С этими словами парень идет в сторону другой комнаты, оставляя Танджиро наедине с непонятно откуда взявшимися в голове мыслями, с которыми разбираться ему, кажется, придется не один день.       — Спокойной ночи!       — Танджиро, потуши свет. — в дверном проеме внезапно вырисовывается Урокодаки, и Камадо кратко кивает, подскакивая со своего места, подходя к уже почти полностью догоревшей свече.       Юноша дует на фитиль и комната тотчас погружается в темноту.