Taeva kurbus

      Всему ведь есть предел, правда? А разочарованию? Этого у Бомгю было хоть отбавляй на данный момент.       Море из гнева и отчаяния бушевало на поверхности незрелого сознания, разрывая на части от чувства ненужности и желания прямо здесь умереть от безысходности. Миллиарды писем, которые остались без ответа и останутся нетронутыми: ведь, вероятнее всего, большинство из тех, кто молился, уже давно умерли и не нуждались в благословении, а тихо жили в Небесных владениях других Богов, в Храме Существа, сбежали в Подземье или погибли от очередной войны Ёнджуна, который всё никак не мог усмирить свои нравы, нападая на Богов.       Плакать не хотелось. Вообще, в принципе, ни на что желания не было. Лишь пустота в душе, холод от осознания, горя и злости, которую Бомгю подавил ещё давно и захоронил в глубинах своего сознания. Но время от времени она брала полный контроль над ним, заставляя делать то, чего не стоило бы. Только вот время вспять не обернуть — Бог Времени погиб ещё во времена Войны Богов.       Просидел Мир там порядком больше нескольких земных часов, присев на ступеньку и откинувшись назад, устремляя полуприкрытые глаза вверх — в вечную винтовую лестницу, которая теперь для него выражала лишь безысходность и добавляла ощущения, что каждый его вдох смысла не имеет. Отчасти так это и было.       Сон, еда, вода, дыхание... Если сейчас это всё убрать, ничего не изменится. Он не умрёт, как бы того не хотел. Боги не умирают просто так.       Сел прямо он также быстро, как и лёг, почувствовав в спине пронзительную боль от остроты ступеней и не проходящего режущего чувства под кожей. Поднялся на первый этаж. Он даже не сильно замечал прошедшее время, думая, что провёл там всего час или два. Только вот он увидел Союля, сидящего на полу и спящего, прислонившись спиной к стене, хотя кровать стояла всего в паре метров от него.       Почему не лечь? Ответ знает только сам Бог, который сейчас намеренно погрузился в бессознательное состояние, не нуждаясь в этом толком. Чтобы не сойти с ума? Но что значит быть сумасшедшим? А вдруг все вокруг давно потеряли здравый ум, просто не подозревают, ведь находятся в своём «дурном» обществе? Подобные понятия заставляли самого Бомгю лишаться здравия.       Чувства и сознание — тема относительная, поддающаяся объяснению только относительно чего-то или кого-то, не более. А у него не на кого было даже опереться в этом плане.       Мама... Тяжело назвать её таковой. Кого можно считать за маму? Та, что родила? Или другая, которая просто любила? Но разве это не два разных понятия? Подобные титулы тоже вводили его в ступор. Слишком расплывчато. Чересчур многогранно. И при этом даже не хочется напрягаться, чтобы вдумываться. Раз все так говорят, значит так тому и быть. Нечего придумывать небылицы.       Но только вот разум Бома словно шёл сам по себе, заставляя погрузиться в пучину смятения, раздумий, страхов, откуда не выбраться, и остаётся только стать её заложником на всю свою жизнь.       Выйдя из очередного наплыва тревожности, Гю осознал, что просто стоял и сверлил взглядом спящего Союля, на чьём лице застыло выражение, явно говорящее о дискомфорте и боли от неудобной позы. Юноша осторожно протянул бледную руку, касаясь чужой кисти. Оттенок кожи Бога Законов слегка отличался, выглядел скорее жёлтым, ближе к смуглому.       Старший внезапно открыл глаза. Мгновение он казался непонимающим, но уже в следующую секунду стоял прямо на ногах, возвышаясь над согнувшимся Бомгю, который ещё не успел вернуться в исходное положение. Юноша выпрямился и просто безвольно опустил руки вдоль по телу, глядя Союлю в глаза и не произнося ровным счётом ничего.       — Пошли... Библиотеку тебе покажу и расскажу много чего. Научим тебя и внешность свою менять, и оружье собственное создавать. Последнее необходимо как из из-за Ёнджуна, — Закон пошёл к двери в стене, которая находилась аж почти в самом углу, не видя, как незаметно изменилось лицо Бома от произнесённого имени.       Бог войны, Чхве Ёнджун... Загадка, которая поселилась в голове. Все в Храме Вознесения смотрели либо с холодным безразличием, либо с любопытством, а он мало того, что опоздал, так ещё и отвращение своё выставил напоказ, пиная прямо в грудь и за словом в карман не залезая. Прямолинеен, холоден, не подчиняется никому, кроме своих убеждений. Если другие Боги были смиренны перед Владыками, то он даже не удостоил их взглядом и не изъявил желания поклониться. Наглостью так и пышет, неповиновение струится рекой.       Но сейчас это мало важно. На данный момент больше интересует таинственная дверь, за которой находится площадка метр на метр, и можно выбрать, куда идти: пройти насквозь в другую комнату или спуститься по прямой лестнице сбоку. Естественно, выбор пал на второй вариант. По подвалам же явно интереснее лазить, чем по чистым залам.       — Сейчас мы спускаемся на минус первый этаж, верхушка библиотеки Суджина. Там есть основы того, как использовать божественную сущность, что это вообще такое. Я тебе покажу пару простых приёмов, которые ты можешь провернуть уже даже сейчас, — воодушевлению Союля предела нет.       Ему впервые доверили хоть кого-то из Богов, поэтому ему хотелось поскорее всё рассказать и показать, хотя он и не был уверен, что делает всё верно. Может, зря он так нагружает Бомгю, который ещё даже не оправился от многочасового самобичевания? А вдруг он делает правильно, что отвлекает юношу, чтобы тот окончально не угас под весом своих мыслей? Точного ответа никогда не будет. Всё слишком изменчиво. Слишком нестабильно, отчего развивается только тревожность и желание сбежать подальше. Но куда?       И вот ступеньки закончились под ногами. Бомгю поднял голову и потерял дар речи. Буквально бесконечные ряды книг. Они шли друг за другом, подобно рядам солдат. Белые полки подпирали ещё один этаж книг, который был значительно меньше и ограждён изящными серебряными перилами. Каждый ряд был до самого потолка набит различными текстами, сборниками, энциклопедиями, рассказами, сказками и всякой всячиной. Здесь, по ощущениям, можно было найти что угодно, если только душа пожелает.       Но как здесь ориентироваться? Все стелажи выглядят один в один. По самому центру проходит длинный стол, за которым по середине стены находится какая-то лестница вниз.       — Мы пока что не будем спускаться ниже. Там очень легко запутаться. Я и сам там до сих пор теряюсь. Если честно, то легче там остаться на всю оставшуюся жизнь, чем действительно дойти до минус второго этажа. Книги там считаются скрытыми, обычные приближённые видеть их не должны. Я был там и так и не понял, почему так. Там нет ничего особенного. Лишь описания каких-то ритуалов, которые есть и здесь, — Союль пожал плечами и свернул, идя между четвёртым и пятым рядами в самый конец.       Он читал названия всех книг справа, которые были на уровне его глаз, а затем, одобрительно приподняв уголки губ, взял книгу в бордовой обложке и вернулся назад к Бому, который остался стоять около стола и ждать, пока старший вернётся. На обложке красовалась чёрная надпись «Сборник заклятий». Автора, конечно же, нет, а почерк с каждым описанным ритуалом постоянно меняется.       — Сейчас попробуем тебе оружие зачаровать. Я пока поищу точное заклинание, а ты подумай, что тебе пригодилось бы в бою. Это может быть всё что угодно. Даже обычный камень. Всё в твоих руках.       — Что угодно?.. — и снова Гю впал в полный ступор. Что выбрать? Зачем? Почему? А что будет, если он не сможет? А если всё получится? То что тогда?       Тревога давила со всех сторон и сгущалась прямо над головой, заставляя глаз нервно дёргаться, а мысли накладываться друг на друга от желания просто прямо сейчас сбежать куда подальше и ничего не выбирать. Даже если это обязательно, то в таком случае как можно выбрать? У него нет буквально ничего. Что можно выбрать, если при себе у него только одежда, груз собственных мыслей и два греха за душой? Ничего?... Себя?       — Нашёл! Но начнём мы с чего-нибудь попроще, чтобы потренироваться, — радостно воскликнул Закон и положил массивную книгу на стол, а сам выдвинул стул и сел на него. Мир разместился рядом.       И вновь расплывчатые инструкции, от которых лишь появляется внутреннее раздражение, когда в очередной раз слышишь: «Сосредоточься да своих руках, представь там сгусток энергии, которая выходит из тебя». Звучит чересчур глупо, и всё бессмыслие подтверждается тогда, когда ничего не выходит уже несколько раз подряд. Даже намёка нет на какой-то результат. Когда это повторилось уже в восьмой раз за последние десять минут, Бомгю начал раздражённо закатывать глаза в ответ на терпеливые фразы и поддержку — что всё обязательно получится. Только вот когда это повторяется уже пол часа подряд, раздражая с каждым разом всё больше, уже становится не приятно от ласковых слов, а только хуже.       — Да я знаю, — Гю, едва сдерживаясь, выпалил это натянутым тоном и с выражением лица, в котором явно читалось: ещё одна подобная фраза — и он эти потоки энергии будет уже сосредотачивать прямо на Союле.       Сделав глубокий вдох, он мог думать лишь о том, что, если сейчас ничего не получится, то вся агрессия явно выйдет наружу — либо бесконечным потоком слёз, либо криками на несчастного Бога рядом, который лишь пытался поддержать. Оба варианта настолько плохи, что легче создать третий и просто перестать заниматься этим. Более или менее угомонив свои нравы, Бомгю всё таки прикрыл глаза и, как было ему сказано, сосредоточился на ощущении хоть чего-то над своими ладонями. Из пальцев потянулись светящиеся голубые нити, который скручивались в цельный клубок над дрожащими от удивления руками.       — Молодчина. А теперь сосредоточься на том, что бы ты хотел изменить в своей внешности, и после этого направь всю энергию на себя. Это называется божественная сущность. Она у всех разного цвета. Начнём хотя бы с этого, — Закон был вне себя от радости, что смог хотя бы чему-то научить совсем юного вознёсшегося.       Даже если с первого раза не получится самое лёгкое заклятье, ему нет до этого дела: он может просидеть здесь вечно, просто ожидая, пока всё же не получится. Но было ли всё равно Бомгю? Вопрос с каждой мыслью становился всё тяжелее. С одной стороны, правда, ему нет дела: раз у него получилось сейчас, значит, он сможет это сделать раз за разом, пока не научится. Но вот с другой стороны, в и без того истерзанный разум вонзались ножи угнетения самого себя за то, что ты настолько бездарен, что даже самое лёгкое заклятье на себе же применить не можешь.       Гю тяжело вздохнул и небрежно рассеял голубое свечение над своей головой, не сильно задумываясь о чём-либо, просто желая поскорее это закончить. Его волосы мгновенно стали снежно-белыми — от самой макушки, до рассечённых кончиков от стрижки обычными ножницами для бумаги.       — Знаешь... Я ещё понимал простыню вместо одежды. Вдруг у нынешней молодёжи так модно, откуда мне знать. Но всё же... Ты ведь совсем как бледная поганка теперь, — Союль вопросительно приподнял одну бровь, пытаясь понять причину подобного выбора.       Юноша перед ним теперь совсем сливался со стенами величественного дворца, которые имели хоть какой-то оттенок только в подвале — из-за света свечей. Бом же сидел молча, явно не желая отвечать на столь бестактное замечание. Кому вообще понравится, когда тебя малознакомый человек называет бледной поганкой, а ты в этом время всё ещё не уверен, что всё вокруг — не просто какой-то сон или глупый розыгрыш, чтобы посмеяться над несчастьем обычного деревенского парня тех лет.       Тогда ещё все верили в Богов. Да, в разных, но люди искренне так считали: в ответ на свои молитвы часто получали сны, где уж и говорилось пророчество о том, как и что может сложиться в зависимости от поступков. Боги скорее были праведными святыми, которые наставляли на путь истинный, чем тем, что называют далёким от человеческой сущности, от любых фантазий людских. С одной стороны, это вроде и разочаровывало, а с другой — радовало, что молитвы обращены к тем, кто раньше был таким же обычным человеком.       — Мне нравится. Скажи мне, я чист? — Бомгю внезапно повернул голову к Союлю.       Только его глаза теперь имеют хоть какой-то цвет. Юноша теперь полностью бел, словно лист бумаги. В нём не осталось ничего человеческого, лишь черты лица; в остальном он превратился в неземное существо. Боги, конечно, могли такое сотворить, но он был первым, кто изменил себя подобным образом.       — Как белый лист, — не сильно задумываясь, сразу же сказал мужчина, всё ещё с удивлением рассматривая своего подопечного.       В ответ он получил мягкую улыбку — будто Гю только это и ожидал услышать. Такая простая и легкомысленная фраза ему принесла удовлетворения больше, чем то, что он стал Богом, превосходящим всех смертных существ. В любом случае сейчас он как таковой власти не ощущал. Старые миллиарды скопившихся молитв так и пылятся в кабинете — до тех пор, пока он наконец не захочет их выбросить, ведь отвечать больше некому: большая часть уже давно мертва и не нуждается в обратной связи.       — Пойдём вниз. Я хочу посмотреть, что там, — Бомгю устремил свой взгляд на лестницу, которую толком не было видно из-за стола — лишь начало тёмного коридора.       Мрак неизвестности манил за собой: заглянуть, что же там всё-таки такого интересного хранится в глубинах подземелья. Старые и потрёпанные подвалы были явно интереснее стерильных дворцовых помещений. И всё же, часть разума говорила, что это весьма плохая идея — идти в неизвестность, когда более опытный и старший коллега говорит тебе, что оттуда очень тяжело выбраться.       — Ладно. Вижу, что тебя не переубедить. Но учти: нам нужно на ужин с Богами успеть, а там лестницы под заклятьем, поэтому так просто мы не уйдём, — с усталым вздохом Союль поднялся со своего места.       Он спускался туда весьма много раз, читал все книги, который были заперты на минус втором этаже, знал все уловки этой лестницы — ведь запомнил её вдоль и поперёк. Но в итоге, чтобы удовлетворить чужое любопытство, решил позволить самому Гю исследовать все комнаты, которые там есть, и попасть во все ловушки, на которые только наткнётся. Главное — успеть вовремя выйти. Потому что побочные эффекты у заклятья вечных лестниц весьма неприятные, особенно для того, кто только вчера вознёсся. А учитывая нестабильное состояние Бома после некоторых неприятных потрясений, то на нём это отразится вдвойне.       Мир сам пошёл прямиком вниз. Ступени странно отклонялись вправо, хотя изначально они шли по прямой. По меньшей мере оба Бога шли в тишине около десяти минут, пока не упёрлись в разветвление из трёх дверей.       Закон молчал, просто ожидая того, что произойдёт дальше. Он уже знает, что следующие часы проведёт здесь, взаперти, глубоко под землёй, пока всё-таки Бомгю не сообразит, куда ему идти, или не попросит наконец-то помощи вместо того, чтобы упёрто пытаться разобраться самому.       Юноша пару минут просто стоял и смотрел: снаружи не проявлял ничего, а внутри находился в полной панике, не понимая, куда ему идти. Нужно выбрать самому? Или подождать, что его направят? А может, стоит подольше осмотреться? А вдруг он ошибётся? Что тогда?       Он оглянулся на старшего, который просто ждал и не двинулся со своего места, когда Гю пошёл в дверь посередине.       Атмосфера вокруг была весьма мрачной. Если минус первый этаж был светлым и весьма приятным глазу, а дворец сверху был подобен полноценному музею или раскошному отелю из Гвансон, то эта часть было тёмной, холодной, и воздух здесь был ужасно сухим — отчего в горле пересыхало и хотелось сделать хоть маленький глоток воды, чтобы просто освежиться.       За каменной дверью его ждала комната. Не просто случайное помещение — это его дом. Кухня, которую он так хорошо запомнил: личного пространства у него не было от слова совсем. Спал он прямо здесь, на лавочке в углу, скрытый обеденным столом, на котором сейчас стоят полупустые тарелки, но за ним никого нет.       На улице вечер, комнату освещает одинокая свеча на подоконнике. Он переводит взгляд на другой угл комнаты, где находится печь, и видит... самого себя, но где-то на года три младше.       И тут Бомгю осознаёт что это за день. Он знает, что они сейчас вернутся. Мир помнит то, что произойдёт после того, как дверь откроется и трое людей вновь вернутся за стол, пока он будет тихо сидеть в углу, у тёплой печи, чьи каменные стенки ещё не успели полностью прогреться после того, как её недавно затопили.       Мальчик вяжет. Не потому, что умеет и прямо сейчас этого хочет. Всё должно было быть естественно, будто ничего не происходит. Гю не сводит взгляда со своего безразличного и почти убитого выражения лица из прошлого. И он не жалел. Его не гложила вина, но воспоминания вновь вскрывали грудь, напоминая о ране, которую он нанёс сам себе, сделав это.       Юноша захлопнул дверь так же быстро, как и открыл, осознав, какой день ему только что показали. Это была не вина, не грусть. Кожа в мгновение стала липкой. Появилось желание только сбежать отсюда как можно скорее.       Вода. Ему нужно ощущение влажности на коже. Он должен быть чист.       — Союль... Молю тебя, выведи меня отсюда. Прошу тебя, скажи, что ты знаешь дорогу назад, — всё тело Гю мгновенно напряглось.       Голос был слишком ровным, скованным чем-то, что он не мог даже описать, ведь сам не понимал, что больше сейчас чувствует: отвращение к самому себе, страх из-за своих действий или ненависть ко всему, что довело его до этого поступка.       Бог Законов без лишних вопросов схватил своего подопечного за руку и потащил его в левую дверь. Они поднимали вверх — точнее Союль тащил за собой Бомгю, который не мог выйти из прострации, в которую он попал только что случайно, открыв воспоминания прошлого.       Кожа покрылась липким потом из-за паники, которая наступала волнами, с каждым разом становясь всё сильнее. Данное строение смысла не имеет, ведь оно под заклятьем — а значит, смысла думать здесь нет, нужно просто знать.       Они поднялись вверх, но старший тут же развернулся и потащил их обратно вниз, где перед ними снова предстали три двери. Он даже не взглянул на них, а вновь поднялся на верх, и встав посередине лестницы, вошёл прямо в стену справа.       И снова подъём наверх — только теперь они вышли снова в библиотеку. Наконец-то.       Путь казался бесконечно долгим. Гю пришёл в себя, когда Союль отпустил его руку и они остановились около стола, от которого они отошли всего лишь десять минут назад. Тело ощущалось чужим, противным — хочется содрать с себя кожу ногтями, лишь бы больше не чувствовать этого.       — Мне помыться нужно, срочно... — Бом стоял ссутулившись, глядя себе под ноги и выглядя всё таким же напряжённым.       Во рту — неприятное чувство подступающей тошноты, которая волнами накатывала всё больше с каждой секундой.       Союль молчал. Он так и не задал никаких вопросов, лишь коротко кивнул и двинулся в сторону лестницы, которая вела наверх, на первый этаж.       Мужчина весьма быстро пересёк библиотеку и остановился, чтобы подожать второго, который шёл, упав в пучину своих мыслей и воспоминаний. Руки мелко дрожали — но не от холода, а от желания засунуть их себе под одежду и оставиться на себе сотни царапин, просто чтобы перекрыть это чувство.       Они поднялись вверх и снова прошли главный зал — к противоположной стене, где дверь тоже сливалась с серебряными узорами на стенах. Даже если они там ещё не были, то это было явно лучше, чем подниматься наверх ради одной лишь ванной.       Мужчина быстро спустился, преодолевая винтовую лестницу за секунды и вновь останавливаясь, чтобы подождать юношу, которого теперь всего охватила дрожь, которую он не мог унять.       Внизу было что-то вроде купальни — довольно большой и не сильно глубокий бассейн. В комнате ужасно влажно оттого, что от воды отходил пар.       — Сильно не переживай, вода не такая уж и горячая. Я уйду, если тебе неловко из-за меня. Не хочу тебя слишком смущать, — Закон уже развернулся, чтобы уйти, но его внезапно остановили, крепко схватив за руку и не давая сделать ни шагу дальше.       На ткане на спине младшего проступали два кровавых следа от прорезающихся крыльев.       Секунда — и они уже сидят в странном молчании, пока Гю откисает в горячей воде, а Союль просто сидит рядом, на сухом кафеле, и наблюдает, как юноша играется с божественной сущность, перекидывая её из руки в руку.       Голубое свечение поблёскивало между ладоней, пока он внезапно не остановился, явно задумавшись над чем-то. Мысли революционные лезли в его голову не долго — он перенёс сущность на себя.       Старший взглянул на него: тот изменил себе глаза. Теперь радужка и зрачок были полность белые, как само глазное яблоко, и отгораживала их больше небольшая чёрная рамка, которая издали едва ли будет видна.       — Скажи мне, я чист? — снова этот же вопрос, на который Союль в прошлый раз ответил, даже не задумываясь. Но теперь он молчал, вглядываясь в чужое лицо и не зная, что сказать в этот раз.       Он не понимал подобного выбора. До него никак не доходило, что же такого парень увидел за дверью и почему он так яро пытался превратить себя в идеально белый лист, на котором нет ни единого пятна, проникающего в самую душу.       — Я правда не совсем понимаю этого. Почему? Ты можешь не рассказывать мне своего прошлого, если не хочешь. Я и сам больше ста земных лет особняком держался, говоря, что это только моё дело. Но мне правда интересно: почему ты должен быть настолько чист, что единственное, что я сейчас вижу с тебе выделяющегося, так это две раны на спине, сквозь которые до ужаса быстро прорезаются крылья?       Он понимал, что спрашивает явно что-то личное, забирается Бомгю под кожу, пытаясь вывернуть его наизнанку и вытащить признание о происходящем. Но Закон не мог больше оставаться в стороне, нагруженный вопросами, которые были в итоге зарыты в нём же. Ведь в первый день всё же не хочется сильно нагружать человека.       Но как этого не делать, если видишь, что что-то настолько не так, что чувствуешь это даже фибрами души, не только понимаешь? Только вот ещё хуже, когда видишь, что останешься без ответов, ведь в чужих, теперь белоснежных, глаза горит только упорство в том, чтобы ничего не рассказывать.       — Это не твоё дело, — грубо огрызнулся Гю.       Его нежелание было очевидно с самого начала — ещё до того, как они оказались в купальне. Ситуацию ещё неловче делало то, что Мир полностью обнажён и сидит в горячей воде, а Закон сзади смотрит на его раны на спине и задаёт вопросы, который залезают в самую душу — куда никому нельзя было входить.       Зачем вообще говорить «можешь не рассказывать», если в конечном итоге всё равно продолжаешь расспрашивать? В этом и суть, что говорить не хочешь. Почему нужны дополнительные слова о том, как же тебе интересно? Раны в одно мгновение не заживают — так зачем вскрывать их ещё больше, когда они и так не до конца затянулись?       — Ладно, тогда опустим эту тему. Если что, божественная сущность пополняется от молитв смертных. Поэтому сейчас ты можешь ею пользоваться — у тебя её за все века скопилось достаточно. Ты определился, что хочешь зачаровать себе в оружие? — старший достаточно быстро перевёл тему, вспоминая, на чём они остановились в библиотеке, до того как любопытство Бома потащило их вниз, глубоко под земли дворца, где логику искать нельзя, ведь это будет просто бесполезно.       У самого Союля в качестве оружия было копьё. Сражаться он, конечно же, не умел — ведь по большей части проводил время, сидя в кабинете, отвечая на молитвы, а затем при помощи приближённых отправляя их другим Богам, которым они адресованны. Но всё же оно годилось хотя бы для самообороны. Он был сильнее в заклятьях, чем в битвах, потому что знаний у него было больше, чем физической силы.       — Себя, — коротко ответил младший, даже не думая ни секунды.       С одной стороны, глупо: кто вообще себя зачаровывает в качестве собственного оружия? А с другой — что у Бомгю вообще есть? У него ни гроша за душой. Он как попал сюда — весь грязный в каких-то обрывках ткани, — так и сидит сейчас в воде, только теперь даже без одежды.       Если уж ты можешь сражаться чем твоя воля будет, то почему бы не воспользоваться этим хотя бы раз? Нужно ведь когда-нибудь совершить глупость.       — Я не совсем уверен... До тебя так никто не делал, и я боюсь последствий, — Союль отвёл взгляд, охваченный сомнением и желанием не позволять Гю этого делать, чтобы с ним просто ничего не случилось вдруг.       Все Боги до этого делали своим оружием какие-нибудь неодушевлённые предметы — то, что можно легко изменить. А он хочет провернуть что-то подобное — зачаровать самого себя. Так ещё и никто не знает, какие от этого будут последствия.       С одной стороны, вроде Боги и не могут убить сами себя — их смерть подвластна только другим Богам. А с другой — зря рисковать тоже нет смысла. А вдруг всё-таки умрёт? Он ведь ещё юн по сравнению с остальными, не выдержит — и всё.       И нет большего того счастья, ради которого вечером званый ужин устраивают. Но кто он такой, чтобы подавлять чужую настойчивость? Вот именно — пока что никто. Они даже толком не знакомы, лишь пару дней вместе провели, так что Союль вряд ли может здесь на что-то влиять — только наблюдать за последствиями.       — В общем, у заклятий нет как таковых формулировок, но есть способы призвать именно то, что тебе нужно. В случае с зачарованием оружия нужно представить зайца, когда будешь набирать сущность. Почему именно это животное? Исходя из старых записей, заяц означает страх перед тем, что на тебя нападут, поэтому так. Зачарованное оружие можно призвать в любой момент, даже если ты оставил его во дворце и спустился на Землю, поэтому это обязательная мера, — Закон говорил это как заученную мантру, так монотонно, будто он это повторял уже миллионы раз разным людям.       В его голосе уже не было той же радости, что и в библиотеке.       Бом сразу же после его слов вновь сложил ладони вместе, набирая достаточное количество сущности, не желая медлить, ведь знал, что со временем передумает, а значит, нужно действовать прямо сейчас. Он не сомневается в достоверности слов Союля, он ему верил сразу же, как только слышал.       Голубой светящийся сгусток вновь рос в его руках, пока он с закрытыми глазами о чём-то думал. Его брови нахмурены от напряжения, а губы с силой поджаты. В голове — лишь бесполезные попытки вспомнить хоть что-то похожее на зайца, каких он видел только в лесу и на картинках в немногих книгах, которые у него были.       Наконец его глаза открылись, и Бом, не долго думая, перенёс сущность на себя. Он даже толком ничего не почувствовал, но Союль смотрел на него с таким любопытством и восхмщением, что становилось даже неловко.       Младший взглянул на своё отражение в воде, и его глаза расширились больше прежнего. Он, полностью белоснежный от глаз до губ, теперь сиял мягким голубым свечением — таким полупрозрачным, что в воде его почти не было видно, но оно казалось таким прекрасным и завораживающим.       Пару минут он просто пялился на самого себя, а затем опять уставился перед собой, погрузившись в свои мысли. Старший тоже молчал, не желая прерывать столь удивительный и прекрасный момент.       — Дай руку, — внезапно сказал Бомгю и в этот же момент протянул своё бледное и худое запястье Союлю.       Закон сразу же среагировал. Его кисть была явно больше в размерах, толще и темнее, но всё же это было очевидно: он — Бог, который видел своими глазами целые поколения таких людей, как Гю, а не юноша, который накануне вознёсся.       Мир молчал, просто рассматривая чужую сморщеную кожу и приксаясь к ней нежными руками. А затем его хватка внезапно окрепла, и он потянул мужчину на себя — прямо в воду.       Старший даже среагироваться не успел, как уже оказался в тёплой воде. Его чёрный костюм промок до нитки. Волосы, что до этого всегда были аккуратно зачёсаны, теперь все в каплях и падают на лицо. Из-за этого сейчас можно наконец-то разглядеть его рога, которые были очень тонкими и изящными, почти милыми на фоне его серьёзной внешности.       За своей спиной он расслышал свозь плеск воды несколько отрывистых смешков. Повернув голову, он увидел Бомгю, который улыбался так, что на его щеках проступили ямочки. Голубое свечение вокруг него будто усилилось, становясь ярче вместе с эмоциями Гю.       — Прости. Я всегда хотел что-нибудь такое провернуть, но был слишком послушным ребёнком в своё время.       — Не за что извиняться, — шок Союля быстро сменился на такую же яркую улыбку.       Они просто молча пялились друг на другу, растягивая губы во всю ширь и выглядя такими счастливыми от такой глупости. Бом был рад оттого, что сделал наконец-то что-то бессмысленное, и его за это не отругали, а просто в ответ посмеялись. А Союль улыбался так шикроко, что аж щурил глаза, потому что наконец-то видел младшего счастливым — и не просто на небольшую долю, а на столько, что тот позволил себе одарить своего наставника небольшим смехов в сочетании с столь ярким и довольным выражением лица, что сердце в груди наконец-то бьётся в упоенье.       Момент благоденствия, когда они оба молча просто сидят в слегка нагретой воде купальни — мокрые, счастливые, подобные дуракам.       Прервав взаимное молчание, Закон всё же подал голос:       — Давай я тебе раны на спине чем-нибудь перевяжу, чтобы одежду кровью не пачкать.       В ответ он получил лишь мягкий кивок. Улыбка младшего всё никак не сходила с губ, хоть и стала меньше. На душе будто стало легче.       Он ждал, что Союль будеть кричать, браниться, оскорблять Бомгю за испорченную укладку и костюм, а тот... просто улыбнулся в ответ и так по доброму к этому отнёсся, что даже стыдно за небольшую шалость свою.       Старший, не долго думая, стянул с себя чёрный пиджак. Он обтянул им спину Гю и завязал туго рукава на груди. Союль пообещал, что чуть позже обязательно перевяжет чем нибудь другим, но сейчас даже такой вариант не плох.       Уже через час они сидели наверху, под самым куполом, купаясь в нежному свету и сушась после внезапного решения искупаться.       Закон где-то в комнате под потолком умудрился найти серебристые ножницы, который для тканей явно не были предназначены, и уже во всю разрезал ими оставшуюсь одежду из шкафа, чтобы хорошенького перемотать Бомгю. А тот, в свою очередь, сидел рядом, около стенки, снова одетый в свою белую простыню, только теперь вместо его плоской груди был резкий выступ из-за завязанных под ней рукавов пиджака.       Юноша тихо смотрел вниз, на неземную природу, которая с каждой секундой казалась всё живее, приятнее. Ему хотелось выйти и прикоснуться к зелёной траве, запустить руку в небесно-голубой ручей, коснуться пары белых лилий, что росли не только возле дворца, но и на лугах. Желание ощутить свободу вне этих стеклянных стен.       Наконец щёлканье ножниц стихло.       — Иди сюда, размер подгонять будем, — и снова возня с ножницами.       Бомгю сидел вновь нагим перед старшим, пока тот даже не обращал на это внимания, подрезая ткань понемногу, чтобы наверняка не промахнуться.       Уже через пару минут грудная клетка младшего была обмотана чёрным отрезом ткани, который, на удивление, вышел очень ровным и был завязан выделяющимся бантиком на груди. Он вновь натянул на себя свой наряд. Теперь на нём опять никаких лишних складок в области груди — прохладная ткань свободно струилась по телу.       С белых волос на плечи падали капли воды и катились вниз, оставляя за собой тёмные влажные следы.       Теперь оба просто сидели и молча грелись на тёплом солнце, проникающем сквозь купол, каждый думая о своём.       Радость Бома вновь сменилась пермаментной тревогой от того, что дальше ему придётся сидеть за одним столом с незнакомыми ему людьми. Точнее, даже не людьми, а Богами.       Союля он уже как великое существо не воспринимал, проведя с ним два дня. Теперь этот на вид строгий и опрятный мужчина ему казался просто приятным дядей, который много чего знал и с удовольствием бы поделился всеми своими знаниями с окружающими. Но может сделать это только сейчас с Гю, ведь другие спустя столько лет уже не хотят его слушать, устав от ежедневного потока новых знаний.

☩☩☩

      Солнце хоть и не садится, зато вечер приближается — что ощущается паникой на душе.       Союль еле как уговорил Бомгю переодеться, чтобы при встрече с Богами выглядеть как подобает, а не просто будто он только из кровати вылез.       В итоге теперь на юноше красивый белоснежный костюм, который висел на его тощем теле, но всё равно выглядел приличнее, чем простыня на голое тело.       Мир и Закон пришли одними из последних, хотя по часам старшего они оказались в Храме существа минута в минут.       И снова отсутствовал только один Бог. Здесь ведь даже гадать не нужно — разве это не очевидно? Конечно же, Чхве Ёнуджун вновь не удостоил их чести лицезреть его лично. Но, может, оно и к лучшему: одним скандалом и войной меньше.       Вокруг, прямо как во дворце Бога Мира, сотни дверей других приближённых, но стены здесь сделаны из какого-то тёмного дерева, покрытого лаком. Освещение исходило от двухъярусной люстры, которая висела в самом центре зала.       Оба сели в самом конце продолговатого прямоугольного стола, рядом с девочкой, которая Бому показалась странноватой. Взгляд у неё... безумный, если так можно сказать. Она на всех смотрела такими бешенными глазами, что становилось не по себе. Спокойной она выглядела только когда снова возвращала взгляд к какому-то мужчине, сидевшему напротив.       Выглядит такой молодой, но при этом очень интересной из-за количества шрамов у неё на лице. Интересно, под одеждой их ещё больше?       На Богине, будто на принцессе, раскошное белое платье — пышное, расшитое золотыми узорами и доходящее до самого пола, но почему-то всё пыльное и грязное. Корсет затянут туже некуда — слава богу, здесь ей дышать не нужно, или она бы уже давно умерла.       Во главе стола находились оба Владыки Небес. Один, как уже выяснилось, Ким Ёнсэн, Бог Жизни, сидел с лёгкой улыбкой на губах — точно такой же, какой одарил Бомгю при первой встрече. Второй же, пока что безымянный, был явно недоволен: это очень хорошо читалось по его лицу. Но всё равно молчал, не удостаивая вглядом никого из присутствующих — даже второго Владыку.       — Мой милый Хён Со Юль, не побоюсь проявить наглость, но как же так вышло, что я сейчас могу наблюдать то, что мой новоиспечённый Бог зачаровал сам себя под оружие — да ещё и весьма сильно переменился внешне? — внезапно заговорил Жизнь, обращаясь на прямую к Закону и своей громкой репликой затыкая перешёптывания других.       Гю весьма выделялся и был почти бельмом в глазу. Все вокруг были такими цветными, яркими, выражающими стиль, эмоции, чувства, а он на фоне тёмных стен храма кажется совсем крошечным и бесцветным. Под чужими пристальными взглядами юноша только сильнее сжался от неловкости.       Союль даже произнести ничего не успел, как дверь в храм распахнулась от удара с ноги. Опять же гадать долго не нужно, чтобы понять, кто же к ним явился. Сам Война — собственной персоной, с мечом на перевес, взглядом змеи, в блестящих доспехах и с гордо вздёрнутым подбородком.       Наконец-то Бомгю разгледел его чуть ближе. Красивый мужчина, примерно одного с ним роста, хотя юноша и казался намного меньше. Черноволосовый, стриженный «по-столичному». Тело скрыто металлом брони, но огромный меч на плече он держит с такой лёгкостью, что можно точно сказать: за тысячелетия войн телосложение его было невероятно крепким. С одной стороны, он вызывает лишь отвращение своими поступками, а с другой — восхищение таким ярким проявлением бунта.       — А с какого хрена мы сидим как попало? Ещё и это чучело на моё место усадили, — Ён презрительно отозвался о Боге, который находился рядом со вторым Владыкой Небес.       Мужчину это явно задело — это читалось в его разгневанном взгляде. Но он решил тактично промолчать, не желая портить очередной ужин их вечными спорами.       Все будто по команде встали, отчего и Бомгю подскочил на ноги, не совсем понимающий, о каком порядке вообще идёт речь.       — И вправду. Ах, как давно мы так все вместе не собирались! Даже традиции свои позабыли. Ну же: во главе стола сижу я с моим братом, Богом Смерти; следующие — наши первые дети, затем — наши доверенный, и уже после них — попарно Боги, — речь Ёнсэна звучала театрально, но при этом так ласково, что даже странные звуки, срывающиеся с его рта, казались уместными — больше дополняющими его неземной вид, чем перегружающими его.       Все начали внезапно пересаживаться, а Бом так и не понял, куда ему нужно. В конце стола все места уже заняли; около Смерти сидел Джун, напротив него — никого. Это единственный свободный стул, но всё же Гю колебался, не осмеливаясь подойти ближе.       Он хоть и не очень понимал, какую роль играли Владыки Небес, но точно осознавал, что это уважаемые всеми, за исключением, конечно, Ёнджуна, Божества. Немного потупившись у края стола, Мир всё же решился подойти — даже если ему там не место, рядом с Жизнью. Сопротивления он не встретил, но и не чувствовал, что всё сделал правильно. Присутствовало ощущение, словно ему здесь не место. Возможно, потому, что он совершенно не знает этих людей. А может быть, из-за взгляда Войны, который глядел так холодно, будто насквозь, — от этого по коже бегали мурашки.       — Весьма глупо собирать Небеса только ради одного единственного Бога, который даже пискнуть не может, чтобы признаки жизни подать, — язвительно произнёс Ёнджун, нарушая взаимное молчание всех существ в округе.       Даже после такого возмутительного комментария никто не заговорил. Та странная девушка была явно ужасно увлечена другим мужчиной за столом; женщина напротив Союля смотрела на него с явным недовольством, с обвинением в чём-то; остальные также переглядывались, но хранили молчание.       Бомгю же не смотрел ни на кого. В его голове лишь крутились мысли о том, что ему хочется поскорее сбежать отсюда, бесследно исчезнуть — всё что угодно, лишь бы не чувствовать чужой сверлящий вгляд на себе, который угнетал хуже любого грубого слова.       — Мои дорогие дети, я ведь вас не просто так позвал, а чтобы поприветствовать нашего нового Бога Мира, чей титул пустовал столько веков, что даже наши умнейшие счетоводы не сосчитают при переписи истории Небес. Не молчите так, будто это самый обычный наш ужин, — вновь начал говорить Жизнь, попутно приобнимая сидящего рядом Бомгю за плечи и стискивая в полуобъятиях, хотя на лице второго отражалась явная неприязнь к такой внезапной коммуникации.       И всё завертелось, закрутилось. Боги, словно с цепи сорвавшиеся, вдруг повеселели, разболтавшись между собой. Они начали показывать своему младшенькому ритуалы; перед глазами мелькали разные цвета божественной сущности, за которыми юноша следить не успевал. Они перебивали друг друга, давя на него шумом своих голосов, спорами, желаниями, требованиями.       Внезапно раздался громкий звон тарелок, после которого все замолчали и вернулись на свои места. Встал Бог Смерти, Чан Хёну.       — Боже, рты заткните уже. Кролика несчастного окружили как достояние общественности. От вашего шума даже Хёну среагировал, — неуважение сочилось из каждого слова Войны.       К Владыке он обращался просто по имени, Бомгю с какого-то времени обозвал кроликом, Богам приказал немедленно замолчать. Удивительно, что он вообще ещё ни с кем не подрался. Обычно такие люди и являются зачинщиками конфликтов.       Но остальные даже на него не среагировали: для них это было обыкновенной частью любого собрания — будь то просто ежегодной ужин на день вознесения кого-нибудь или срочный созыв Небес, конечно же, из-за очередной выходки Ёнджуна. Никто другой не творил ничего страшного, а он выделялся чуть ли не ежедневно.       В конечном итоге спорить никто не стал: все в гробовой тишине приступили к еде.       Бомгю так и не смог запихнуть в себя ни куска. Рядом сидел Союль — судя по предыдущим словам Ёнсэна, он был одним из доверенных. Юноша вновь поймал на себе взгляд той странной девушки, которая теперь не переставала ёрзать и что-то шептать Богу рядом. Тот тоже не ел от слова совсем: сосредоточенно слушал её и сверлил взглядом колонну позади Богини перед ним.       Все снова были заняты чем-то своим, в то время как виновник торжества, судя по его выражению лица, давно потерял связь с этим миром. Закон рядом то и дело пихал его в бок, но не помогало это от слова совсем. Гю потерялся в себе так глубоко, что из этого состояния мог выйти только он сам. Как? Этот вопрос уже намного тяжелее.       — Вопрос один у меня назрел. Уж больно интересно, кем ты был в прошлом? — внезапно заговорила достаточно громко, чтобы слышали все, женщина, сидевшая напротив Союля.       Старший уже хотел вмешаться, вступиться за своего подопечного, но она грубо прервала его, заявив, что ответить должен сам Бомгю. А тот лишь сидел тихо, тупя взгляд в тарелку с едой.       Его угнетали взгляды — они казались насмешливыми, стремящимися ранить как можно глубже, сильнее, вывернуть душу. Он помнил себя, своё прошлое. За прошедшее время воспоминания успели проясниться даже о дне вознесения, но говорить об этом желания не было. Как можно говорить чужим людям о себе, если сам считаешь себя убийцей? Им этого явно пока не нужно знать.       Гю так и не ответил, как вдруг Владыка Небес, сидящий рядом, внезапно подхватил его под плечо, ласково что-то говоря и уводя. Последнее, что юноша увидел, — это подозрительные взгляды Ёнджуна и Союля, задержанные на Ёнсэне. Почему? С ним что-то не так? Но разве они могут своего создателя окидывать таким презрительным взглядом?       — Пойдём, милый, я тебе покажу Храм Существа, — секунды пройти не успело, как Мир уже был уведён Жизнью в какие-то тёмные коридоры здания.       Единственным источником света был сам младший, от которого так и исходило голубое сияние божественной сущности. Не удержавшись, Ёнсэн всё же пошутил про лампочку, только вот поймал на себе он лишь недовольный взгляд, который прямо говорил, что это самое очевидное из того, с чем его можно сравнить.       Молчание между ними было слишком неловким, гнетущим. Коридор с каждым шагом всё темнее. Внезапно старший остановился и повернулся лицом к тёмной стене. Яркий свет прорезался сквозь открывающуюся дверь, ослепляя и заставляя щурить глаза.       За ней ничего примечательного: какая-то статуя, неизвестно кому посвещённая; вокруг на стенах — картины красоты необыкновенной. Позади каменного силуэта — два больших окна без штор, отчего здесь и было настолько светло.       Да, красиво до такой степени, что невольно срывается восхищённый вздох. Только вот для Бомгю это ничего не значит.       Он не знает, чья это статуя, кто изображён на восьми небольших картинах, почему его сюда привели, что значит надпись «Навечно жив и неувечен» на постаменте. Наверное, это печально. Но ему самому так стыдно, что он ничего не чувствует, что при любом вопросе хочется выразить просто поддельное почтение, которого проявлять по доброй воле Мир не желает сейчас.       — Это бывший Бог Мира, Пхён Суджин. Союль, скорее всего, говорил тебе уже о нём. Он любит о прошлом поболтать, — и снова бессмысленные разговоры, которые тянулись на протяжении всего дня.       Только если с Союлем они были приятными, более семейными, то с Жизнью они казались такими тяготными, перегруженным излишней вежливостью и ласковыми словами — фальшивыми. И было то, отчего Гю хотелось просто сбежать.       Его прикосновения... Он постоянно трогал младшего невзначай, делая вид, что не специально, но Бомгю всё замечал. Каждое касание плечом плеча, или то, как его волосы поправляли — заправляя за ухо или откидывая полностью назад, а затем рассчёсывая пальцами. Каждое из них выводило из себя, но внешне Мир старался сохранять стоическое выражение лица, будто всё в порядке и он просто внимательно слушает ту же информацию, что и от Закона, только чересчур приукрашенную и лишённую живости.       Наконец монолог Ёнсэна прервал Хёну, которого новый Бог явно не ждал, но очень нуждался в нём. На лице Жизни отразилась непонятная эмоция. Его губы поджались, а глаза полуприкрылись — но это тяжело назвать злостью. Это выражение лица скорее говорило: «Какого чёрта ты здесь забыл?».       Смерть лишь закатил глаза в ответ на это, не проявляя явного недовольства, но также едва заметно отвечая.       — Там Ёнджун буянит. Назад вернитесь, — наконец-то заговорил вторгшийся, а затем просто ушёл, даже не став ждать тех, за кем пришёл и так бесстыдно их прервал.       Бомгю поспешил за ним, и Ёнсэн, конечно же, сразу пошёл следом. Шли они в гнетущей тишине. Мир посередине был зажат между двумя Владыками Небес. Хёну шёл с гордо поднятой головой и даже взглядом не удостоил своего брата, а второй сосредоточился как раз-таки полностью на Смерти, считывая его неествественное поведение.       Обычно он не делал так. Если требовалось, он и сам мог остановить Войну без проблем, но сегодня почему-то пошёл за Жизнью и вернул его с Миром обратно в общий зал.       Ёнсэн нахмурился, замечая, что Джун вообще сам с собой пьёт вино, уже явно находясь на веселе и смеясь от души из-за своих слов. Хёну на это лишь пожал плечами, делая вид, что он тут вообще не причём — и просто пока они шли, разгульный сын уже успел успокоиться, пропустив пару бокалов, заполненных до краёв.       Союль рядом молчал, поглащая из-за стресса такое количество еды, какое в нормального человека не влезет никогда в жизни. И в чём смысл? Есть просто ради того, чтобы есть?       Разве не в этом суть Богов — что они далеки от людей, не нуждаются во всех их пристрастиях и могут вершить их судьбы? А в итоге... просто сборище глупых людей, среди которых достойно справляется со своей задачей один лишь Ёнджун, которого все осуждают.       Он соответствует своей роли: веками устраивает войны на Земле и Небесах, безжалостно убивает людей и свергает Богов. А остальные что?       Прямо сейчас они выглядят просто как сборище дураков. Вот та самая девушка в белом платье лезет рукой в салат, а там мужчина уже настолько напился, что сидит, положив голову на стол и что-то бормоча себе под нос.       Возможно, не стоит их судить лишь по этому эпизоду, но другого впечатления у Бомгю нет. Из одного дурдома попал в другой, который изначально выглядел как спасение. Куда бежать? К кому обращаться? Головная боль. Остаётся только тихо смириться со своим разочарованием.       Чья-то рука ложится на плечо — холодная настолько, что ощущается даже сквозь ткань. Мир поднял взгляд, понимая, что это снова Ёнсэн. Он держит что-то во второй руке и протягивает с снисходительной улыбкой. Снова щурит глаза, но выглядит от этого не добрее, а пугающе.       — Видишь? Они не на твоей стороне, — тёплый шёпот согревает ухо.       В сложенные вместе раскрытые ладони падает небольшой ножик. Самый обычный, нож-бабочка, серебристый, умещается в ладонь. Идеальный, чтобы убить кого-нибудь. А следом прилетает и салфетка, вероятно, взятая со стола, на которой написано простым карандашом: «Она не на твоей стороне».       Руки мелко дрожат, стискивая нож между пальцев, пока записка упала на коленки, закрытые тканью. Левый глаз трижды дёрнулся, а губы растянулись в нервной, защитной улыбке.       Никто не успел среагировать, когда Бом молча поднялся со своего места и просто убежал, попутно сталкиваясь с несчастной приближённой, которая просто перемещалась по храму.       Салфетка так и осталась валяться на полу, как и получатель, чьё тело валялось на полу собственного дворца. А нож-бабочка всё также лежал на ладони, мокрый от пота. Глаза полузакрыты, руки всё также дрожат. Слёз нет, будто ничего только что не произошло.       И вот, он снова в купальне, только теперь в одежде. Из раза в раз Гю повторяет одно и то же: погружает голову под воду. Странный способ выбить из себя воспоминания, но, видимо, для него вполне рабочий.       Ножик плавал где-то рядом на поверхности тёплой воды, которая прямо сейчас казалась ледяной из-за стресса и самоутопления. Пальцы зарылись в собственный влажные снежные волосы, оттягивая их назад. Дыхание тяжёлое настолько, что разносится по всей купальне, почти отражаясь эхом от резных стен. В глазах лишь сплошное безумие.       Почему? Зачем прямо сейчас себя топить? Что такого в этой фразе? Зачем?       — Бомгю! — раздался испуганный зов Союля, который, запыхавшись, стоял у самого края, уперев руки в колени, тяжело дыша и глядя на белоснежное пятно посреди воды. Оно склонилось над своим отражением, в душе умирая от неизвестного чувства, которое не даёт дышать, не позволяет сказать ни слова, не хочет, чтобы младший открыл душу, сказав о том, что вообще только что произошёл.       Все Боги после произошедшего попросту разошлись, не понимая ничего. Ёнсэн же всё так же улыбался, словно довольный собой. Ёнджун перед уходом кинул на него снова подозрительный взгляд, а затем просто вернулся в свою крепость, оставляя Владык Небес наедине.       Что было за закрытыми дверьми, уже никому не известно — даже приближённым, что живут в том храме.       Закон еле-как отдёргивает Бомгю, когда тот в очередной раз погружается под воду, намеренно выдыхая весь воздух из лёгких. Мир лишь прерывисто дышит, обнимая самого себя и не отрывая взгляда от собственного отражения.       — Открой воспоминания. Просто дай мне посмотреть, почему ты так отреагировал. Я хочу понять. Какого чёрта... — у Союля в голове и самого уже целые вселенные мешались.       Вдруг Бомгю убил кого-то? Или его кто-то убить пытался? А может, у него похожий нож был и его украли? Вопросов много. Но Гю ответить не в состоянии. Его всего трясёт, а слова больше похожи на кашу — потому что Закон прямо сейчас ни единого слова не понимает.       Мужчина сам залез в воду, вставая перед лицом младшего. Обхватив руками щёки Мира, Союль приподнял его голову, заставляя встретиться с ним взглядом. Он мог бы вполне и без разрешения проникнуть в голову подопечного и увидеть всё, что ему нужно, но из уважения он этого не делал, пытаясь добиться того, чтобы тот добровольно открылся, позволил взглянуть на свою жизнь.       Но ответа не последовало. Бомгю свалился без сознания прямо на Закона, так и не дав согласие порыться в его и без того перегруженной голове.       Старший без промедлений подхватил его под подмышки, отчего чужая бессознательная голова теперь покоилась у него на груди, оставляя на безупречном, привычном для Союля костюме мокрый след.       Вопросов много. Ответы? Не получены.       День закончен успешно. Закон только больше озадачен, хотя ему казалось до этого, что он всё понял — кроме случая в библиотеке.