Лучший день в году

      Юнги на удивление быстро привык к суровому распорядку нового клана. Каждую потраченную впустую минуту здесь считали если не преступлением, то серьезным проступком, заслуживающим всеобщего порицания.       Все за одним единственным исключением.       Пак Чимин предпочитал распоряжаться свободным временем совершенно иначе. Чем он занимался до появления Юнги в клане, оставалось загадкой, но теперь ни дня не обходилось без того, чтобы мальчишка изощрённо не напомнил об их статусе врагов.       Из-за этого у Юнги выработалась нервная привычка постоянно проверять взглядом карнизы, пороги и притолоки на случай, если где-нибудь притаилась очередная корзина с яйцами или ведро с болотной тиной. Однако Чимин и не думал останавливаться на столь примитивных ловушках. То чернильница Юнги перед занятиями оказывалась безнадежно высохшей, то вместо качественных гусиных перьев кто-то подкидывал ему тонкие павлиньи перья. Уж не намек ли это на то, каким задавакой Чимин его почему-то считал?       Еще несколько ночей подряд Юнги не мог толком сомкнуть глаз из-за странного запаха в спальне. Лишь спустя неделю, применив хитрое поисковое заклинание, он выяснил, что источником миазмов был мешочек с тухлыми водорослями, зашитый прямо в матрас.       Пару раз малолетнему пакостнику удавалось вывести Юнги из себя по-настоящему. Особенно памятным стал случай с метлой: Чимин приманил древесных духов подношениями прямо к чулану, где хранился инвентарь. Когда метла понадобилась Юнги в следующий раз, он обнаружил ее в центре вороха остатков от подношений, а по всему древку уже вовсю зеленели проросшие ветки. Честно говоря, в тот момент Юнги был в шаге от того, чтобы хорошенько оттаскать кое-кого за уши, но… Чимин всегда садился за ужином отдельно и слонялся повсюду в неизменном гордом одиночестве, и из-за этого сердиться на него было куда тяжелее, чем могло показаться на первый взгляд.       В жизни клана Чимин участвовал мало. Он действительно занимался вместе с самой младшей группой: с послушниками, которым не было ещё и восьми. Когда Юнги осторожно заговаривал об этом со старшими, те неизменно отвечали одно и то же: мальчик в детстве тяжело переболел, надолго выбыл из обучения и теперь вынужден наверстывать самые азы. Звучало это правдоподобно, но Юнги почему-то не верил ни единому слову.       В конце весны вместе с группой младших учеников и старшим наставником Шу Юнги отправили на охоту на северные окраины земель Пак, где несколько деревень попросили разобраться с нечистью в окрестных лесах.       С учетом дороги, которую пришлось проделать пешком (поскольку младшие еще недостаточно уверенно держались на метлах), миссия растянулась без малого на две недели. Сама охота была не из трудных, однако для подопечных это был первый настоящий выход на настоящее дело, и они были так возбуждены, что порой забывали об осторожности. Наставник Шу, невзирая на собственный немалый опыт в магическом искусстве, ладить с детьми совершенно не умел: его терпения никак не хватало на то, чтобы по десятому кругу объяснять очевидные, как ему казалось, вещи. В результате с большинством своих проблем младшие обращались к Юнги.       Зато именно потому, что никто кроме Юнги особо не следил за дисциплиной, у учеников появилось немного свободы. На обратном пути, когда они остановились на отдых в городе, наставник вообще оставил их одних в гостинице на попечение Юнги, а потому единогласно решено было отправиться гулять по местным торговым райончикам.       Всегда собранные и серьезные дети мгновенно расцвели, едва дорвались до уличных сладостей и набили карманы сувенирами. Глядя на них, Юнги вдруг осознал, что этим ребятам вообще-то всего по двенадцать-тринадцать лет, и они не то чтобы очень взрослые. Совсем немного старше Чимина.       В основном все товары, что продавали на улицах, были схожи у всех лоточников, но в какой-то момент Юнги с учениками набрели на небольшую лавку, которая не выглядела очень примечательной снаружи, зато внутри представляла собой настоящую сокровищницу.       Вдоль стен на сплошных полках теснилось столько диковинных вещиц, что Юнги потребовалось несколько минут, чтобы убедиться: во всем этом великолепии нет ни крупицы магии. В позолоченных клетках хлопали крылышками и щебетали искусные латунные птицы. Миниатюрная водяная мельница молола муку сама по себе. Прямо по комнате была проложена крошечная железная дорога, по которой, пыхтя, двигался совсем как настоящий локомотив. И еще десятки, сотни подобных механизмов окружали их со всех сторон.       Молодой хозяин лавки тут же вынырнул из-за прилавка и с огромным энтузиазмом принялся демонстрировать и объяснять, как всё работает. Едва ли кто-то из их компании многое понял, но рассказ быстро потонул в восхищенных возгласах и вопросах детей, которые давно перестали слушать и принялись тыкать пальцами в экспонаты.       В гостиницу отряд возвращался под радостный гомон. Кое-кто даже успел прикупить себе механических игрушек, благо, всем хватило ума надежно спрятать их до возвращения наставника.

***

      Из-за всех этих приключений массивные ворота поместья Пак показались перед ними уже глубокой ночью.       Юнги проводил младших до их крыла и, только убедившись, что все благополучно добрались до своих комнат, направился к себе.       Он уже предвкушал встречу с родной постелью, когда в одном из окон учебного корпуса заметил слабый огонёк.       Кто может быть там в такой поздний час? За такое нарушение кланового распорядка простыми переписываниями каких-нибудь скучных догматов не отделаешься.       Юнги беззвучно шагнул внутрь учебного здания. Он прошел по темному коридору в сторону тусклого света из единственной приоткрытой двери, уже смутно догадываясь, кого увидит за этой дверью.       Через щель просматривалась учебная комната, где за столом в свете настенной лампы сидел никто иной как Пак Чимин. Перед ним лежала раскрытая толстая книга, а вокруг по столу и скамье были разложены зелёные мандарины.       Мальчик бормотал вполголоса, водя пальцем по строчкам. До Юнги долетали отдельные слова, но ни во что цельное они не складывались. Потом Чимин взял один из мандаринов, зажал в кулак, зашептал быстрее и несколько секунд спустя разочарованно посмотрел на плод. Перевёл взгляд в книгу и неожиданно громко захлопнул ее.       Юнги краем глаза успел разглядеть обложку.       «Трактат о магии земли и природных циклах. Десятая ступень».       Но именно в этот момент под ним предательски скрипнула половица. Чимин мгновенно обернулся на звук.       — Ты опять за мной следишь?! — зло прошипел моментально нахохлившийся мальчишка.       — Нет, — ответил Юнги, — просто увидел свет в классе…       — Ага. Просто увидел!       — Проверяю, не нужна ли помощь.       — Не нужна. — Чимин сложил руки на груди. — Снова доложишь?       Юнги вздохнул. За два месяца в клане Пак он насмотрелся достаточно: правила Чимин нарушал при любом удобном случае, и вообще делал всё, что заблагорассудится, до тех пор, пока его не ловили и не наказывали, но что толку, если все повторялось из раза в раз. Конечно, избалованным Чимина нельзя было назвать, но и Юнги давно перестал чувствовать перед этим пакостником вину.       Чимин тем временем, не дождавшись ответа, демонстративно отвернулся и снова раскрыл книгу, как бы намекая: разговор закончен, тебя не существует.       — Это неудачная книга для практики, — не удержался Юнги, хотя его за язык никто не тянул. Но вот нападала на него какая-то разговорчивость рядом с этим Чимином.       — Твоего мнения не спрашивают, — огрызнулся мальчишка, не поворачивая головы. — Хочу — значит, выучу. Может, земля — моя стихия. Откуда тебе знать.       Юнги в этом искренне сомневался. Магическая предрасположенность в семьях, как правило, передавалась по наследству; исключения случались, но весьма редкие, и ничто не указывало на то, что Пак Чимин к ним принадлежит.       — Может быть, — только и ответил он.       Чимин, кажется, ждал возражений. Не получив их, на секунду растерялся и тут же тряхнул головой и нарочито сосредоточенно схватился за очередной мандарин.       Юнги должен был уйти. Но почему-то остался и смотрел.       Он уже опознал заклинание: оно было далеко не самое простое и заключалось в том, чтобы ускорить течение времени внутри растения. Так можно было заставить цветок расцвести или плод поспеть прямо на глазах. Произношение у Чимина было правильным. Жесты — по схеме. Все как надо. Только ничего не происходило: мандарин с невозмутимым упрямством оставался зелёным и твердым.       — Хватит стоять у меня над душой! — после пятой попытки не выдержал Чимин.       — Можно подумать, это я тебе мешаю.       — Мешаешь!       — Может, не стоило сразу выбирать заклинание с конца книги? — сказал Юнги без всякого злого умысла: ему было тяжело на это смотреть — столько упрямых попыток и всё впустую.       — То, что ты сам не можешь его правильно прочесть, не значит, что не смогу я!       — Я не говорил, что не смогу.       Чимин несколько раз возмущенно открывал и закрывал рот, силясь что-то сказать, и только спустя минуту отчаянного пыхтения выдал:       — Ну и — докажи!       — Зачем мне это?       — Иначе не поверю!       — Мне и не нужно, чтоб ты верил.       Чимин расчетливо прищурился.       — Тогда я перестану делать ловушки, — объявил он, будто оглашая условия важного договора. — Если ты заставишь созреть хотя бы один плод.       Юнги размышлял недолго. Достаточно было вспомнить историю с метлой. Да и к тому же, Чимин по наивности забыл потребовать от Юнги чего-либо взамен.       — По рукам.       Юнги взял книгу и перечитал заклинание. Потом внимательно изучил схему движений, нарисованную сбоку мелкими аккуратными стрелочками.       По чести говоря, он не был уверен, что справится. Магия земли не его стихия; последний раз он касался её на теоретических занятиях первого года. Здесь требовались твердость: нужно было почувствовать изнутри, как течет время от завязи к спелости, и очень осторожно подтолкнуть этот поток вперёд.       Юнги взял зелёный мандарин и положил на ладонь.       Чимин выглядывал из-за плеча и внимательно наблюдал за его действиями, кажется, даже не дышал.       Юнги закрыл глаза — так ему было всегда легче сосредоточиться. Мандарин ощущался в руке холодным и плотным. Юнги произнёс слова и попробовал нащупать внутри что-то живое, крошечное: то, чем плод ещё не стал, но неизбежно должен был стать.       Не сразу, но что-то откликнулось внутри. Юнги потянулся туда осторожно.       Мандарин в ладони потеплел.       Ещё немного. Юнги уже чувствовал, что нащупал нужное направление. Он нарисовал свободной рукой в воздухе описанные в книге рисунки и, открывая глаза, уже знал, что преуспел.       В ладони лежал мандарин. Ярко-оранжевый, чуть мягкий под пальцами, от него тянулся запах, яркий и живой.       Губы сами собой растянулись в улыбку.       За спиной молчали. Потом раздался выдох. Юнги обернулся.       Чимин стоял и смотрел на мандарин так странно потерянно. Потом что-то щёлкнуло, и он опомнился, его черты сложились обратно в привычное надменное выражение.       — Ну, — он вздёрнул подбородок, — неплохо для такого, как ты.       Юнги едва не рассмеялся. Сказал человек, которого только что проняло до костей, но который изо всех сил пытается это скрыть.       — Ну что, договор в силе? — напомнил он.       — В силе, — буркнул Чимин, отворачиваясь.       Он принялся торопливо и нарочито хлопотливо ссыпать оставшиеся мандарины в холщовый мешок под столом.       В этот момент вкус недавнего триумфа потускнел, потому что слишком печально выглядела эта картина. Юнги вдруг захотелось что-то сказать, но нащупать нужные слова не удавалось.       Потоптавшись на месте еще с минуту, он так ни к чему и не пришел, поэтому просто снял кожуру со своего спелого мандарина, разделил плод пополам и молча вышел из класса, оставив одну из половинок на краю стола.

***

      Юнги вот уже полчаса упражнялся с тренировочным мечом, и в резвом свисте рассекаемого воздуха ему чудилось пение собственного нового меча, ещё не выкованного, только обещанного Главой Пак, оружия, сделанного из вулканической стали, точно той самой, что лежала в основе легендарного Огненного клинка. Юнги с нетерпением ждал, когда сможет взять его в руки и сразиться со своим Учителем, если не на равных, то в настолько близких условиях, насколько они вообще могли быть на данном этапе.       За этими мыслями Юнги едва не пропустил тихих шагов.       На пороге тренировочного павильона появился Пак Джисон. Юнги как подобает поприветствовал учителя поклоном и сразу заметил, что тот сегодня не в тренировочном одеянии, а в парадной тёмно-зеленой мантии, на груди которой золотыми нитями были вышиты клановые знаки. Лицо Второго Главы было, как всегда, почти непроницаемо; но Юнги за месяцы ученичества научился различать тончайшие оттенки этой непроницаемости и сейчас уловил в ней крайнюю нервозность.       — Юнги, сегодняшняя тренировка отменяется.       Юнги опустил меч и кивнул, стараясь не показать того, как сильно был разочарован.       — Мы с госпожой Пак будем присутствовать на смотре достижений младших учеников и послушников, — пояснил мастер.       Юнги кивнул, хотя в душе что-то неловко шевельнулось. В его родном клане такие смотры были праздником: поводом собраться всем вместе, порадоваться успехам самых молодых членов клана и подбодрить тех, у кого пока что-то не выходило. На лице мастера Пак не было ни тени подобной радости.       — В свободное время займись отчетами с прошедшей охоты, — продолжил мастер, словно прочитал на лице Юнги сожаления о пропавшем дне. — Записки от младших учеников ты уже собрал?       — Да, учитель.       — Вот и хорошо. Когда закончишь, принеси все записи в мой кабинет.       — Слушаюсь. — Юнги поклонился.       Мастер Пак окинул его коротким, удовлетворённым взглядом, развернулся и беззвучно покинул зал. Юнги проводил его удаляющуюся фигуру глазами и со вздохом поплёлся в сторону библиотеки.

***

      Заполнение отчётов никогда не входило в число любимых занятий Юнги. Клан Пак относился к этой стороне жизни с той же суровой серьёзностью, с какой относился к дисциплине и боевой подготовке. И если Второй Глава порой смотрел сквозь пальцы на отдельные огрехи в писанине, то хранитель архива мастер Ко, у которого все отчёты в конечном счёте и оседали, был человеком совершенно иного склада: он требовал, чтобы описание каждой миссии содержало подробности вплоть до того, сколько бородавок было найдено на носу старосты деревни, пострадавшей от нечисти. Мастер Ко был убеждён, что в деле борьбы с потусторонним не бывает незначительных мелочей и, возможно, был прав. Но это делало каждый отчёт занятием на несколько изнурительных часов. К тому же почерк некоторых из младших учеников, записки которых Юнги был обязан включить в общий отчет, отличался таким живописным своеобразием, что листки приходилось подолгу вертеть на свету, силясь разобрать, где кончается знак и начинается случайная клякса.       Когда Юнги наконец отложил кисть, солнце за окном уже клонилось к закату. Он перечитал свое творение в последний раз, удовлетворённо кивнул, аккуратно сложил бумаги в стопку и перетянул веревкой, чтобы ничего не потерялось. Подхватив ношу, он двинулся в главный дом.       Кабинет мастера Пак располагался в крыле, где жила вся главная семья, в том почти недосягаемом пространстве, где Юнги бывал лишь пару раз.       Он шёл осторожно, стараясь ступать как можно тише: коридоры здесь были устланы мягкими коврами, стены украшала каллиграфия и живопись на шёлке, а вокруг царила торжественная тишина.       До нужной двери оставалось несколько шагов, когда из-за неё донеслись приглушённые голоса. Юнги остановился, намереваясь подождать в холле, пока разговор не закончится, но слова, произнесённые резким голосом Пак Херим, звенящим от едва сдерживаемой ярости, пригвоздили его к месту.       — Подождать? Джисон, он даже не может свечу зажечь!       Голос Главы был наполнен холодным бешенством. Юнги невольно отступил на шаг и укрылся в тени резной колонны.       Послышался скрип шагов, сухой шорох мантии. Потом звон: резкий, отрывистый, как будто кто-то поставил на лакированный стол бокал с излишней силой.       — Я просто… — голос Пак Херим упал, стал тише, и в нём на мгновение проступило нечто очень похожее на отчаяние. — До сих пор не могу уместить это в голове. Чёрт.       Ответный голос супруга прозвучал увещевающе спокойно.       — Ты слишком много об этом думаешь. Даже если он не станет заклинателем, всегда есть другие варианты…       — Он наш сын, — ледяным, подчёркнуто непреклонным тоном перебила Херим. — У него нет выбора.       Повисла тяжелая пауза. И Юнги бы сейчас развернуться и уйти от греха подальше, но что-то железными когтями держало его на месте.       — Если ничего не изменится, — зазвучал вновь голос госпожи Пак, уже вполне спокойный, но неизменно твердый, — останется только просить благословения духов.       И все. На этом разговор прекратился.       Юнги не помнил, как наконец смог отмереть. Медленно, спиной вперёд, шаг за шагом он отошел от двери, потом развернулся и почти бегом покинул коридоры главного дома, позабыв обо всём, ради чего пришёл.       На улице было почти темно, когда он вышел во двор; фонари уже зажгли, и их тёплые пятна выхватывали из темноты идеально подстриженные кусты и гладкие камни дорожек.       Юнги сам не отдавал себе отчета, куда несут его ноги. Голова слишком была полна других мыслей.       Он понял всё разом — или, может быть, он знал давно, просто не позволял себе принять правду. Наследник одного из могущественнейших кланов, сын двух великих заклинателей, рождённый в мир, где магическая сила — это имя и честь, был лишён этой силы полностью. Юнги неосознанно попробовал примерить эту судьбу на себя, и тело сковал холод, такой острый и ощутимый, что он остановился посреди дорожки.       Ему было шестнадцать, и уже одна мысль о подобной судьбе леденила душу. Чимин же был ещё совсем ребёнком.       Юнги вспомнил, как мальчишка кричал ему в лицо, что станет самым сильным заклинателем в мире и непременно «надерёт ему задницу». Тогда это прозвучало как детское хвастовство, и Юнги искренне потешался. Теперь же эти слова отзывались в памяти с запоздалой, болезненной ясностью.       Как оказался в мандариновой роще, Юнги не заметил. Но вот перед ним уже темнели знакомые силуэты стройных рядов деревьев на фоне густо-фиолетового неба, а грудь наполнял горький цитрусово-масляный запах.       Звук он услышал раньше, чем что-либо увидел: тихий, едва слышный, сдавленный всхлип.       Юнги медленно шёл на этот звук, обходя стволы деревьев, и вскоре под самым старым, раскидистым мандариновым деревом, как раз там, где они столкнулись в первый раз, он увидел Чимина. Тот сидел на земле, обхватив колени руками, уткнувшись в них лицом, и тихо рыдал.       Ощутив чужое присутствие, мальчик мгновенно вскинул голову. Лицо у него было мокрым от слёз, глаза покраснели и опухли; увидев Юнги, он тут же судорожно потянулся к своей привычной колючей маске, но, видимо, не смог найти сил надеть ее снова.       — Что тебе надо? — голос у него был больше не самоуверенным, а хриплым и надломленным. — Пришёл посмеяться? Убирайся!       Он сердито вытер лицо рукавом дорогой шёлковой курточки, оставив на ней тёмные влажные разводы.       Юнги так и стоял в нескольких метрах, не решаясь ни подойти ближе, ни уйти. По правде сказать, он совершенно не знал, что делают с людьми, которые вот так плачут, особенно когда причина слёз настоящая, такая, которую не исправишь добрым словом и не утешишь советом. Сам он только что примерял эту судьбу на себя и едва справился с охватившим отчаянием; а Чимину нести её всю жизнь.       Юнги молчал. Чимин тем временем перестал вытирать слёзы и снова опустил голову на колени; плакать почти перестал, только изредка судорожно вздыхал.       — Ну давай, — произнёс он наконец, глухо, не отнимая лица от колен. — Скажи, что я тебе не ровня. Что ни на что не гожусь. Я ведь даже не могу зажечь эту проклятую свечу…       Голос его надломился, и, казалось бы, успокоившиеся всхлипы разом превратились в настоящий поток рыданий.       А Юнги всё, что мог, — стоять и смотреть, внутренне разрываясь от бессилия. Потому что любое «не переживай», «у тебя всё обязательно получится», «это не самое главное» — пустые слова. Потому что ничего у Чимина не получится, и они оба это знают, и для семьи, для мира, где тот вырос, магия и есть главное в жизни. Без нее, даже если бы Чимина в семье только холили и лелеяли, он все равно навсегда бы остался неполноценным в мире заклинателей.       И в этой беспросветной безысходности в голове у Юнги вдруг родилась мысль. Сначала она показалась ему совершенно обычной; но чем дольше он её разглядывал, тем более замечательной она ему представлялась.       — Это неправда, — сказал он.       Чимин не повернул головы.       — Что неправда?       — Что ты ни на что не годишься. — Юнги поднялся с земли и протянул руку. — Хватит реветь. Вставай, а то простудишься еще.       Чимин поднял на него настороженный взгляд. Помедлил секунду, но всё-таки протянул ладонь.       Юнги потянул его наверх.       — Завтра утром после завтрака приходи сюда.       — Зачем? — Чимин захлопал мокрыми ресницами.       — Кое-что покажу. — Юнги позволил себе ободряюще улыбнуться, хоть и сам пока был не до конца уверен в своей затее, и, не снисходя до объяснений, покинул рощу, оставив Чимина стоять под ветвями старого дерева и растерянно смотреть ему вслед.