Клубничный коктейль со сливками

Сцена: Аэропорт. Новое сияние. Япония осталась за стеклом иллюминатора, расплывчатым пятном неоновых огней и воспоминаний. Но внутри меня горит собственное, новое солнце. Оно согревает изнутри, заставляя кожу светиться, а в уголках губ играть глупую, беззаботную улыбку, которую я даже не пытаюсь скрыть. Мы идем по терминалу к выходу на наш рейс, и я чувствую на себе взгляды. Сначала Чанбин толкает меня локтем, подмигивает и что-то шепчет Чану про «влюбленного щенка». Затем Ёнджон, проходя мимо, одобрительно хлопает меня по спине, отчего я чуть не падаю вперед от неожиданности, но продолжаю улыбаться. Они видят. Конечно, видят. Это невозможно скрыть. Напряжение, что копилось во мне месяцами, исчезло, словно его и не было. Плечи расправлены, походка легкая, почти пружинистая. Я будто сбросил кожу, в которой жил раньше, и вышел из нее обновленным. Но самое заметное — это мои глаза. Я поймал свое отражение в стеклянной стене и едва узнал себя. Феликс, пока я спал у него на плече по дороге в аэропорт, сделал это. Тонкой, почти невидимой черной подводкой он подвел мои глаза, придав им форму кошачьего разреза. Это не было кричащим макияжем. Это был едва уловимый акцент, который делал взгляд глубже, томнее, осознаннее. «Чтобы ты всегда помнил, — прошептал он тогда, заканчивая свою работу, — что у тебя есть когти. И что ты мой маленький хищник». И теперь, когда я ловлю на себе чей-то взгляд, я не отвожу глаз. Я смотрю в ответ. Спокойно. Уверенно. С легкой, кошачьей усмешкой. И Чан, и Минхо, встретившись со мной глазами, сначала замирают, а потом их губы растягиваются в понимающих улыбках. Они не спрашивают. Они просто видят перемену и принимают ее. Феликс идет чуть впереди, разговаривая с менеджером. Он оборачивается, чтобы что-то сказать, и его взгляд на секунду задерживается на мне. В его глазах — нежность, гордость и то самое хищное удовольствие, которое теперь живет и во мне. Он видит свое творение. Видит, как я светлюсь. Видит эти подведенные глаза, которые являются его тайной меткой, его заявлением о праве собственности, которое знаем только мы двое. Он поворачивается назад, и я вижу, как уголки его губ ползут вверх. И я понимаю, что это наша новая реальность. Не тайная, но и не выставляемая напоказ. Простая и сложная одновременно. Я — его, и я сияю от этого. А он — мой, и он гордится этим. И весь мир, включая наших братьев по группе, является свидетелем этого нашего странного, прекрасного, исцеляющего счастья. И когда мы садимся в самолет, и он берет мою руку в свою, сплетая пальцы, я закрываю глаза. Не чтобы спрятаться. А чтобы лучше чувствовать. Чувствовать его кожу, его тепло и то тихое, мощное сияние, что теперь живет внутри меня. Сияние, которое он вернул мне ценой розовых свитеров, шоколада и бесконечной, сумасшедшей любви. --- Сцена: Париж. Аптека против уныния. Париж встречает нас серым небом и моросящим дождем. И хотя внутри меня все еще горит то самое солнце, я чувствую, как старая знакомая тяжесть пытается подкрасться к краям сознания. Смена часовых поясов, усталость, давление предстоящих репетиций — все это знакомые триггеры. Феликс видит это. Конечно, видит. Он читает меня, как открытую книгу, написанную им же самим. И на следующий день он начинает свою новую, парижскую кампанию по борьбе с моим потенциальным унынием. И это не розовые свитера. Это нечто более изощренное. Он начинает с эклеров. Не с простых. Мы заходим в крошечную кондитерскую где-то в Латинском квартале, и он заказывает дюжину эклеров с самыми невообразимыми вкусами: маракуйя-базилик, личи-роза, темный шоколад с перцем. Он не просто дает мне попробовать. Он усаживает меня за столик и заставляет закрыть глаза. — Открой рот, — говорит он, и я слышу улыбку в его голосе. Я подчиняюсь. Он кладет мне на язык кусочек эклера с маракуйей. Взрыв кислинки, затем сладость и неожиданная травяная нота базилика. — Чувствуешь? — шепчет он. — Это Париж на твоем языке. Он не может быть грустным. И он прав. Невозможно думать о сером небе, когда на языке взрывается фейерверк из ни на что не похожих вкусов. Потом приходят танцы. Мы возвращаемся в отель поздно после репетиции. Я чувствую себя выжатым лимоном. Феликс включает какую-то безумную французскую электронную музыку, которую нашел, хватает меня за руки и начинает крутить по гостиничному номеру. — Танцуй, — командует он, его глаза горят азартом. — Танцуй, как будто никто не смотрит. Потому что никто и не смотрит, кроме меня. И мы танцуем. Как идиоты. Спинами в стену, спотыкаясь о кресло. Он смеется, его хриплый, заразительный смех, и я не могу устоять. Уныние? Оно просто не может существовать в одной комнате с этим хаосом и его смехом. Но самое сильное оружие в его арсенале — его голос. Поздно вечером, когда город за окном затихает, он укладывает меня на кровать, садится рядом и начинает просто... говорить. О чем угодно. О том, как в детстве учился готовить у матери. О смешной собаке, которую видел сегодня утром. О своих мечтах написать песню, которая заставит весь мир плакать. Его голос, обычно такой властный и хриплый, становится мягким, глубоким, обволакивающим. Он не говорит ничего важного. Но в этом и есть вся магия. Его голос становится саундтреком безопасности. Пока он говорит, мир за стенами номера перестает существовать. Существует только его голос и тишина между словами, наполненная его нежностью. Он не спрашивает, как я себя чувствую. Он не пытается «исправить» меня. Он просто окружает меня. Слоями. Слоем вкусов. Слоем движения. Слоем звука. Он создает такую плотную, такую яркую реальность, что для уныния в ней просто не остается места. И я понимаю, что его любовь — это не статичная вещь. Это живой, дышащий, постоянно меняющийся организм. Она принимает форму, необходимую здесь и сейчас. Форму эклера, форму танца, форму тихого голоса в темноте. И когда я засыпаю, прижавшись ухом к его груди, под звук его сердца и его ровного дыхания, я знаю одно: пока он рядом, ни одно уныние не будет долгим. Потому что у него на него есть целая аптека из эклеров, танцев и нежности. И он не пожалеет ни одного средства. --- Сцена: Парижское кафе. Сахарный экстаз. Он не останавливается. Его миссия — выжигать из меня малейшие следы меланхолии — продолжается с фанатичной решимостью. И сегодня его оружие выбрано с дьявольской точностью. Мы в одном из тех парижских кафе с бархатными банкетками и позолоченными зеркалами. И он, конечно, в розовом. Мягкий свитер цвета засахаренной розы, который заставляет его кожу светиться, как перламутр. Он — воплощение сладости, которую вот-вот обрушит на меня. На столе перед нами два огромных бокала, доверху наполненных приторными молочными коктейлями. Не просто клубничными. Розовыми. С горой взбитых сливок, посыпанных розовым же драже и крошкой клубники. Они выглядят как грех в стакане. — Пей, — говорит он, и его взгляд сияет надменным весельем. Он протягивает мне трубочку, обернутую розовой бумажкой. Я делаю глоток. Сладость бьет в голову, как удар тока. Она густая, молочная, невероятно насыщенная. Это слишком. Это откровенно слишком. И это... божественно. Он наблюдает за мной, подпирая подбородок рукой, его губы растянуты в самодовольной улыбке. Затем он наклоняется к своему бокалу, но не пьет через трубочку. Он окунает в коктейль кончик своего пальца, а затем медленно, с вызовом в глазах, облизывает его. Розовые липкие губы блестят на его улыбке. — Вкусно? — спрашивает он, и его голос — это бархатный соблазн. Я не могу ответить. Я просто смотрю на него, на этот розовый свитер, на эти липкие, сияющие губы, на его глаза, полные торжества. И я чувствую, как просто плавлюсь. Это не то возбуждение, что было раньше, острое и нервное. Это что-то иное. Глубокое, сладкое, почти ленивое растворение. Сахар из коктейля пьянит сильнее алкоголя. Его образ — розовый, сладкий, невозмутимый — заполняет все мое сознание, вытесняя любую возможность для чего-либо, кроме этого томного, сладкого блаженства. Он протягивает руку через стол и стирает большим пальцем каплю сливок с уголка моих губ. Его палец липкий, теплый. — Весь перемазался, — шепчет он, и его голос звучит так, будто он говорит о чем-то невероятно интимном. Он подносит палец к своим губам и слизывает каплю, не отрывая от меня взгляда. И это добивает меня окончательно. Я откидываюсь на спинку банкетки, чувствуя, как все кости превратились в желе. Мир сузился до этого столика, до этих двух розовых коктейлей и до него. Моего личного, розового, сладкого тирана. Он смеется, видя мое состояние, и его смех — это последняя капля, которая заставляет меня закрыть глаза с глупой, блаженной улыбкой на лице. Уныние? Что это такое? Я не помню. Есть только этот сахарный экстаз и его розовый свитер, в котором тонет вся моя воля. И это самое сладкое пленение на свете. --- Сцена: Парижское кафе. Полное растворение. Я сижу с закрытыми глазами, утонув в бархатной обивке банкетки, и все мое существо — это один сплошной, сладкий, розовый сироп. Мысли плывут медленно, как облака в парижском небе, не задерживаясь, не цепляясь ни за что. Есть только вкус клубники и сливок на языке, липкое ощущение на губах и его присутствие, такое же плотное и сладкое, как этот проклятый коктейль. Я слышу, как он двигается. Слышу мягкий скрип кожи, когда он встает и обходит столик. Я не открываю глаз. Я знаю, что он подходит. Знаю, что сейчас произойдет. Его вес опускается на банкетку рядом со мной. Я чувствую тепло его бедра, прижавшегося к моему. Его запах — миндаль, сладкая вата и теперь еще и клубника — окутывает меня, как самое дорогое одеяло. Его пальцы касаются моего подбородка, мягко поворачивая мое лицо к нему. Я все еще не открываю глаз. Позволяю ему вести эту игру. — Открой, — шепчет он, и его дыхание, сладкое от коктейля, касается моих губ. Я медленно поднимаю веки. Его лицо так близко. Его розовый свитер заполняет все поле зрения. А его губы... его губы все еще влажные и блестящие. Он наклоняется, и я замираю в ожидании поцелуя. Но он не целует меня. Вместо этого он мягко прижимается своими губами к моим. Это не поцелуй в привычном смысле. Это... передача вкуса. Он просто держит свои губы на моих, мягко надавливая, и я чувствую, как сладость с его губ переходит на мои. Это нежно, медленно и до неприличия интимно. Это поцелуй, лишенный страсти, но переполненный... общностью. Как будто он делится со мной самой сутью этого сладкого, розового момента. Он отстраняется, всего на сантиметр, и смотрит на меня. Его глаза — два темных озера, в которых тонут все мои тревоги. — Теперь ты весь мой, — говорит он тихо, и в его голосе нет властности. Есть лишь констатация свершившегося факта. — До последней сладкой молекулы. И он прав. Я расплавился. Растворился. Я больше не Хёнджин, который борется с демонами. Я — сосуд, наполненный его розовым сиропом, его волей, его заботой. Я медленно, все еще находясь в этом сладком ступоре, поднимаю руку и касаюсь его щеки. Его кожа горячая под моими пальцами. — Слишком сладко, — шепчу я, и мой голос звучит хрипло и чуждо. Он улыбается, и это солнцеподобное, победоносное сияние. — Для тебя, ангел, — отвечает он, — не бывает «слишком». И он снова наклоняется, на этот раз чтобы коротко, нежно лизнуть мою губу, собирая каплю коктейля, которую он сам же и оставил. И я понимаю, что это не пытка. Это причастие. И я его верный, сладкий прихожанин. --- Сцена: Номер отеля в Париже. Пряность в сладости. Сладость все еще гудит в крови, розовый туман застилает разум. Мы вернулись в номер, и воздух здесь густой, наполненный запахом его парфюма, сахара и чего-то нового, тревожного. Страсть. Она витает между нами, больше не призрачная, а осязаемая, как шелк его рубашки, которую он сбросил на пол. Он стоит передо мной, все еще в тех джинсах, но уже без розового свитера. Его торс бледный в полумраке, освещенный только светом с Эйфелевой башни за окном. В его руке — маленькая, темная плитка шоколада. Но не белого и не молочного. А горького, с перцем чили. — Ты думал, все закончится сладостью? — его голос низкий, он скользит по коже, как лезвие. — Это было только начало. Прелюдия. Он отламывает квадратик. Не предлагает мне. Он кладет его себе в рот, и я вижу, как его лицо искажается на секунду — не от отвращения, а от интенсивности вкуса. Затем он подходит ко мне вплотную, его руки хватают меня за бока, прижимают к себе. — Теперь... перец, — выдыхает он, и его дыхание обжигающе-пряное. Его губы прижимаются к моим. Это уже не нежная передача вкуса. Это завоевание. Его язык, горький и острый от шоколада, властно вторгается в мой рот. Это шок. Вкус сладких коктейлей на моих губах сталкивается с этой огненной, горькой волной. Сладость и перец. Нежность и агрессия. Он смешивает все, ломая последние остатки моего спокойствия. Я стону, цепляясь за его плечи, не в силах сопротивляться. Моя голова кружится от этого противоречия. Он не отпускает, углубляя поцелуй, заставляя меня принять этот новый, сложный вкус. Вкус него. Настоящего. Не только розового и сладкого, но и горького, острого, опасного. Он отрывается, оставляя меня задыхаться. Его глаза горят в темноте, в них читается дикое удовольствие. — Понимаешь? — он дышит тяжело, его грудь прижимается к моей. — Я не только эклеры и коктейли. Я — это все. И сладкое, и горькое, и острое. И ты примешь все. Каждую частичку. Он отламывает еще кусочек шоколада, но на этот раз протягивает его мне. Я, все еще дрожа, открываю рот. Он кладет шоколад мне на язык. Взрыв. Сначала — глубокая, насыщенная горечь какао. Затем, через секунду, — медленное, коварное распространение жара. Перец разгорается на языке, в горле. Слезы выступают на глазах, но это не от боли. Это от переизбытка, от интенсивности. Он наблюдает за мной, за моей реакцией, и его лицо озаряет хищная, восхищенная улыбка. — Да, — шепчет он. — Вот так. И я понимаю. Он не просто лечит меня от уныния. Он готовит меня к себе. Ко всей своей многогранности. К своей страсти, что может быть и сладкой, и обжигающей. И я, с пылающим ртом и дрожащими руками, хочу этого. Хочу всего. И сладких коктейлей, и этого горького перца на его губах. Потому что вместе — это вкус самой жизни. Яркой, полной, настоящей. И он — ее источник. --- Сцена: Номер отеля в Париже. Французский поцелуй. Слова кончились. Остались только вкусы — сладкий призрак коктейля и обжигающий след перца на языке. И его взгляд, в котором теперь пляшут не кошачьи искорки, а полноценное, дикое пламя. Он не говорит больше ничего. Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде — приказ и обещание. Потом он шагает вперед, и его руки впиваются в мои волосы, откидывая мою голову назад. Грубо. Без предупреждения. — Горишь, — его хриплый шепот — не вопрос, а констатация. — И ты будешь гореть еще сильнее. И его губы прижимаются к моим. Но это не тот властный поцелуй с перцем. Это нечто иное. Это грубо. Горячо. По-французски. Его язык — не просто вторжение, это завоевание. Он не исследует, он захватывает. Он выжигает все остатки сладости, все следы мысли, оставляя только один примитивный, животный инстинкт. Его зубы слегка задевают мою нижнюю губу, и по телу пробегает разряд боли, смешанной с невыносимым наслаждением. Я не целую в ответ. Я не могу. Я просто горю. Все мое тело — один сплошной костер. Его руки срывают с меня футболку, и прохладный воздух комнаты обжигает кожу, раскаленную дотла. Его ладони скользят по моей спине, впиваются в плечи, притягивая меня еще ближе, стирая последние крохи дистанции. Он отрывается от моих губ, чтобы пройтись горячими, влажными поцелуями по моей челюсти, шее, ключице. Каждое прикосновение его губ — как капля раскаленного металла. Я запрокидываю голову, позволяя ему делать все, что он хочет, и мое дыхание превращается в прерывистые, хриплые стоны. — Феликс... — это не имя, это молитва, вырвавшаяся из моей груди. Он поднимает голову, его губы запекшиеся, глаза — два уголька. Он смотрит на меня, на мое разгоряченное, покорное тело, и на его лице расцветает выражение чистого, безраздельного торжества. — Да, — выдыхает он, и его голос вибрирует от страсти. — Вот так. Гори для меня. И он возвращается к моим губам, и этот поцелуй еще грубее, еще горячее. Он пожирает меня. И я позволяю. Я плавлюсь, сгораю, превращаюсь в пепел у его ног. И в этом уничтожении — странное, абсолютное, первозданное освобождение. Он — мой пожар. И я — его жертва. --- Сцена: Номер отеля в Париже. Игра на пределе. Воздух в номере густой, как мед, пропитанный запахом нашего пота, его дорогим парфюмом и дымом от страсти, что только что клубилась между нами. Я лежу на ковре, дышу рвано, всем телом ощущая каждую шероховатость ворса под обнаженной кожей. Он стоит на коленях рядом, его тень накрывает меня, а в руке он держит тот самый кусочек горького шоколада с перцем, что стал точкой отсчета этого безумия. Его грубый поцелуй все еще жжет губы, но в его глазах я вижу смену декораций. Пламя сменилось холодным, расчетливым огнем. Игрой. — А теперь, — его голос, хриплый от недавней страсти, обретает новые, шелково-опасные нотки, — будем играть. На желание. Он подносит шоколад к моим губам, но не дает его. Просто водит темным квадратиком по нижней губе, оставляя горьковатый, прохладный след. — Первое правило, — шепчет он, его дыхание смешивается с ароматом какао. — Ты не имеешь права прикасаться ко мне. Пока я не разрешу. Слова падают на мою разгоряченную кожу каплями ледяной воды. Руки, сжатые в кулаки по бокам, инстинктивно вздрагивают. Я хочу прикоснуться. К его бедрам, к его груди, вцепиться в его волосы. Но его запрет — это стена. — Второе правило, — он медленно, с наслаждением, проводит шоколадом по моей шее, к ключице. Холодная сладость и обещание жжения. — Ты не имеешь права просить. Ни о чем. Горло сжимается. Я хочу просить. Просить его о прикосновении, о поцелуе, о том, чтобы эта пытка прекратилась или никогда не заканчивалась. — И третье, — его рука со шоколадом опускается ниже, скользит по моей груди, обходя сосок, оставляя липкий, холодный след на животе. — Твое тело будет говорить за тебя. И если оно попросит недостаточно красиво... игра начнется сначала. Он отламывает крошечный кусочек и наконец кладет его мне на язык. Горечь. Затем жар. Желание, и без того клокочущее под кожей, взрывается от этого вкуса, от его правил, от его абсолютной власти. Я закрываю глаза, сжимая кулаки еще сильнее, чувствуя, как все мое существо становится одним большим, немым криком желания. Я не могу прикоснуться. Не могу просить. Я могу только... чувствовать. И надеяться, что мое тело, это предательское, горящее тело, сможет «попросить» достаточно красиво для его королевского высочества. А он наблюдает. С холодным, восхищенным интересом. Начинается самая изощренная пытка — пытка моим собственным, неуправляемым желанием. И я, как всегда, в самой ее гуще. Добровольно.