В щепки

      — Проснись и пой, Солнышко! — голос Секби прозвучал прямо над ухом, нарушая утреннюю тишину их каморки.       Алфедов уткнулся лицом в подушку, набитую древесной стружкой. Из-за тонкой перегородки уже доносился привычный утренний грохот — Сантос и Хэвил поднимались.       — Ещё пять минут, Секб...       — Не получится, Алф, — Секби мягко, но настойчиво стянул с него одеяло. — Четвёртое июля.       Эти слова подействовали лучше ушата ледяной воды. Алфедов резко сел на кровати, в глазах потемнело. За стеной кто-то грохнул тазом, и чей-то сонный голос проворчал: «Тише вы, чёрт возьми!»       — Дядь Альцест уже на ногах, — Секби кивнул в сторону двери. — Готовит завтрак. И одежду тебе приготовил.       Алф толком не успел ничего ответить — дверь распахнулась, впуская утренний шум и запахи. На пороге стоял Джаст, уже одетый, с вечным насмешливым прищуром.       — А, Солнышко наше проснулось! — бросил он, облокачиваясь на косяк. — Боится проспать свою собственную казнь?       — Иди ты, Джуст, — буркнул Алфедов, с трудом отрывая ноги от пола.       Секби легонько подтолкнул его в спину — выпроваживая из спальни в общую комнату, что служила им и кухней, и столовой, и гостиной.       Возле печи, спиной к ним, стоял Альцест. Его широкая спина в поношенной рубахе была напряжена. Он помешивал кашу в большом котле — ту самую, чей вкус все они ненавидели, но которая была едой. Едой, купленной их тессерами.       Услышав шаги, Альцест обернулся. Его лицо, обычно суровое, сейчас выглядело особенно усталым.       — А, собрались, — он провёл взглядом по всем им — по Алфедову, Секби, Джасту, по появившимся в дверях Сантосу и Хэвилу. Пятеро его сыновей. — Садитесь. Пока каша не остыла.       — Только не это варево опять, — проворчал Джаст, плюхаясь на табурет.       — А ты бы предпочел на арене с голодным брюхом оказаться? — спокойно спросил Альцест, не отрывая взгляда от котла. — Ешь, что дают. Сегодня вам понадобятся силы.       В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и бульканьем каши. Сегодня. Четвёртое июля. День Жатвы.       Альцест разлил кашу по мискам. Его движения были точными и экономными. Поставив миску перед Алфедовым, он на секунду задержал руку на его плече.       — Ешь, Алф, — тихо сказал он. — Сегодня долгий день будет.       Запах смолы, влажного дерева и этой вечной каши висел в воздухе. Запах дома. Запах их ветхой, убогой, но единственной крепости. Которую сегодня мог разнести жребий                   Правосудия.

***

Когда я прошёл в свой возрастной сектор на Жатве, я нервничал, как никогда. Мы стояли все пятеро — плечом к плечу, как всегда. Джаст, Секби, Хэвил, Сантос и я. Пять записок с нашими именами, десятки раз умноженные тессерами, гуляли где-то в этом шаре. Мы были не семьей — мы были мишенью. Шанс, что одного из нас вырвут из этого строя, был ошеломляюще высок. Я смотрел на затылок Джаста и думал, что лучше бы меня, чем его. Лучше бы любого из них, чем меня. Я ненавидел себя за эти мысли, но они леденили душу. Каждая лишняя записка с именем в шаре была платой за еду. И теперь по ней должен был прозвучать выстрел.

***

      — Со стороны девушек от Седьмого Дистрикта отправляется... — ведущая, сладкоголосая Эллоди, как всегда, сделала дурацкую паузу. Её розовое платье резало глаза, казаясь насмешкой над серостью и страхом, заполнившими площадь. — Отправляется Марна Твист!       Алфедов не слышал, как девушка поднялась на сцену. Он чувствовал, как напряглась спина Секби слева от него. Справа Джаст демонстративно выпрямился, изображая презрение. Они все были здесь, все пятеро. Они были стаей, и Судьба должна была выбрать, кого от нее оторвать. Он молился, чтобы не услышать ни одно из знакомых имен.       — А парень от Седьмого Дистрикта... — голос Эллоди снова прорезал воздух, и у Алфедова похолодело внутри. — Эш Баркер! Поднимайся на сцену!       Вздох облегчения, пронесшийся по их группе, был почти осязаем. Пронесло. На этот раз пронесло. Но Эш не двинулся с места. Словно сорвавшись с цепи, он дико, по-звериному рванулся прочь, отчаянно расталкивая толпу, пытаясь добраться до ограждения.       В его глазах читалась чистая, животная паника.       — Стой! — раздался резкий, металлический окрик миротворца.       Прогремели выстрелы. Не громкие, а какие-то сухие, хлопающие. И вот он уже лежал ничком, образуя на сером, потрескавшемся камне площадки алое, быстро растекающееся пятно.       Наступила мертвая, оглушающая тишина, разорванная завыванием сирены. Трибут был мертв. Жеребьёвка сорвана. Ритуал опозорен. Сквозь этот шум пробился резкий, деловой голос миротворца, обращённый к Эллоди:       — Играм нужен трибут! Быстро, назови другое имя!       Но ведущая замерла в ступоре, не в силах сходу провести повторную церемонию. В толпе зрела паника, а на лицах миротворцев читалось осознание провала.       Именно в этот момент железная рука вцепилась в плечо Алфедова, заставив его вскрикнуть от неожиданности и боли. Его с силой выдернули из строя его братьев и толкнули вперёд, на окровавленную плиту.       — Эллоди! — рявкнул тот же миротворец, но теперь его голос, искаженный усилителем, прозвучал на всю площадь, полный фальшивой торжественности. — Успокойте граждан! Объявляйте — нашёлся доброволец, чтобы почтить память павшего и заменить его!       Это не было правилом. Это был циничный спектакль. Система, поставленная в тупик, нашла самый простой выход — назначить виноватого и продолжить шоу. Железная хватка на его руке не оставляла сомнений — слово «доброволец» было такой же ложью, как и всё, что происходило на этой площади.       Он попытался вырваться, но это было как бороться с бульдозером. Его взгляд, дикий и умоляющий, метнулся к братьям. Он увидел четыре пары глаз, в которых отразился один и тот же шок и бессильная ярость. Джаст рванулся вперёд, но его сдержали другие. Они были так близко — рукой подать. И в то же время бесконечно далеко.       Их было пятеро. И вот одного уже вырывали из стаи.       «Держитесь вместе», — прошептал он мысленно, глядя на них в последний раз, прежде чем его с силой потащили по окровавленному камню к подножию сцены. Он был разменной монетой в испорченной игре.