Акахая

      Следующей ночью Вадик снова прокрался на опушку, ту самую, где встретил таинственную незнакомку. Воздух был напоен дурманящим ароматом ночных цветов и влажной земли, а луна, словно полированный серебряный щит, висела в беззвездной черноте, отбрасывая длинные, причудливые тени от вековых сосен. Каждый шорох, будь то шевеление мыши в траве или треск сучка, заставлял его сердце замирать, а затем биться с новой, бешеной силой. Он простоял в колючей влажной прохладе почти целую вечность, вглядываясь в голубоватую мглу, и вот, вдалеке, словно материализовавшийся из лунного света призрак, мелькнула знакомая белая сорочка. Волна жгучего облегчения прокатилась по его телу, смывая всю тревогу.       Их встреча в этот раз была одновременно комичной и трогательной. Лицо Вадика выражало такое немое потрясение, будто он внезапно обнаружил, что луна и впрямь сделана из сыра. Его уши беспомощно прижались к голове, а пушистый хвост опустился, бессознательно описывая грустные круги на утоптанной земле. — П-прости... - заикаясь, пробормотал он, чувствуя, как горит лицо. - Я... я правда подумал, что ты... - В ответ воздух прорезал серебристый, беззлобный смех, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков. Глаза Саши сияли веселыми искорками, а на его бледных, почти фарфоровых щеках выступил легкий, живой румянец.       Так и началась их странная дружба. Каждую ночь они встречались в лесу, который стал их сокровенным, волшебным королевством. Вадик, как гостеприимный хозяин, показывал Саше самые потаенные тропинки и безопасные логова, а Саша в ответ рассказывал удивительные истории о далеких звездах и тайных свойствах ночных цветов. Они были двумя половинками одного целого: дикий, но добрый зверь и хрупкое дитя лунного света. Их тихий смех смешивался с шепотом листьев, а счастливые глаза отражали холодное сияние луны.       Но их личный рай не мог длиться вечно. Зоркие жители деревни скоро начали замечать тревожные перемены в поведении Вадика. Он стал замкнутым и задумчивым, часто исчезал в густых сумерках, а в его глазах появился странный, нездешний блеск. Шепотки за спиной, подозрительные взгляды и злые намеки стали постоянными спутниками его семьи. В воздухе медленно, но верно сгущалась атмосфера напряженного ожидания, словно перед внезапной грозой. И вот в одну из особенно ярких лунных ночей, когда друзья, увлеченные тихим разговором, на миг забыли об осторожности, их выследили: — Изменник! Пособник нечисти! - пронеслось по строю вооруженных вилами и луками людей. Ледяной ужас сковал сердца мальчиков. — Беги! - прохрипел Вадик, и в его голосе впервые зазвучали низкие, звериные нотки.       В мгновение ока его человеческое обличье сменилось мощным телом волка. Он ловко подхватил перепуганного Сашу, посадил его на спину и ринулся прочь от людей, в спасительную чащу. За спиной нарастал гул голосов, треск ломающихся сучьев, злобные крики погони. Сердце Саши бешено колотилось, он вцепился руками в густую, жесткую шерсть друга, чувствуя, как под ней ходит каждый напряженный мускул. Когда они, наконец, вырвались на знакомую опушку, мимолетная надежда сменилась горьким отчаянием - перед ними расстилалось огромное открытое поле, безжалостно освещенное предательской луной. Скрыться было негде. — Стреляй! - раздался чей-то протяжный, истошный, полный ненависти крик. Горящие стрелы, словно падающие звезды, пронзили ночь, и одна из них, пылая, впилась в заднюю лапу Вадика. Его сдавленный, полный невыносимой агонии вой разорвал тишину. Они рухнули на землю.       Саша, рыдая от ужаса и жалости, дрожащими руками выдернул стрелу, но было поздно - их уже плотным кольцом окружили люди со злобными, искаженными лицами, освещенными огнями факелов. То, что последовало дальше, было настоящим кошмаром. Грубые, мозолистые руки рвали Сашины тонкие волосы, острый, едкий запах гари смешивался с его криками боли. В тот миг, когда ему вырвали клыки, мир померк в багровой пелене, сквозь которую не проникало ничего, кроме всепоглощающего страдания. Рядом Вадик хрипло скулил, пока его шкура дымилась от огня, а в спину впивались острые зубья вил.       Их бросили в деревенскую темницу - холодную, промозглую яму, пропахшую страхом, потом и плесенью. Голые камни леденили кожу, а тяжелые кандалы жгли плоть изнутри. Саша плакал тихо и безнадежно; его язык, уже лишенный клыков, нащупывал на их месте болезненные, сочащиеся кровью раны. Вадик, весь истекая кровью, смотрел на дрожащую в судорогах спину друга, и чувство вины душило его больнее, чем едкий дым. В призрачном свете луны, робко пробивающемся сквозь решетку, они, наконец, уснули: избитые, униженные, но все еще вместе. Их сны были полны теней, боли и невысказанных сожалений.

***

      На рассвете первые лучи солнца проникли сквозь зарешеченное окошко, пыльными дорожками поплыв по грязному каменному полу. Для вампира они несли не жизнь, а смерть. Лучи медленно, неумолимо доползали до бледной кожи Саши, и там, где они касались ее, плоть начинала чернеть, обугливаться и с тихим шипением рассыпаться в пепел. Из последних сил мальчик, не вставая, попытался отползти, вжимаясь в холодную стену, но с каждым движением в его многочисленные раны впивались острые песчинки и мелкие камни, вызывая новые приступы невыносимой боли. Сдавшись, он замер, беззвучно всхлипывая, под безжалостным натиском света.       Вадик, разбуженный ярким светом, бьющим в глаза, поначалу жмурился, отчаянно пытаясь убедить себя, что это всего лишь дурной сон. Что он сейчас откроет глаза и окажется у себя дома, на мягкой подстилке. Но реальность была беспощадна: открыв веки, он увидел, как белая кожа его друга чернеет и осыпается, словно обгоревшая бумага. — Саша! - крикнул он, и сердце его ушло в пятки. Волчонок бросился к другу, пытаясь своим телом, своей спиной заслонить его от убийственных лучей. Он схватил Сашу за плечи и, превозмогая боль в собственной раненой лапе, оттащил его в самый дальний, темный угол темницы, куда еще не добралось солнце. — Саша, очнись! С тобой все в порядке? - с рыданием в голосе умолял он, легонько похлопывая друга по бледной, запыленной щеке. Саша с трудом приоткрыл глаза. Увидев перед собой расплывчатый образ плачущего друга с прижатыми от горя ушами, он хотел ответить, что все нормально, но сил не было даже на слово. Он лишь едва заметно кивнул, и снова веки его сомкнулись от изнеможения.       Из коридора внезапно донеслись громкие, мерные шаги, цокающие о каменный пол. По их тяжелому, упругому звуку было ясно, людей шло немало, и шли они с определенной целью. Что их ждет? Допрос? Или сразу новая расправа? Подойдя к решетке их клетки, стража замерла. Оборотни-стражники смотрели на Вадика с немым презрением и ненавистью к сородичу-предателю. Обычные же жители устремили взгляды на маленький, серый от грязи и копоти комочек в углу, чья спина была покрыта ужасными черными подпалинами. — Оборотня, - безразличным, казенным тоном начал молодой парень, по одежде похожий на кого-то из местной аристократии, - забрать весь его скот. Семью выставить на всеобщее унижение и отправить в ссылку, на каторгу в Агарские земли.       Все взгляды переметнулись на старика с длинной белой бородой - главу деревни. Тот неспешно подошел к клетке. Ему открыли массивный замок, и он, не торопясь, вошел внутрь, направляясь к детям, забившимся в угол. Вадик, собрав остатки сил, превратился в волка и, оскалившись, начал низко рычать, прикрывая собой Сашу. Старику это было безразлично. Он приблизился еще на шаг и, присев на корточки перед бледным вампиренышем, устремил на него свой колючий взгляд. — Ты, малец, слыхал что-нибудь про Акахию? - спросил он, проводя грубым, мозолистым пальцем по нежной, уцелевшей коже на ноге Саши, вкрадчивым жестом, полным ложной доброты. Саша молчал. Молчал не из упрямства, а потому, что не мог вымолвить и слова, не было сил даже на стон. — Тц, ясно, - старик с силой впился ногтями в то самое место, по которому только что водил, надеясь вырвать хоть какой-то звук, хоть признание. Но в ответ была лишь тишина. Он встал, отряхнул руки и вышел из камеры. — Не выпускайте никого из них. И не кормите. Завтра образумятся. - С этими словами все ушли, оставив у решетки лишь пару стражников. Тяжелая железная дверь с грохотом захлопнулась, отрезая их от мира, полного солнечного света и ненависти. Впереди был только голод, боль и неизвестность.