Может быть, у нас все получится.

Дверь захлопнулась с тихим, но оглушающим щелчком. Я прислонился к ней спиной, выронив на пол ключи. Руки дрожали. В ушах стоял оглушительный грохот собственного сердца, заглушающий всё — шум из соседней комнаты, гул вентиляции, голос Андрея за дверью. «Я.. понял. Не буду мешать». Его голос. Сначала такой живой, с легкой, знакомой хрипотцой, а в конце — плоский, выгоревший. Как пепел. Я съехал по двери на пол, вжав голову в колени. В комнате пахло мной, пылью и тлением. Совсем не так, как вчера. Вчера пахло им. Его одеколоном, потом, чем-то острым и пьянящим, что было только его. А еще пылью из той проклятой кладовки. «Тише». Этот шепот обжигал изнутри, как раскаленная сталь. Его руки на моих плечах, жесткие, не оставляющие выбора. И мое собственное тело, которое не сопротивлялось, а предательски откликалось, жаждало этого напора, этой боли, этого полного уничтожения. «Я был не готов.» «Нет, это ложь. Отчаянная, трусливая попытка оправдаться.» Я был готов. Я хотел этого с того самого дня, когда впервые увидел его в кабинете Студсовета — развалявшегося на стуле, такого уверенного, такого недосягаемого. Я строил из себя дерзкого, наглого, почти ровню, чтобы скрыть это — колотящееся сердце первокурсника, который готов был на всё, лишь бы он хоть раз посмотрел на него по-настоящему. И он посмотрел. На вечеринке. Его взгляд был таким же жгучим, как его прикосновения. А потом, в кладовке... это был не просто секс. Это было землетрясение. Он не просто занялся со мной сексом. Он разобрал меня по косточкам, посмотрел на самое дно и оставил там — голого, дрожащего, совершенно сломленного. А потом уснул. Его дыхание было ровным. А я лежал рядом и не мог дышать. Весь мир сузился до этого пыльного угла, до запаха его кожи и до вселенского, животного ужаса. Что теперь? Что будет утром? Он проснется, посмотрит на меня и.. что? Увидит эту жалкую, прилипшую к нему тварь? Первокурсника, который не умеет контролировать свои чувства? Он, Андрей Гурин, который всех строит, ко всему относится с насмешкой... он нуждается в этом? В этом комке нервов, который я из себя представлял? Страх был густым, черным и физическим. Он сжимал горло, не давая дышать. И тогда родился План. Единственно верный, безупречный в своей трусости План. Исчезнуть. Сделать вид, что ничего не было. Что это была случайность, ошибка, которую лучше забыть. Отгородиться стеной. Ледяной, непробиваемой. Утром, услышав его шаги в коридоре, я едва не выдавил легкие, пытаясь дышать тише. А потом — его стук. Его голос. И мне пришлось открыть. И увидеть его лицо — еще не успевшее нахмуриться, с остатками той самой, кладовочной, ночной мягкости. И я убил ее. Одним взглядом. Одним ледяным «Что?». Я видел, как гаснут его глаза. Как трескается что-то внутри. И это было больно. Больнее, чем я мог предположить. Но это была знакомая боль — боль от контроля, от того, что я все делаю «правильно», чтобы защитить себя. Но План дал сбой. Он оказался сильнее. Его молчаливая боль оказалась страшнее моего страха. Я не мог дышать, зная, что он там, за стеной, смотрит в потолок и.. ненавидит меня. Я не мог есть, зная, что он, наверное, не ест тоже. И тогда родился План Б. Еще более идиотский и трусливый. Я решил... смягчить границы. Не подпускать близко, но и не отталкивать совсем. Стать нейтральным. Вежливым. Как сосед. Как случайный знакомый. «Держи, кажется, это то, что тебе нужно». «Кстати, у тебя на футболке... капля кофе». Каждая такая фраза выжигала меня изнутри. Я видел, как он напрягается, как не понимает, как сбит с толку. И мне было за это так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Но я не мог остановиться. Потому что иначе пришлось бы выбирать — либо подойти и сказать ПРАВДУ, либо окончательно исчезнуть. А на правду у меня не хватало духа, а на исчезновение — сил. Сегодня в библиотеке... когда я протянул ему ту книгу... он посмотрел на меня. Не сквозь меня, а прямо в глаза. И в его взгляде была не злость. Там была усталость. Такая глубокая, бездонная усталость. И я все понял. Я не защищаюсь. Я мучаю его. Своим страхом, своей нерешительностью, этой дурацкой, жалкой игрой в нейтралитет. Я сижу на полу в своей комнате, в той самой, где он проспал ту ночь, и понимаю, что зашел в тупик. Стена, которую я выстроил, давит не на него, а на меня. И скоро я просто задохнусь. Нужно что-то делать. Но что? Подойти и сказать... что? «Прости, я испугался»? Звучит как насмешка. «Давай попробуем еще раз»? А если я снова испугаюсь? Если снова брошу его, нанеся еще более страшную рану? Я закрываю глаза, и передо мной снова возникает его лицо. Не то, холодное и обиженное у моей двери. А то, ночное, в полосе света из-под двери кладовки — властное, сильное, настоящее. И я понимаю, что боюсь не его. Я боюсь себя. Того, что я могу сломаться под тяжестью этих чувств. Того, что я не буду ему ровней. Но продолжать вот это... это уже не вариант. Это трусость, граничащая с жестокостью. Завтра. Завтра я что-нибудь придумаю. Я должен. Потому что иначе мы оба сгнием заживо по разные стороны этой стены. «Идиот. Полный идиот.» Я выскочил из дверей института и глотнул холодного осеннего воздуха, но он не помог прочистить сознание. В жилах все еще горел адреналин от той дурацкой перепалки. Мы столкнулись с Васей буквально в двух шагах от главного входа, где он кого-то ждал. Сначала он просто не заметил меня, уткнувшись в телефон. Но когда наши взгляды встретились, его лицо исказилось. Не насмешка, не подколка — чистая, неподдельная ненависть. — А, — он смерил меня ледяным взглядом с ног до головы. — Призрак объявился. Я попытался пройти мимо, стиснув зубы. Но Вася, видимо, решил, что может безнаказанно травить. — Что, не узнаю? — его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Или думаешь, если сделаешь вид, что ничего не было, то все и правда исчезнет? Что-то во мне щелкнуло. Глупая, детская обида, смешанная с виной и злостью — в основном на себя — вырвалась наружу. — А тебе какое дело, Шипков? — я резко развернулся к нему. — Завидуешь, что он со мной время проводил, а тебя на вторых ролях держал? Таскал тележки, как мальчик на побегушках? Отстань. — Отстать? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что я почувствовал, как краснею. - Ты знаешь, как он выглядел после того, как ты с ним «поиграл»? Как ты его... сломал? Слово «сломал» повисло, между нами, тяжелое и уродливое. Мое собственное предательство подступило комком к горлу. — Я не... Это не твое дело. — выдавил я, чувствуя, как слабею. — Не мое дело? — Вася покачал головой, и в его глазах внезапно не осталось злости, только усталая, тяжелая правда. «Я его друг. Три года. С самого первого курса. И я.. — он замолчал, подбирая слова. — Я всегда был рядом. Помогал, таскал эти дурацкие тележки, слушал, подкалывал... И знаешь, что самое идиотское? Я всегда надеялся, что однажды он посмотрит на меня и увидит не просто Васю, не «старину Шипкова», а.. кого-то большего. Признание повисло в воздухе, оглушительное и неожиданное. Я замер, не в силах вымолвить ни слова. — А потом появился ты, — Вася с горечью усмехнулся. — Своим наглым хайпом и карими глазами. И он... он увидел тебя сразу. С первой же секунды. Как будто я все эти три года был просто фоном, декорацией. А ты — главным героем Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было ненависти. Была боль. Такая же глубокая, как моя. — И я тебя ненавидел за это, — тихо сказал он. — Не только за то, что ты его обидел. А за то, что ты получил то, о чем я даже мечтать боялся, и так легко, так просто... и так же легко выбросил. Как какую-то ненужную вещь. — Вася, я.. — я попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Что я мог сказать? «Извини, что я тот, кого он выбрал»? — Я смирился, — перебил он меня, выдохнув. Его плечи опустились, как будто он сбросил с них огромный груз. — С тем, что он выбрал тебя. Видит в тебе того самого человека. Так что, ради всего святого... — его голос снова стал твердым, но теперь в нем была не злоба, а отчаянная просьба. — Если ты хоть каплю его ценишь... не губи это. Не играй с ним в эти дурацкие игры. Он не игрушка. Он... он этого не заслужил. Ни от тебя, ни от меня. Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошел прочь, оставив меня стоять на тротуаре с этой новой, оглушительной правдой. «Я не просто обидел Андрея. Я растоптал чью-то трехлетнюю надежду. Я был тем, кому безвозмездно отдали сокровище, а я плюнул на него.» Слова Васи смешались с моими собственными мыслями, гоняя меня по кругу. Теперь мой страх казался таким мелким, таким эгоистичным на фоне его тихого, горького принятия. «Иди к нему. Объяснись.» «Нет. Ты недостоин.» «Исчезни.» «Но разве это честно? По отношению к Андрею? К Васе, который смирился? К самому себе?» Спортзал. Мысль пришла внезапно. Андрей должен быть там. Теперь я бежал не просто за ответом или чтобы унять свою совесть. Я бежал, потому что был должен. Должен Андрею — честностью. Должен Васе — тем, чтобы не растоптать его жертву своим малодушием. И должен себе — перестать быть трусом. Я развернулся и почти побежал обратно, к институту. Сердце колотилось где-то в горле. Я был напуган до смерти. Но впервые я бежал не просто к нему. Я бежал становиться тем человеком, которого, возможно, во мне разглядели они оба. Воздух в спортзале был спертым и густым, пах потом и старым деревом. Глухие, ритмичные удары по груше — не яростные, а уставшие — отбивали такт мыслям Андрея. Он не выбивал злость. Он пытался загнать на место расползающуюся внутри пустоту. Он почувствовал его раньше, чем услышал. Шум шагов, едва различимый, и тишина, ставшая еще громче. Андрей поймал раскачивающуюся грушу и, не оборачиваясь, замер. Сердце болезненно сжалось. Он знал. — Андрей.