Во власти полуночи

      Этот день начался с оргии.       Затяжной, громкой оргии.       Сизый пернатый голубь, которого я обозвала Дрыг-дрыг, самым наглым образом протирал мои полы, совокупляясь с какой-то голубкой на балконе. Небольшое уточнение – на балконе с прозрачной, мать его, дверью!       Где-то рядом летал ещё один, по всей видимости, желая присоединиться. И иногда у него это получалось.       Их завывания и любовные игрища были слышны даже в спальне, куда я ушла, дабы не видеть воочию этого безобразия за завтраком. Однако шелест их пушистых перьев был слышен даже там. Словно заточкой по стеклу они действовали мне на нервы, оседая в сознании чем-то мокрым и скользким и одновременно сухим и сыпким, словно мука или песок. Это жутко раздражало, хотелось выколоть себе глаза и заткнуть уши, чтобы полностью абстрагироваться от всего этого. Но я не могла просто прогнать их.       Где-то внутри, глубоко под кожей, под бронёй из скелета и внутренностей я понимала, что они всего лишь существа, ищущие любви, пытающиеся заполучить хоть толику того, что могло бы ею зваться. Я не могла так подло поступить и разлучить любовников. Как бы сильно этого не хотелось. Но я лишь упорно мотала головой, вынуждая себя усмирить ярость, пылающую в груди, пробудить холодный ум и воспарить ясности сознания. Мне оставалось лишь поджимать губы и тщательнее пережёвывать остывшую овсянку, надеясь, что стук зубов сможет перебить звуки с кухни.       Эта неделя была относительно хорошей. Или даже превосходной, по правде говоря. Я испытывала печаль и ужасно корила себя за столь устрашающие мысли – я посмела насладиться чужой болью – но это было не сейчас. Определенно не сейчас. В эту секунду в груди плясали черти, лава разливалась благородным теплом, а глаза возбужденно блестели в предвкушении. Было радостно, что телефон более не трезвонит по миллион раз на дню от триллиона сообщений, а нервы полностью, абсолютно охладели.       Всепоглощающий животный страх исчез, как призрак далекого прошлого, испарился, точно туман в утреннюю пору. Подозрение, что Козлина может бдеть под окнами дома, более не беспокоило. Я точно знала, где он. Посещать работу стало в разы приятнее, как только хроническая усталость, недосыпы и нервозность, даже лёгкая паранойя, полностью прошли. И это было так удивительно! Удивительно легко!!       Мой ненаглядный лежал сейчас в больнице – именно больнице, а не лечебнице – со сломанной рукой и сотрясением мозга лёгкой степени. Я не радуюсь. Я не радуюсь. Я не радуюсь.       Но, как говорится, помяни заразу – появится сразу.       Сквозь увлекательный рокот голубиной оргии протиснулось лёгкое тринь-тринь, и я тут же закатила глаза. На секунду замираю, серьезно испугавшись, что все ушедшие страхи могут быть лишь плодом воображения. Но тревога тут же рассеивается, стоит только взглянуть на экран.       «Привет», — пишет мне мой Спаситель. — «Не хочешь встретиться?»       Как и всегда, четко, по делу, без лишних прелюдий. Кхм… По-моему, голуби слишком плохо на меня влияют. Беру телефон в руки и, ни секунды не думая, набираю сообщение:       «Когда?»       Месячные наконец-таки закончились, и начался период, когда я снова готова впадать в несбыточные грёзы эротических фантазий. Не я одна, кстати. С сомнением кошусь в сторону кухни, в которой резко стихли все звуки. Неужели, закончили? В порыве жгучего интереса даже поднимаюсь с кровати и выглядываю в коридор глазами полного любопытства.       А-нет, просто совместный прилив нежности. Скоро будет реванш. А пока лишь лёгкое курлыканье разрезало кривыми ножами плотную тишину комнаты.       «Я заеду за тобой в 15:00», – на радостях закусываю губу, но тут же с ужасом понимаю, сколько ещё предстоит сделать… Это и масочки нанести нужно, и голову помыть, и укладку сделать, и ноги побрить, и костюмчик-то выбрать, а главное ведь чтоб сочеталось всё нужно.       Удручающий стон, полный боли и обречённости, сорвался с губ тоскливой, похоронной мелодией.       Первым делом я, естественно, заглянула в ванну. Смочила опухшее лицо, почистила зубы, нанесла восстанавливающую маску, которая приятно холодила лицо. По истечению пятнадцати минут смыла всё под проточной водой и, сняв простую ночнушку, залезла в наполнившуюся к тому времени ванну. Ровно десять минут я действительно мылась — всё чин-по-чину, с мылом и мочалкой, с ароматным скрабом и нежнейшими масками — остальные же тридцать минут ушли на… успокоение души перед свиданием. Да, пожалуй, обзову это так. Еще одна головная боль — наряд. Не было совершенно никакого понимания, в чем идти. Хотелось чего-то лёгкого, но в то же время, чтобы это выглядело красиво и, самое главное, грело в холодный ноябрьский день. Выбор пал на небольшие сапоги с застёжкой в виде бабочки, сверху — утеплённые брюки и кофейное пальто с чепчиком.       Я кружилась перед зеркалом в прихожей, точно балерина на сцене. Всё идеально сочеталось между собой и оттеняло цвет моей кожи, делая его ещё румянее.       Ровно в три, точно по отчету, в дверь постучали. Удары были несильными, но настойчивыми. Я тут же открыла и бросилась в приветствующие сладко-нежные объятия.       — Привет! — радостно улыбаюсь и целую в щеку, невольно оставляя смазанный след от помады. Ойкаю и, смеясь, вытираю данный конфуз. Однако оно только сильнее размывается по мягкой коже, к тому же пачкает мою кисть. Кажется, Тёма немного смущён, но быстро собирается с мыслями и надевает привычную снисходительно-знающую маску.       — Привет, — немного запоздало, но сдержанно и уверенно отвечает и припадает к косяку двери.       — Заходи, — зазывающе машу рукой, чтобы впустить. — Через порог нельзя разговаривать, — припоминаю я и отхожу подальше, давая ему больше места, как вдруг замечаю улыбку, до чего коварную и ехидную. Он явно что-то задумал. Вопрос — что? В нетерпении заглядываю в его глаза, а в них – космос в одно касание, на дне которого маленькие вкрапления света от лампы — звёзды, не иначе.       — Ты сегодня сияешь? Случилось чего?       Тëму было прекрасно видно в зеркале, к которому я отвернулась, продолжая прихорашиваться, его складную, подкаченную фигуру, которая казалась до чего громоздкой в маленькой, захламленной невесть чем прихожей. Пальцы утопали в волосах, причесывая, глаза налились аки яблоки после летнего дождя и словно отражали весь свет комнаты — всё это выглядело так завораживающе, что глаз не оторвать.       — У меня для тебя сюрприз. — голос ровный, без капли дрожи или страха, или хотя бы волнительного трепета. Я бы сказала, что он бархатный и глубокий, как дно омута, в котором мне приходится тонуть.       — Хм? — У меня плохо получается делать не заинтересованный вид, я знаю это, но, однако ж, стараюсь не развернуть голову на 180° от такого заявления. — И какой? — наспех запахиваю полы пальто, беру сумку, готовая тут же сорваться с места, если понадобится. Однако меня тут же осаждают:       — Увидишь, — раздраженно вздыхаю и в порыве обиды показываю розоватый язычок. В ответ вижу самодовольную усмешку, и это бесит ещё больше. Тёма ненавязчиво намекает на выход кивком головы. — Готова? Пойдём.       В машине было так же уютно и тепло, как и в прошлый раз. С наслаждением вкушаю запах роз и мяты, любуюсь сильными Тëмиными руками, которые сейчас оказались скрыты под кожаными перчатками. Внезапно краска прильнула к щекам, когда я наконец вспомнила, отчего этот человек кажется мне до боли знакомым. Нет, не потому, что мы трахались. И не потому, что я видела его в порно, как мне изначально казалось. Нет, серьезно, он такая курьезная личность! Кто бы мог подумать иначе, увидев в спальне стенд с БДСМ-девайсами? Никто.       — Слушай, — начинаю медленно, ведь фраза, которую я должна произнести, ещё не до конца сформировалась в сознании. Мои слова незначительны, они складываются в вереницу из букв, но каждый звук даётся с трудом. — Я посмотрела твои ролики. — всё же смогла сказать я и теплее укуталась в пальто, словно скрывалась от его пронзительного взгляда бездонных глаз. — Ты там совсем… другой.       На секунду кажется, будто тело напротив в мгновение напрягается, вытягиваясь в струну столь острую, что можно порезать пальцы о первое касание, но позже мужчина расслабляется и даже усмехается своей фирменной улыбкой.       — Надеюсь, ты теперь не ожидаешь, что я буду шутить каждые пять секунд?       Вообще-то, ожидаю. Но тактично молчу.       Машина неожиданно свернула вправо, и я чуть не налетела на Тëму, благо реакция заметно улучшилась после окончательного ухода Козлины из моей жизни, потому я успела схватиться за поручень. Ещё одной встречи с его пахом я бы не пережила… Тут же сгорела бы со стыда. И откуда у меня такое? Я же уже видела его голым… Но всё равно жар приливает к лицу! Ничего не могу поделать!       — Ты это не любишь? — пытаюсь замять неловкость и успокоить бешеное сердце в груди.       — Когда как… — тянет Тëма, будто пробует эти два слова на вкус. Но позже только вздыхает, тяжело и обречённо, однако не отвлекается от дороги. — Всё сложно. — Взгляд мрачнеет, несмотря на легкую полуулыбку.       — Понимаю, — сочувственно киваю, и грусть пробирает до костей. Я понимаю всю тяжесть ситуации фибрами своей витиеватой души и оттого только хуже. — Многое зависит от настроения. В самом деле, это ужасно, когда тебя воспринимают только как образ, а не как личность.       На горизонте маячит Венская Ратуша в своём нежно-молочном цвете и с башнями небывалых высот, выполненная в традициях фламандской готической архитектуры. Удивление засквозило сквозь рёбра, оно текло изнутри и обрамляло лицо тонкой завесой. Когда мы остановились около здания, моя челюсть чуть не пробила пол машины. Честное слово.       — Зачем мы здесь? — озадаченно спросила я, озираясь сквозь лобовое стекло на возвышающееся здание.       Тёма, выбравшись из машины, помог мне, а после уверенно повёл к главному входу. Дыхание сперло ещё на моменте, когда его пальцы с нежностью обвили мои.       — Вообще-то у меня есть к тебе одна просьба… — тень серьезности промелькнула на его лице, скулы напряглись, с губ пропала извечная улыбка, взгляд потускнел, словно кто-то выключил блок питания, поддерживающий жизнь. Взгляд был мёртвым. Я с волнением смотрела на знакомого незнакомца, лишь надеясь, что не являюсь причиной этой колоссальной перемены.       Остановились мы почти у главного входа, однако всё же чуть поодаль от охраны, чтобы переговорить без больших накаченных дядек над душой.       — Какое же? — спрашиваю с волнением, ибо никогда за три месяца не была здесь, не видела такой красоты, лишь смотрела картинки, и то всего один раз. Здесь оказалось нереально красиво: сладко пели птички, разные голоса перемежались между собой, создавая одну невообразимую симфонию, от самого здания, от стен исходило странное тепло, оно точно говорило «проходите, здесь вас примут как родных». По правде, я была очарована – и это ещё мягко сказано.       — Ты могла бы снять со мной пару видео? Или хотя бы фоток? — Тёма невольно тянется к шее, играя по оголённой коже, как по мембране барабана. Он жутко нервничает, понимаю я. Не знаю, что послужило тому причиной, но всё, что я могу – это положить руку ему на плечо в жест поддержки. Кротко сжимаю, как бы говоря «всё хорошо». Судя по тому, как удивленно моргают бездонные глаза, я смогла вывести его из равновесия.       — Мы могли бы заодно устроить тебе фотосессию, — голос тих и вкрадчив. Слова доходят до меня с трудом, и то ли это снова его чары действуют, то ли у меня кукуха поехала от всего этого великолепия, ибо смысл слов доходит до меня с минуты. Нет, точно нужно что-то менять в своей жизни.       Сердце замерло на миг, а потом застучало не хуже отбойного молотка, и каждый удар разносил кровь по венам, отдаваясь лёгкой дрожью в теле.       — Ты уверен в этом? — «Дурацкий вопрос, Виктория» – напоминает внутренний голос, но уже поздно.       Так-то я не против. Инстаграм давно не видел новых публикаций на моей страничке, и это дóлжно было исправить. Но… видео? Правильно я понимаю, зачем ему нужны эти видео? Голуби, чтоб вас! Все мысли мне с утра напутали!! Мотаю головой из стороны в сторону, в надежде испарить порочные мысли.       — Почему бы и нет? — он незаметно касается моей руки на своей шее, и в миг уже сжимает обе мои кисти перед собой. — Подписчики уже шутят, что я гей. — он озорно смотрит провалами своих глаз прямо в душу, словно гипнотизирует. Но я уже давно пала жертвой его чар. — Почему бы не испарить этот миф?       Лёгкие словно свинцом налились, а каждый вход – невероятно сладкая му‌ка.       — И в этом помогу тебе я? — самой страшно от хрипоты в голосе, но язык сделался до безобразия ватным и мягким.       Я прекрасно знала контент, что снимает Тëма, и поэтому не была уверена, или точнее, была уверена, что не впишусь в него.       — Конечно.       Он ждёт, от напряжения его желваки ходят ходуном, а брови нависают грозным утёсом, отбрасывая тень на всё лицо.       Это выглядит так грозно, что даже мило.       — Ладно… Хорошо. Я согласна.       — Замечательно! Пошли, я знаю хорошее местечко.       Мы вышли на главный фасад и невозмутимо прошли мимо охраны. Или мне так казалось. Но по крайней мере нас не остановили. Удачно получилось затесаться в толпу людей и сделать вид, словно мы идем на работу, а не пробираемся в здание городской администрации для нелегальной фотосъемки.       Внутри было ещё красивее, чем снаружи. Красные, точно гроздья рябины, ковры устилали мраморные дорожки кровавым морем. Высокие угловатые арки и арочные своды окружали повсюду. Парадный зал был тем самым местом, от которого я чуть ли не визжала: там была своя неописуемая атмосфера… истории. Чьей-то истории. Такая всегда бывает в старинных зданиях, которые много чего видели, много чего слышали и много чего помнят. Я забылась в пространстве и времени, любуясь расписной живописью на стенах древнее, чем я сама.       Мы сделали, наверное, с десяток фотографий. По-отдельности и вместе. Пару раз метались с места «преступления», когда видели охрану, но в остальном – всё было просто замечательно! Тёма, очевидно бывавший здесь не раз, провёл небольшую экскурсию по этому месту, рассказал историю создания и интересные факты. Я позировала, увлеченно слушая, а он помогал мне встать в нужную позу, иногда не только словами. В такие моменты мое дыхание замедлялось, а в голове мутнело от череды хаотичных мыслей.       — Подбородок чуть выше, глаза на меня. Умничка. — его рука задела подбородок, и кожа перчаток лизнула мою кожу. Мурашки расползлись букашками по рукам и спине. — Вот так… Пойдём, я покажу тебе ещё одно классное место для фото.       Время дороги за непринуждённой беседой, в ходе которой меня ввели в курс истории, прошло незаметно.       Тёма не соврал, сказав, что знает место получше. Это было широкое панорамное окно в пол, выходившее на внутренний двор. Мы встали вместе, чтобы сфотографироваться, и я мысленно улыбнулась, лукаво глядя в объектив телефона. Все увидят наши счастливые лица, но никто не будет знать, что в это время Тëмина рука по-хозяйски покоилась на моей ягодице, моя же – на его. Не сдержавшись, я укусила его в шею, подобно вампирше. И на возмущенный шик просто ответила:       — Это всё голуби!       — Что? — Тëма, естественно, не понял. Оно и к лучшему.       — Неважно.       Он склонился близко-близко ко мне и обдал горячим дыханием, пробирающим до костей. Всё внутри сжалось от воспоминаний о прошлых наших встречах. Но следующие слова едва не вывели меня из строя:       — Может, наказать тебя прямо здесь?       — А? — удивлённо вздыхаю, озадаченная вопросом. — Что, прямо здесь?       — Да, это будет отличным, — он останавливается, подчёркивая следующее слово. — незабываемым уроком для такой наглой девочки, как ты, — пальцы намертво обвивают хрупкое запястье и тянут за собой. — Пошли-ка.       — Куда?       Тëма не отвечает. И это заставляет меня насторожиться.       Мы явно отдаляемся от главного входа и идём куда-то наверх, где, как я предполагаю, находятся рабочие кабинеты. У меня нет повода ему не доверять, но… чёрт возьми, я боюсь.       Ещё отчетливее слышу стук собственного сердца, когда он всё-таки останавливается перед одной из множества дверей и нарочито горделиво трясет связкой ключей перед моим испуганным взглядом. Но долго думать времени нет, уже через пару секунд нас отрезало от всего мира огромная дубовая дверь, и все звуки резко смолкли, словно утонули в вакууме помещения. Лишь звонкая тишина истязала уши.       Мы оказались в одной из комнат городской, мать его, администрации.       Глазам, ушам, носу, тактильности – ничему не верю!       — Как? — лишь один вопрос срывается с моих искусанных губ. Я настолько волновалась, пока мы шли сюда, что невольно начала истязать себя. Тяжёлое дыхание сотрясает воздух, горло сжимается в спазме, приходится глотать воздух большими, прерывистыми глотками; словно утопающая, я вкушаю такой желанный кислород. — Как будто... мир подчиняется тебе. Ты всегда получаешь то, чего желаешь, не так ли?       Тëма не устал, даже не запыхался, он опасен точно так же, как и притягателен. Удивительная смесь, опасная, как отрава, и желанная, как наркотик.       — Инвестиции, дорогая Виктория. — он прижимает меня к холодной стене, вжимая в одну из ниш за гобеленом. — В себя, в свой мир, своё желание, свою мечту.       Губы влажными мазками проходятся по пылающей жаром щеке, а потом накрывают мои, и верткий язык протискивается во внутрь, желая как можно быстрее перехватить контроль. Зубы лишь слегка царапают губы, прежде чем рот всасывает мой язык, будто бы желая оторвать с корнем.       — Если продолжаешь так целоваться, то высосешь мою душу! — задыхаясь, я произношу это почти навзрыд, ведь кислорода, которого и так было в недостатке, катастрофически не хватало.       — Ты думаешь, что дьявол забирает души? — судорожно киваю под пристальным взором. Чувствую себя сейчас школьницей у доски, и это мне чертовски не нравится. — Это скучно и давно уже неактуально. Гораздо интереснее... помогать их находить. Особенно тем, кто потерял.       Такое заявление обескураживает, бьёт на пробой и разрушает привычные рамки. Оно потрясает своей необычностью и оригинальностью. Признаться, я ждала другого ответа, и это подкупает.        — Думаешь, я ее потеряла?       Тëма долго смотрит на меня и не отвечает. Он оценивает, изучает. Позже всё же подводит свой вердикт:       — Скорее, выбросила в ближайшую помойку.       Не могу сдержать ехидной усмешки, да, впрочем, и не пытаюсь. Эта маленькая игра начинает приносить мне удовольствие.       — А ты достал, отмыл и вернул мне?       Кроткий смешок утонул в моих волосах, но в глазах у него — не шутка, а древняя, бездонная уверенность.       — Ты знаешь.       Я знаю. Но не желаю вспоминать.       — Кто ты?       Даже когда картинки всплывают в сознании, я упорно концентрируюсь на плавном изгибе коралловых губ. Ни на чем более.        — Тот, кто дал тебе то, чего ты хотела: силу, свободу, себя.       И в действительности, во мне проснулась моя внутренняя дерзость и лёгкая циничность. Я сбросила кожу робости и облачилась в доспехи из сарказма, развязности и дерзкой откровенности. И подарил мне их он.       — И какую же цену я плачу? Моя душа? Это какая-то запутанная хрень.       — Душа? Ту, что ты выбросила на помойку? — вздрагиваю, услышав заливистый смех. — Я не идиот, знаешь ли. Это пережиток прошлого. Я не коллекционер, что выбирает души как на аукционе. Я... садовник, на самом деле я сажаю семена. А расплата – урожай.       Я уже не понимаю, где правда, а где ложь. Не отличаю, когда Тёма шутит, а когда глаголет истину. Знаю, что он лишь шутит и продолжает нашу маленькую игру, которую мы начали ещё в Хэллоуин, но с каждой секундой эта уверенность рушится хрупким стеклом в ладонях. Я чертовски не уверена ни в чем.       Тëма подходит к окну и всматривается в даль. Город за стеклом — как скопление огоньков яркого солнца.       — Ты была несчастна. Я дал тебе счастье. Ты была слаба. Я сделал тебя сильной. — хочу возразить, но в голове всплывают моменты с Козлиной, все его заигрывания и приставания, от которых холодок пробегает по телу. Тогда я действительно была беспомощна. Но Тëма не защитил меня, нет, он поступил лучше – сделал меня сильной, чтобы я могла защититься сама. — А теперь подумай, что вырастет из семени такой силы?       Я откровенно ничего не понимаю, и тогда он поворачивается ко мне, его глаза стали абсолютно чёрными, поглощающими свет. Абсолютно весь свет.       — Ты словно зайчик, Виктория. — каждое слово – и он приближается ко мне на шаг, не более. — Твоя роль в этой жизни – бояться и всю жизнь ждать смерти. Да, это роль, но никто никогда не говорил, что ты обязана следовать этой роли. Не будь жертвой, стань охотником, которого будут бояться все лисы и волки в «лесу» под названием «жизнь».       Тëма на секунду прерывается и внимательно изучает мое лицо, пытаясь найти хоть толику понимания.       — Твой бывший — жалкий дилетант рядом с тем, кем ты можешь стать. Его жестокость была от слабости, страха о том, что он может оказаться на твоем месте. Твоя же... будет от абсолютной власти, которую я тебе дам. Ты будешь управлять жизнями сотни других людей, просто следуя по своему пути. Твой путь, или вернее след от твоего пути будет исправлять, ломать, вершить суд других людей. Тебе даже ничего не нужно будет делать. Просто стань собой. Стань тем, кем хочешь быть. В этой жизни нет правил, их придумали люди. Правила жизни он… другие. Они не завязаны на человеческой морали. Нет… Ты станешь моим лучшим творением. Ты наконец станешь собой, а не маской, не ролью, что ежедневно надеваешь. Таков удел сильных и независимых людей – плевать на чужое мнение и их упреки. Ты – вот что важно.       Я в ужасе отступаю, но бежать некуда. Дверь закрыта. Теперь я уже не уверена, что он шутит. Более того, мне страшно, ведь его слова попали в точку. Смотрю на свои руки и резко вспоминаю то, что так отчаянно пыталась стереть из памяти: Резкий удар в пах, сжатие руки до хруста в кости, злосчастный, долгожданный хруст и удар черепа о брусчатку. Я бежала, не разбирая дороги, пока не оказалась в объятиях Тëмы. И этого я так ждала.       Он протягивает мне раскрытую руку. Не с угрозой. С предложением.       — Не бойся. В конце концов, всё, что я сделал... Я сделал из любви к тебе. Самый страшный грех для падшего — полюбить смертную. А самый изощренный дар для неё — сделать равной.       Я смотрю на его протянутую руку. Смотрю на город за спиной у Тëмы, скрытый наполовину плотными шторами. Не произношу ни слова. Просто медленно, почти невесомо, кладу свою ладонь в его.       Где-то вдали начинает выть сирена, словно предвещая нечто нехорошее, но мне уже плевать. Я сделала свой выбор.       Улыбаюсь, и всё погружается в тишину его дыхания и спокойствия.       Внезапно зубы больно впиваются в кожу, а руки проходятся по телу, царапая ногтями. С любовным томлением наблюдаю за действиями, млея в его объятиях. В глазах горит чистое вожделение. Оно порочное, желанное, голодное. Эйфория маленькими искорками окутывает тело прочным саваном, всё становится ватным и едва подчиняется. Огромную силу воли приходится приложить, чтобы не распластаться на полу никчемной лужицей. Ласка вызывает внутри теплое, нежное чувство уверенности в том, что я его сокровище, драгоценное и любимое.       Не знаю, в какой момент это случилось, но пальто незаметно пропало. А через мгновение я уже была прижата щекой к лакированной прохладной двери. На шею ощутимо давили, заставляя оставаться в неудобном для меня положении. В положении, которое он выбрал сам. Этот контроль опьяняет стенки разума, возвышает их и срывает одновременно. Ещё каких-то пару секунд, и холод комнаты жжет оголенные кожу. Чувствую, как нечто твердое трется об меня сквозь ткань трусиков, хочу взглянуть, но это не слишком удобно с моей позиции. Долгожданный звук расстегиваемой ширинки заставляет взбодриться не только мозгу, но и телу, а низ живота моментально сводит сладкой судорогой, истомой, вожделением. Затвердевший от возбуждения член ткнулся в промежность, даруя незабываемое чувство предвкушения. Оно покалывало на пальцах, мелкой пылью оседало в ногах и щекотало рёбра изнутри. В изнеможении стараюсь насадиться на него, вызвав тем самым довольную усмешку у Тëмы. Его желание было практически ощутимым. Оно с медовым привкусом витало в воздухе и раздражало ноздри своей пряностью. Однако это было заразным.       — Ты хочешь меня, не так ли? — прошептал он на ухо, поглаживая мою копну взъерошенных волос. Его рука спустилась чуть ниже и сомкнулась на шее, больно впиваясь пальцами в нежную кожу. Я тяжело дышала, смотря на себя в зеркало, которое висело на стене, чуть поодаль. На лбу проступили капельки пота, которые стекали по лицу сверкающими бусинками, рот безмолвно открывался и закрывался, а за спиной возвышалась фигура. В его глазах, чёрных, как бездна, явно было видно желание. Всеобъемлющее, первородное, местами животное. Его руки легли на набухшие соски, до боли стискивая. Я с придыханием застонала, сильно зажмурив при этом глаза.       Наконец, он входит, медленно и плавно, для того чтобы выйти грубо и восхитительно. Меня даже передергивает от этой пряной смеси телодвижений. Всё кажется таким далеким от действительности, таким зыбким, словно мираж, а мы – обезвоженные путники далеких земель. Но это реальность. От этого вскипает мозг и ещё что пониже.       Тëма чувственно обнимает за талию и прикусывает шею, тут же зализывая покрасневшие места. Зубы больно впиваются в мягкую плоть, оставляя багровые следы на чувствительной коже. Ощущение горячего языка и легкого дуновения воздуха – вот что оставлял мужчина за собой, и это до безумия манило, опьяняло, сжигало в чувствах и ощущениях. Сильные руки скользнули по телу и с силой сжали грудь, больно щипая соски. Глаза невольно закатились, и я почувствовала всем телом жжение внизу живота, где-то глубоко внутри разгоралось порочное пламя. И спасения не было. Все чувства перемешались, образовав один огромный ком желания.       — Нагнись. — слышу прямо в ухо. Низкое и хриплое, как после сна. Сна, в котором мы будем грешить.       Неохотно припадаю к холодному дереву и прогибаюсь в спине, опираясь о дверь руками. Приподнимаю ягодицы, играя ими и нетерпеливо приглашая войти.       Тёма гладит мои упругие половинки и больно ударяет по одной из них. Удар был таким сокращающим, что я чуть не потеряла равновесие, наклонившись вбок. Ягодица начала полыхать, а на коже заалел янтарный след от ладони. В Тëминых глазах заблестел озорной огонек – я видела тот в отражении зеркала – впрочем, он тут же пропал. А тёплые ладони накрыли горевшие огнём ягодицы. И как только этот человек совмещает в себе два начала?       Он снова сделал толчок, вырывая из меня протяжный, сдавленный стон, а после вновь вышел. Некоторое время он не входил. Лишь налитая кровью головка игриво терялась у входа. Ждал. Наслаждался. Дразнил. Тело сотрясалось от озноба. Коленки подкашивались, и если бы не Тёма, который вовремя подхватил меня под бёдра, заставляя развести ноги шире, я, наверное, упала бы. Головка члена толкнулась в сочащийся смазкой вход, расширяя его, а после вновь без особых проблем вошла внутрь. В жаркий и горячий обитель. До побеления костяшек я впилась в его бёдра, а стон предательски слетел с влажных губ.       — Ох-х… Мне по душе твои стоны. — Тëма толкнулся глубже и застонал, когда мышцы рефлекторно сжали член, обволакивая. — Кричи для меня, ведьмочка.       Он входил плавно и размеренно, мои пальцы сжимались на ручках позолоченной двери, но Тёма исправил это положение, заломив мне руки за спину. Теперь пришлось ещё больше опереться о дверь, я могла слышать всё, абсолютно всё, что происходит там, снаружи. И очень сильно этого боялась, ведь там ходили люди, много людей. Что если нас услышать или дверь «случайно» откроется, и мы кубарем полетим на всеобщее обозрение? Но это лишь подогравело чувства, заставляя лоно сжиматься сильнее.       Он входил глубоко, постепенно набирая ритм, под мои сладостные стоны. Тёма так зациклился на них, что не заметил, как сам начал тихо постанывать. Его яйца бились о влажную промежность, с характерным хлюпающим звуком биения плоти о плоть. Узкая дырочка сводила мужчину с ума. Он мёртвой хваткой вцепился в мягкие ягодицы и сжал их, насаживая меня ещё глубже. Играя с техниками, то ускоряясь, то замедляясь, он с лёгкость смог довести себя до оргазма. Яйца сократились, предвещая скорую разрядку, и, в последний раз войдя, он обильно кончил внутрь. Я ахнула от нового чувства заполненности. Его рука нащупала клитор и начала мучительно медленно массировать его. Но мужчина прервал акт рукоблудства почти сразу же, развернув меня к себе лицом и поставив на колени. Вялый член был на уровне моих глаз, и Тёма провел им по моему лицу. Приставил к пухлым губкам и надавил, чтобы вогнать тот в жаркий ротик. Издав судорожный стон, он толкнулся глубже, заставив давиться его членом. Стараюсь прогнуть спину и отстраниться, но сильная мужская рука, крепко держащая за волосы, не давала этого сделать. Наконец, сжалившись, он вышел, оставляя ниточку из слюны, которую мне пришлось проглотить. Негоже такое место загаживать плевками.       Он отошёл от меня, давая мне время отдышаться. Я забылась во времени, отсчитывая секунды рваными вздохами. Очнулась только тогда, когда меня вновь заставили подняться и опереться на мягкий тёмно-зелёный диван.       — А теперь всё то же самое на камеру. — от услышанного в ушах зазвенело. Мне не послышалось? Но я могла только повиноваться, крепко сжимать его своими мышцами и вырывать судорожные вздохи.       — Да... Прелестно...       Он толкался грубо, может даже слишком, но я ничуть не возражала. Я полностью принимала его, отдаваясь ощущениям и жару его тела. Мошонка с каждым ударом звонко билась о плоть, тела терлись друг о друга. Тёма жадно ласкал грудь языком, нависая, точно скала. Когда член вошёл чуть глубже, чем предполагалось, я застыла, как монетка перед падением, готовая перевалить за край, но не хватало одного дуновения ветерка, чтоб упасть. Этим самым «дуновением» стал сосок, который Тёма всосал и обхватил слишком сильно, до того сильно, что это причиняло боль. Мышцы сократились, заставляя мужчину застонать сильнее и уйти в темноту, где были только ощущения. Только тьма, только ты и тишина, звенящая, сокрушающая. Только ты и миллиарды вулканов, извергающихся внутри тебя.       Мы кончили практически одновременно. Уставшие, потные, счастливые. Мы лежали на диване, восстанавливая дыхание, а Тëма прижимал меня к себе, я чувствовала спиной его горячую грудь и балдела от этого.       Я слышала скрип половиц и глухие разговоры людей за стенкой, это заставляло меня впадать в краску. Мы не одни.       Позже Тëма неспешно встает и помогает привести меня в порядок. Я мало что соображаю, лишь упиваюсь нереальностью момента.       — А видео зачем? — спрашиваю единственное, на что хватило моего речевого аппарата. Другие слова просто не вспоминались.       — На память. — Тёма убирает камеру и по-джентльменски протягивает руку. — Думаю, ты изрядно устала, не так ли? Горячий чай с пирожными нам сейчас не повредит.       — Я знаю тебя всего лишь три недели, а вместе мы были и того меньше, но ты сумел меня охомутать и влюбить всего за три встречи. Ты поменял меня, заставил взглянуть на мир по-другому. Спасибо тебе, Тёма.