Бесконечный самоанализ

Ян уходит, почти показательно хлопая дверью. Дмитрий провожает его взглядом. Тема прошлого ни для одного из них не была простой, но обсуждать её при всём отряде? Звучит как абсолютный бред, близкий к публичному унижению. Даже если Дмитрий и хотел бы поговорить с Яном обо всём, что болело, то явно не в гостиной охотничьей усадьбы Романовых. Такая себе атмосфера. И лишние уши. Много лишних ушей, которым ни к чему эти разборки. — Грег, займись расписанием дежурства на ночь. Я скоро вернусь, – Дмитрий ненавидит себя за слабость и готов, честно говоря, головой о стену биться из-за того, что идёт на поводу у чужого дурацкого поведения. — Дежурства одиночные? — Одиночные. Больше он ничего пояснять не собирается. На ходу натягивает своё пальто и выходит из усадьбы достаточно быстро, чтобы его не успели догнать вопросы отряда. Сибирский мороз нещадно щиплет кожу, забирается под одежду и издевается над жалким человеком одним только своим присутствием. Дмитрий успел немного отвыкнуть от Ротковского климата за время нахождения в Оксфорде, поэтому он немного морщится, чувствуя, как холод кусает его за бока, а снежинки разбиваются о ресницы и щёки. Чёртов Ян. Дмитрий ругается себе под нос, смешивая между собой русский и английский, спешно пробирается через снег, вглядывается в полумраке в свежие следы и щурится, не до конца доверяя своим уставшим за день глазам. Дураку было понятно, что Яна можно было догнать только в том случае, если он сам этого захочет. И тут дело было не только в его длинных ногах, но и в странного происхождения силе, которую он, видимо, галантно одолжил у отродий, пришив себе пару кусков их кожи. Дмитрий не хотел разбираться с этим, точно не сейчас. Сейчас ему нужно было найти Яна, или, другими словами, попытаться пересилить его упрямство. — Клянусь, придушу, когда догоню. Он много ворчит себе под нос, хмурясь, а на деле обеспокоенно поглядывает на лес впереди. Молчаливые кроны клонятся к земле под тяжестью прожитых лет, а ветер неслышно гуляет меж ними, подбадривая. Но даже так вероятность того, что с Яном что-то случится – минимальная, хотя сердце в груди всё равно предательски разгоняется и кусается-кусается-кусается. Дмитрий вздыхает и замирает. След обрывается. Дальше – только чаща леса. Не мог же Ян испариться, правда? — Я польщён, – из-за спины Дмитрия доносится голос, и он почти вздрагивает от неожиданности. — Какого чёрта?! – моментально вспыхивает, оборачиваясь. – Что ты устроил? — А что я устроил? Я вышел погулять, это ты за мной увязался, – безразлично цедит Ян, оставаясь на месте. С расстояния сложнее прочитать эмоции. — О, конечно. Уйти, хлопнув дверью, – это совершенно нормальное поведение, – Дмитрий не говорит, он выплёвывает слова. Горечь и обида льются наружу, находят отклик в ноющем сердце и от этого только усиливаются. — Тебе какое дело? Всё боишься, что я споюсь с отродьями и предам вас? – Ян говорил спокойно и ровно, но его выражение лица с каждым мгновением становилось всё более искажённым, выдавая всю боль, бурлящую внутри. Дмитрий медленно вдыхает и так же медленно выдыхает. Он не за этим сюда пришёл. Не для того, чтобы снова поругаться, он терпел снег в ботинках и раздирающий лёгкие воздух. Нужно успокоиться. Нужно попытаться сделать всё правильно. Хотя бы в этот раз. У них вряд ли будет время на следующий. — Я не за это боюсь, – попытка минимизировать агрессию в своём голосе оказывается успешной. – Ты ушёл, ничего не сказав, вокруг непроходимый лес. — И? – Ян, кажется, не разделял пацифистских намерений Дмитрия, но всё равно немного успокоился. – Не заблудился бы. — Я в твоих способностях не сомневаюсь, – слова о том, что он переживает, Дмитрий оставил при себе. – Я подумал, было бы неплохо поговорить. Ты же этого хотел? — Поговорить? – Ян коротко, по-злому смеётся. – Подожди, мне кажется, ты – моя галлюцинация. — Я серьёзно. — А что случилось, генерал? Конец света? — Ян. — Ну, говори, раз поговорить так хочешь, – по лицу Яна совершенно не ясно, о чём он там думает. Как к нему подступаться? С чего начать? Когда-то Дмитрий знал его почти так же хорошо, как себя самого, теперь же, очевидно, ситуация стала в разы хуже. Грустно признавать, но он думал, что у него есть шанс всё исправить. Научиться заново доверять. Видимо, ошибался. — Я знаю, что для тебя тот день стал настоящим ужасом, мне правда жаль, – слова со скрипом покидали рот, а мозг бил тревогу. – У Павла не было шансов, мы оба это знаем, но даже так я умудрился проебаться, – ругательство слетает с губ само по себе, вместе с обречённым вздохом. – Обрёк его на мучения вместо смерти, эгоист. Думал, что так будет лучше, только вот лучше никому не стало. Ни мне, ни ему, ни тебе. Я сотню тысяч раз пожалел о том, что поставил приказ выше личных интересов тогда. Сотню тысяч раз. — А я? В меня почему не выстрелил? – голос Яна наконец перестаёт звучать злобно, ему словно правда интересно. — Подумал, что у тебя есть ещё шанс. И всё равно правильного решения не принял. Ты мог бы быть в порядке сейчас, если бы я тогда не махал бездумно пистолетом, – Дмитрий ведёт рукой туда-сюда по воздуху, чувствуя, как пальцы начинают медленно неметь от холода. – Если хочешь, считай это извинениями. Только вряд ли они тебе нужны. Можешь продолжать меня ненавидеть, я заслужил. Он вздыхает, выпуская из ноздрей весь возможный воздух, чтобы почувствовать, как на мгновение сжимаются лёгкие. Кидает короткий взгляд на задумавшегося Яна и торопливо шагает вперёд, намереваясь уйти. Всё (ну или почти всё), что хотел, он высказал. Что с этим делать – решать уже не ему. — Стой, – теперь Ян и вовсе растерял весь свой пыл. – Твои слова, конечно, нихрена тебя не оправдывают, и ты всё ещё во всём виноват, но есть одна проблема – я не могу тебя ненавидеть. Дмитрий замирает, тупо пялится на Яна, осмысливая его слова. В воздухе повисает странное молчание. Оба напряжённо думают, хотя на таком холоде это, конечно, проблемно. И вся правда кроется именно в том, что они не могут друг друга ненавидеть. Однажды став родными, чужими стать уже практически невозможно. Руки помнят тепло чужого тела, сердца тянутся друг к другу, глаза ищут знакомое лицо в толпе. А когда не находят, теряют свой блеск. Предательства, ссоры, недопонимания – всё это лишь синяки на теле искалеченной истины. А какая она на самом деле, эта истина? — Не было ни дня, чтобы я о тебе не подумал, – тихо начинает Ян, снова нарушая тишину. – Даже в полубреду, когда мою кожу рвали отродья, мне мерещился ты с пистолетом в руках. Когда выбрался, пытался забыть вообще обо всём, но, как видишь не вышло. Я снова здесь, с тобой. В этом твоём отряде. — Не поверишь, я тоже не мог о тебе не думать, – Дмитрий отмахивается от мысли о том, как это всё звучит. – И всё стало только хуже, когда ты начал эту свою деятельность охотника. — Ты..? — Да, знаю. Мне понадобилось немного времени, чтобы понять. До конца я, конечно, убедиться тогда не мог, но мысль о том, что ты, скорее всего, жив, почти сбила меня с ног. Дмитрий не стал распинаться о том, что он и правда с ума сходил от этой загадки «Охотника на демонов». Собирал в тайне от всех мелкие куски информации, и даже бумажку с рисунком этого самого Охотника хранил у себя в кабинете в Роткове в секретном ящике. Этот рассказ вышел бы слишком личным даже для уже сложившихся обстоятельств. Может, как-нибудь потом. — Расстроился? — Нет, точно нет, – отрезает Дмитрий, мотая головой. – Перестань воспринимать меня в штыки, я поменялся. — Поменялся ли? Или снова наставишь на меня пистолет, как только будет возможность? – Ян не обвинял, а искренне интересовался, словно не веря ни в одно слово, сказанное Дмитрием. — Надо мной теперь нет гнёта приказа. Да, есть долг и честь, но это исключительно субъективные понятия. Глупо отрицать, что ты для меня – не пустое место. Ян морщится так, словно только его только что ударили. Замолкает на достаточно долгий промежуток времени, и Дмитрий успевает подумать, что разговор окончен, прежде чем слышит надрывное: — Почему? Почему после всего, что мы оба натворили, я не могу просто взять и выкинуть тебя из своей головы и своей жизни? Дмитрий замирает, теряясь. Что ему на это отвечать? Отвечать ли? Что это вообще за вопросы такие? Но он не успевает сделать никакого вывода из своих размышлений, потому что замечает на щеке Яна слезу. Одну-единственную дурацкую слезу, злую и отчаянную. Очевидно, в планы самого Яна это не входило, едва ли он стал бы показывать подобную слабость так открыто. — Прости, – Дмитрий не находит слов получше, поэтому просто подходит ближе и неуверенно, будто боясь обжечься, подносит руку к лицу Яна, чтобы осторожно стереть слезу. Ждёт, что его оттолкнут и, вероятно, начнут кричать, но этого не происходит. — Видишь, – он резко втягивает носом воздух и пару раз моргает, стараясь унять накатившую волну эмоций. – Заботишься, переживаешь, бегаешь за мной по лесу. Мне вообще не об этом надо думать, у меня до сих пор твой силуэт с пистолетом в руке на веках отпечатан, но я не могу так. Не могу вечно от тебя шарахаться. Дмитрий качает головой и неуверенно раскрывает руки, предлагая объятия. Он был полным валенком в плане проявления эмоций. Он даже собственной родной сестре не мог нормально сказать, что ею очень дорожит, а тут... такое. Вся эта куча откровений запускала такой тяжелый мыслительный процесс, что, казалось, вот-вот и голова Дмитрия задымится, отказываясь переваривать всю эту драму. Вопреки всем неозвученным опасениям, Ян почти валится в чужие руки. Сминает пальцами ткань пальто генерала и утыкается ему носом в плечо. Не нужно было ничего говорить, и без слов вполне очевидно, что этот жест очень значимый. Для обоих. — Не надо от меня шарахаться, – Дмитрий успокаивающе поглаживает Яна по спине, до сих пор не веря, что то, что происходит – реально. – Я знаю, что с твоего возвращения только и делал, что высказывал своё недоверие, но тебе ли не знать, что я иногда не думаю, перед тем как делаю? – в ответ слышится тихий смешок, Дмитрий улыбается, в груди разгоняется сердце. – Я никогда больше не позволю своему армейскому мышлению отобрать у меня близкого человека. Это, конечно, не значит, что ты должен меня тут же простить и поверить мне, но- — Я верю, – отзывается Ян, немного отстраняясь, чтобы посмотреть Дмитрию в глаза и увидеть там такой привычный лёд Байкала. И почему-то он в этот раз согревает получше любого огня. – Может, не должен, но верю. Вздыхает, жмурится на мгновение, кладёт свою бинтованную ладонь на щёку Дмитрия. Мог бы почувствовать тепло, но не чувствует ничего, к сожалению. А иногда так ужасно хочется. — У тебя ледяные руки, – Дмитрий хмурится. — Я не чувствую холода. — То, что ты его не чувствуешь, не значит, что его нет. Обморозишься. Генерал заботливо берёт обе руки Яна в свои и начинает греть их дыханием. Оба понимают, что никакой тактильной чувствительности это не даёт, но каждому всё равно приятно от этой дурацкой мелочи. Наверное, так и правда теплее. — Дмитрий, – Ян сам не понимает, шепчет он или говорит в полный голос, потому что чужие действия, его, кажется, гипнотизируют, заставляя голову кружиться. Подумать только, ещё каких-то полчаса назад они кричали друг на друга посреди леса, а теперь... — М? Едва Дмитрий успевает поднять голову, чтобы проверить, по каким таким важным делам его тревожат, Ян подаётся вперёд, накрывая чужие губы своими. Боится, переживает, но всё равно делает. В этом весь Ян. Противоречивый, иногда импульсивный, не поддающийся разгадке, но полный невысказанных чувств, толкающих его на необдуманные поступки. И нельзя сказать, что Дмитрий сильно от него отличается, потому что он, едва сообразив, что происходит, отвечает на поцелуй, зарываясь руками в чёрных спутанных волосах, тем самым притягивая Яна ближе. Они друг друга стóят. Их общий опыт, общая боль делают их теми, кто они есть, усиливают их чувства, смешивают их с ядом воспоминаний. Это всё так сложно и так странно, но у них нет времени думать. При каких-нибудь других фантастичных обстоятельствах у них, может быть, был бы шанс на что-то нормальное, чтобы было «как у людей», но не сейчас. Они могут умереть вообще в любой момент, потерять самое дорогое, не успеть, не досказать. Таким рисковать нельзя, больше нет. — Ты ледяной весь, – выдыхает Дмитрий, уклоняясь от очередной попытки утянуть его в поцелуй. – Мы вполне можем договорить в более тёплых условиях, – смотрит немного наверх на растрёпанного Яна и сам не верит, что добровольно останавливает это тягучее наслаждение. — Зануда, – фыркает он, не спеша до конца отстраняться. – Обещаешь? — Обещаю, – Дмитрий кивает, оставляя ещё пару поцелуев около шрама на лице Яна. – Если ты снова не захочешь от меня сбежать. Они тихо смеются и выпутываются наконец из рук друг друга, пусть и нехотя. Путь обратно до усадьбы кажется уже не таким длинным и мучительно холодным, а на сердце в тысячу раз спокойнее. И Дмитрию, кажется, даже плевать на вопросительные взгляды отряда. Объяснять он вслух ничего не будет. Всё, что будет нужно, он скажет Яну, и только ему.